Адаптация

Каждому человеку хоть раз в жизни приходилось пройти сквозь боль. Смерть собачки, удар пальцем о тумбочку, попадание в постапокалипсис с последующим застряванием там на тридцать лет — для каждого своя. Вообще-то, Пятый был в полной уверенности, что после всех тех мучений, что он испытал ради спасения семьи мира, такой пустяк, как опустевшая н-ная кружка кофе не доведёт его до слёз. Но у судьбы были другие планы, поэтому Пятый сидел на кухне и ждал пока закипит чайник, чтобы заварить себе этот отвратительный растворимый кофе из пакетика, просто потому что в их доме-особняке по-прежнему не водилось нормального кофе, и плакал. Ведь, чтобы оно появилось, надо было сходить в магазин, или, на худой конец, попросить об этом кого-нибудь из родственников. Но после возвращения Пятый только и успел переместиться к себе в комнату, чтобы забыться сладким сном. На пару суток. А когда он проснулся, умылся и, ну, в принципе привёл себя в порядок после пары недель разных апокалипсисов, то обнаружил, что особняк уже опустел и все сиблинги разъехались кто куда зализывать раны. На самом деле, Пятый не особо расстроился по этому поводу — перебесятся, вспомнят прошлую жизнь, и снова приедут, на этот раз, чтобы намеренно потрепать друг другу нервы. Однако какие бы доводы он не приводил и сколько бы вариантов не просчитывал — осадок-то остался. Он рисковал всем, только чтобы они ни в чём не нуждались и, ну знаете, просто жили, а его глупая семья не могла подождать пару — ну три, — дня, пока он не придёт в себя, просто чтобы хотя бы спасибо сказать. Ладно, про спасибо он загнул. Ему было бы достаточно того, что, проснувшись от кошмара, он спустится вниз и просто посмотрит на них. Но он проснулся в пустом и холодном особняке, а из признаков того, что его семья всё-таки жива — только записка на журнальном столике: «с добрым утром, надеемся, что тебе хорошо спалось». Пятый не знал, пассивная ли это агрессия или реальная забота, но, вспоминая о своих прошлых ошибках, больше склонялся к первому. Тогда он ещё немного постоял с этой запиской, совершенно не зная, что теперь делать. С одной стороны, рядом на столике лежала пара крупных купюр, что логически отсылало на мысль о покупке кофе. Ну и еды, конечно. А с другой, что делать-то? Он ведь остановил апокалипсис, как давно мечтал. Правда, на него не снизошло озарение, фанфары нигде не пели (разве что в голове от переизбытка сна), да и мир по-прежнему двигался в своём темпе. Люди шли на работу, люди работали, люди шли домой, люди жили и не знали о том, что, вообще-то, они должны были умереть. Но не умерли, потому что вот — на немного потрёпанном диване сидит много потрёпанный мальчик, который, вообще-то, дед. Он вернулся немыслимыми путями из ямы, в которую сам же и упал, просто чтобы предотвратить апокалипсис. А вы да, и дальше идите на свои работы и живите, ничего не зная. На это ведь на это и был расчет, да? Но в голове не укладывается, ни тогда, ни сейчас, что теперь он может также жить. Как и все. Может взять скейтборд и научиться кататься, как любые нормальные мальчики его возраста. Может пойти работать, как любой нормальный взрослый его возраста. Может учиться. Не сам, а вместе с учителем и целым классом. А может поступить в университет с помощью экстерна. Только разве теперь надо? В общем и целом, рассуждения о будущем вводило в состояние какой-то тоски, а у Пятого голова так-то болела, потому что он, кажется, отоспался не только за те недели беспробудного кошмара, но и в принципе за все 45 лет своего существования вне дома. И настроение у него было на отметке в минус сто, потому что кофе в этом доме не водится, а купить его в отсутствии главного кофемана, никто и не додумался. Или додумался? Пятый на кухне ещё не был. Да и разве там не должно лежать то пойло, которое Клаус упорно выдавал за кофе и наливал по утрам? Переместившись на кухню, Пятый стал рыться по ящикам. Кофе всё-таки нигде не было. Даже та похлёбка закончилась. Видимо, его сиблинги решили выпить чего покрепче после напряжённых событий — сейчас на полке стояла лишь пустая банка, на самом донышке которой было пара зёрен. Мальчик вздохнул, поставил банку на пол — мусорки-то не было, — и пошёл к холодильнику. Если окажется, что его ещё и едой обделили, то он смело может подавать заявления в органы опеки. Не то, чтобы ему это было действительно нужно, но, представляя реакцию своих родных на то, как он будет жаловаться «дяденьке полицейскому» на то, что его «любимые братики и сестрёнки ушли и не оставили ничего покушать», становилось смешно. Или смешно было из-за отсутствия дневной нормы кофеина в крови? Не понятно, но пока что такое состояние Пятому нравилось. Ещё нравилось то, что это самое состояние никто из «братиков и сестрёнок» не застанет, потому что тогда бы ему не нравилось. А так, за неимением других источников жизненной капли тупизма в его прагматической деятельности, можно и самому немного пошутить. Холодильник оказался не пуст. Там была протухшая коробка молока и палка колбасы. Съеденная больше, чем на половину. Уже что-то. Учитывая своё прошлое, он мог бы на этом прожить недели две, прежде чем появилась бы необходимость охоты. Но, поскольку апокалипсиса, ну вот точно-точно, не будет, Пятому не обязательно выживать. Поэтому он сейчас, как большой мальчик, пойдёт и повзаимодействует с обществом. Чтобы, когда его семья вернулась, было что рассказать. Ну, или не было. О таком он бы и под страхом смертной казни не рассказал, чего уж тут.

***

Кстати, происходили эти события недели две назад. Или даже больше, Пятый немного выпал из жизни, после знакомства с интернетом. Он тогда купил себе какой-то еды (хотя она и состояла из чипсов и прочих снеков, Пятый справедливо полагал, что это еда), кофе (пару мешков или даже больше) и справочник по обустройству и знакомству с компьютерами для чайников (заниматься чем-то всё же надо). А вот его семья по-прежнему не вернулась и была непонятно где. Нет, ему звонили, даже, можно сказать, часто. Эллисон, например, сейчас судилась с Патриком. Лютер искал работу, как и Диего. Причём, по их рассказам, искали они в разных местах, но, почему-то всегда сталкивались, из-за чего сначала радовались встрече, а потом ругались. Ну, у них всегда так, и Пятый был спокоен. Его немного напрягало отсутствие Клауса и каких-либо новостей о нём, но Ваня сказала, что Клаус должен с чем-то там разобраться и к нему пока лучше не лезть. Пятый, который в тот момент уже знал пару мест, где Клаус обитал раньше, только вздохнул и пообещал, что лезть не будет. Ваня ему почти поверила, но всё равно понадеялась на то, что он никого не убил и вообще молодец. И вот тут Номер Пять улыбнулся, потому что «присмерти» — это не «мёртв», так что он очень даже молодец. Ваня на это только вздохнула и сказала, что почти разобралась со своими делами и, скорее всего, сможет приехать даже раньше, чем надеялась. Это было неделю назад. В этот раз он даже считал. В любом случае, Пятый был в полном порядке: у него была еда, вода и куча развлечений. Правда еда была вся полностью вредная, вода была кофе, а из развлечений сначала попытки совладать с ноутбуком Эллисон, которая его ему оставила, видимо, по доброте душевной, а потом попытки занять себя. Начиналось всё с научно-познавательных видеороликов, продолжалось непонятными пятиминутными видео с ютуба, а закончилось на нетфликсе. Цепочка замкнулась три дня назад, а оборвалась пару минут назад, когда глупый сериал про подростков закончился, как и кофе в гигантской кружке-супнице. Тогда Пятый лишь вздохнул, вылез из груды одеял и мусора, еле как встал с кровати и, шатаясь, побрёл на кухню. Наверное, было бы лучше телепортироваться, но у него, во-первых, не было сил или желания делать что-либо, кроме заварки кофе. А во-вторых, он вспомнил об этом уже на самой кухне, когда нажал на кнопку включения чайника и достал предпоследний пакетик с кофе. Он положил пакетик на стол, рядом с кружкой, и сел на стул. Спина нещадно болела, как и всё тело. В голове была абсолютная пустота, а пальцы вовсю издевались над кутикулами. Руки потянулись к кружке, Пятый опустил взгляд на неё. Зачем он её взял? Мысли понеслись с бешеной скоростью. Вот воспоминание из той его жизни, которая, казалась, была закрыта не просто под замком, но ещё и под землёй в бункере — он, тогда действительно 13-ти летний мальчишка, сидит тут, на этой же самой кухне, и подкалывает Лютера. Диего тогда подкалывать было не так интересно, а вот Лютер — другое дело. Он сидит прямо на столе и наслаждается тем, что Первого так сильно раздражает его поведение. Наглая ухмылка, надменный взгляд, расслабленная поза. Впереди у него завтрак в компании семьи, день тренировок, а вечером можно и к Ване заскочить, послушать скрипку. А вот он, снова стоит на этой кухне. Только теперь это не кухня, а развалины, и находиться тут опасно. Он совсем один во всём мире, но это пока ещё не дошло до ошеломлённого мозга. Вся одежда в пыли и грязи, руки дрожат, губ почти не видно на лице, даже волосы словно потеряли свой цвет, потонув в окружающем пепле. И только зарёванные глаза ярко горят, осмысливая ситуацию. Впереди его ждёт Ад на Земле. Опять эта же кухня. Он стоит перед своей семьёй. Перед теми, кого, оказывается, боялся потерять. Он с самоуверенным видом вещает о прошлом-будущем. Для них — будущее, для него — уже прошлое. Он перед ними снова самоуверенный мальчишка, который словно и не исчезал. Это только потом они заметят всё то, что выдаёт в нём старика: возросшее безумие, иногда подрагивающие руки и взгляд в душу. Точно не тот же взгляд, который был семнадцать лет назад. Впереди — выматывающие недели бесконечных попыток остановить апокалипсис. И вот, настоящее. Он сидит на кухне, весь сгорбленный, и вертит в руках грязную супницу, в которую наливает кофе. Волосы в полнейшем беспорядке, как и вся одежда, потому что в душ-то он так и не сходил после первого (и последнего) похода в магазин. Кожа бледная, губы потрескавшиеся. Под глазами привычные синяки, а в глазах — слёзы, что уже катятся по лицу. Пятый досадливо морщится: от него, мало того, что жутко воняет, так ещё теперь и сопли по всему лицу. — Какая гадость. — Голос хриплый и словно чужой: с последнего звонка по телефону прошла неделя, а говорить с самим собой вслух он не любил. Точнее, любил, но раньше у него была хотя бы Долорес, готовая выслушать. Впереди сплошная неизвестность и сил на то, чтобы что-то менять, нет от слова совсем. Хочется только налить себе уже — этот чёртов, — кофе и, совсем чуть-чуть, разгромить эту кухню. Кажется, словно во всём плохом, что когда-либо происходило, виновата только эта кухня. — Пятый? — Сначала Номер Пять хочет выкинуть кружку в сторону голоса. Потом перекреститься, потому что он, видимо, совсем с ума сошёл. А когда он оборачивается и замечает в проходе Клауса — обросшего, немного скинувшего, и явно пахнувшего почти так же плохо, как и сам Пятый, — хочется вскочить и убежать. Но, чайник закипает, Клаус бросает сумку на пол, и, спустя какую-то милисекнду, Номер Пять понимает — он в объятиях и не сможет никуда деться, так как Четвёртый вцепился в его помятую пижамную рубашку словно клещ, а перемещать двоих в планы не входило. Поэтому Пятый только выдыхает и расслабляет кулаки, позволяя синему свечению исчезнуть. Его не выпускают из объятий, пока Клаус жадно всматривается в лицо брата. После взгляд скользит по всему телу. — А я-то думал, что это у меня будет слезливая история. — Номер Четыре криво улыбается. В его глазах — океан выплаканных слёз, не меньше. До Пятого постепенно доходит, что Бена Клаус потерял недавно. Не тогда, вместе со всеми на похоронах. И не через книжку сестры в далёком будущем. Он потерял брата в одном из, казалось бы, бесконечных апокалипсисов, без права на восстановление. — Прости. — Слова совсем тихие, но даже от этого сиплого шёпота Клаус удивлённо выдыхает и давится всеми своими фразочками. — Я думал, что ты что-то там решал. Знаешь, — внезапно хочется рассказать брату всё-всё-всё и не важно, что будет после, — я ведь хотел пойти искать тебя. Ну, то есть, я проснулся, а вас — никого, представляешь, — нет. А потом мне звонит Эллисон и говорит, что вы разъехались. Ваня решила поменять оркестр, Диего и Лютер найти работу. Ну, Лютер найти работу решил относительно недавно, тогда он с Эллисон был. Он мне привет передавал, вот. Они кстати, с Эллисон были у Патрика. Ну, с Клэр. Ты же знаешь, да? Вот. А про тебя она молчала. Сказала, что ты был словно сам не свой, а потом, когда я позвонил, ты трубку не брал. Вот я и перепугался. Я-то думал, что, раз, — Пятый резко вздыхает, — раз Бен теперь не здесь, то… То и контролировать тебя будет некому. Это я сейчас понимаю, что Бен у тебя теперь уже как совесть. А тогда не понимал. Думал, что сорвёшься, не дай Бог. Хах, странно упоминать Бога, да?.. А я ведь тогда навестил парочку твоих. Поставщиков, так говорят, да? Они сначала ничего мне говорить не хотели, но потом сказали. Но ты не волнуйся! — Увидев, как расширились глаза Клауса, Пятый поспешно вскинул руки. — Я их не убивал. Никого-никого. Просто узнал, куда бы ты мог деться. Честно! Мне просто Ваня запретила. Ну, она сначала не запрещала, я просто подумал, что она бы запретила. А потом она правда запретила. Позвонила и запретила, словно чувствовала, что я собирался телепортироваться. Она сказала, что тебе нужно побыть одному. Взяла с меня обещание. Кстати! Я ведь в магазин сходил! То есть, я до этого ходил, но, ну… — Пятый. — Ну, то есть, сходил не так, чтобы как вор. Или типа того. А в смысле, что с деньгами и никому не угрожал и даже не кричал ни на кого… — Пятый, эй! — Клаус несильно потряс Пятого за плечи. Глаза, до этого словно покрытые дымкой и бегающие по кухне, остановились прямо на его лице. Выглядело это более чем жутко, но больше пугала такая охота Пятого поделиться абсолютно всем, кроме важного. — Что ты делал это время? — О-о-о… — Небольшая пауза, пока взгляд пытался сфокусироваться на брате. Пришлось даже пару раз моргнуть, прежде чем глаза перестали слезиться, а осмысленность вернулась. — Я разобрался с компьютером и смотрел нетфликс. — Четвёртый разочарованно выдохнул и Пятый, пожалуй впервые за долгие годы, почувствовал себя ребёнком. — Я не это имел в виду. — Когда брат захлопал глазами, Клаус пояснил: — Это, несомненно, здорово, но всё-таки, может ты мне расскажешь, что ты делал помимо просмотра нетфликса? Номер Пять ненадолго задумался. Он всё ещё плохо понимал, что имел в виду Четвертый и, честно говоря, плакать хотелось всё так же сильно. Ему срочно надо было собраться. — Давай попьём кофе? У меня как раз два пакетика есть. — Есть даже больше и, честно говоря, Клаусу стоило бы воспользоваться его добродушием, не каждый день Пятый предлагал кому-то свой кофе, добытый с таким трудом! Серьезно, та бабуля за кассой не должна была свой нос в проблемы чужих детей, которые почти на пенсии. — Нет. — Номер Пять снова моргнул. Возможно, у него слишком быстро стали сохнуть глаза из-за бессонных ночей, полных просмотра различных фильмов и сериалов. А возможно, ему следовало бы быть чуть более сосредоточенным на реальном мире, пока его не стали приводить в чувство пощечинами. — Пятый! Наконец-то, ты снова здесь. Итак, возвращаясь к теме, пока ты мне не расскажешь что делал, мы будем стоять так. В обнимку до конца наших дней. — Клаус преподнес руку ко рту, словно серьёзно о чём-то задумался. Пятый тоже задумался, но немного о другом. Провести остаток своей — сейчас действительно длинной, — жизни в обнимку со своими сиблингами… Звучит не то, чтобы слишком плохо. Конечно, это доставляло бы определенные неудобства, но они были бы. живы и вместе, ведь так? — Кста-ати говоря… А что ты ел всё это время? Мы оставляли тебе достаточно денег, но я рассчитывал, что кто-то вернётся пораньше. Уж не знаю, какие у тебя отношения с плитой, но, — он оглянулся на кухонный гарнитур, — судя по всему, прекрасные. Я думал, что она будет грязнее. — Я… Я смотрел нетфликс. Всё это время. Ещё ютуб. И новости. Я не помню точно, но я вставал с кровати, хотя, чаще всего, это были либо походы в туалет, либо до телефона. — Видя, как на лице брата проступает возмущение, Пятый решил сразу сорвать пластырь, чтобы долго не тянуть. — И я не покупал продукты, которые следовало бы готовить на плите. Я купил много снеков и не ходил в магазин после этого. — Номер Пять! Честно, он не хотел смеяться. Ему было всё так же плохо и напрягать мышцы лица и живота не входило в его планы, но когда вообще хоть что-либо шло по его плану? Просто ситуация так сложилась: звёзды сошлись, планеты встали, Диего промахнулся — в общем, виноват во всём Клаус и то, что Пятый вообще-то старше, но получает выговор сейчас прямо как в детстве. А может и не это, но, честно, наплевать. Ему хорошо, плохо и хочется спать, а лучше кофе. — Он ещё и смеётся! — От того, как Клаус всплеснул руками, стало только хуже. Если бы эти самые руки не подхватили его за плечи, Пятый точно сейчас валялся бы на полу. — Вот сам вечно твердишь, что уже давно не ребёнок и тебе пятьдесят восемь, а мы оставили тебя одного на месяц, и ты чуть не угробился! От смеха не осталось ни следа. Не то, чтобы Пятый (в его-то годы!) был слишком обидчивым. Просто… Просто его телу тринадцать и он же должен иметь право на истерики? У него же гормоны бушуют! — У меня же гормоны! — Клаус непонимающе приподнимает брови, а Пятый хочет стукнуть себя по лбу. Вывод, несомненно, хороший, но не следовало бы так о нём орать. — Мне для тебя девочку вызвать? — Не, не надо, я недавно с женой развёлся. Секунда, две, три и братья начинают хихикать, держась друг за друга. Пятый не думает, что он сказал что-то смешное, просто ему снова хорошо и так не одиноко, а от Клауса пахнет улицей, чуть-чуть алкоголем и дешёвой жвачкой из ларька. И это всё слишком по-домашнему для них.

***

— Что было у тебя? — Они лежат на диване, переместившись туда после небольшой истерии. Прошло примерно двадцать минут, которых им хватило, чтобы успокоиться, снова рассмеяться, опять успокоиться, поставить чайник, сделать кофе, взять засохшие останки печенья (которое они оба согласились завтра с утра похоронить, но в гостиную с собой взяли) и перейти на более удобную поверхность. Клаус полностью оккупировал большую часть дивана и, как бы Пятый не старался, ему всё же пришлось облокотиться на брата: его ноги были закинуты поверх ног Четвёртого, а голова покоилась на его плече. Они сидели под пледом и тихо перешептывались между собой, рассуждая о том, где всё-таки лучше похоронить печеньки.Пятый мог бы и на пол уйти, и на кресло, но на полу не так удобно, а на кресле слишком одиноко. А он и без того слишком долго ни с кем не обнимался (Долорес и одеяло не в счёт). — Я, знаешь, разбирался со своими проблемами. Наркотики там, бывшие, — Клаус сипло вздыхает, словно набираясь сил перед прыжком, — Бен… — Прости. — Номер Пять сильнее прижимается к брату. Он не знает, что можно сейчас сказать и как успокоить. Клаус потерял Бена только сейчас, в отличие от остальных, которые уже прошли этот период. Даже Пятый успел примириться со смертью своего брата.Ему, если так посмотреть, было легче, ведь он к тому моменту уже смирился с потерей своей семьи и, как бы, всего мира. Но всё-таки было невероятно больно от осознания, что их брат умер в довольно юном возрасте и что, возможно, хотя бы капелька вероятности, если бы Пятый тогда не ослушался отца и остался, то Бен… Номер Пять трясёт головой и хватает брата за руку. Клаус удивлённо смотрит на него, что, в принципе, неудивительно: Пятый за один сегодняшний вечер рвёт все шаблоны, построенные на протяжении всей жизни. — Не смотри на меня так, я тридцать лет жил в полном одиночестве и получал тепло либо от огня и одеяла, либо от природных аномалий, от которых, вообще-то, прятался. — Бубнит Номер Пять куда-то в плечо брата и слышит тихий хмык. А после Клаус чуть отодвигается, чтобы поставить свою кружку на пол. Он бы сделал так и с кружкой Пятого, но тот уже давно всё допил и поставил кружку, как цивилизованный человек, на стол. А после его накрывают пледом по самый подбородок и прижимают к груди. Становится совсем-совсем хорошо и уютно. Даже кажется, что в таком положении можно будет уснуть и не бояться кошмаров. Не то, чтобы он их боялся, но недолюбливал точно. А кто вообще может любить кошмары? Разве что мазохисты какие-нибудь. Интересно, а если Пятый любит спать, но постоянно лишает себя этого, его можно причислить к мазохистам? А если это идёт от него к нему же, то это ещё и садизм? Или это другое?.. Мысли вяло текли, становясь немного бредовыми. Глаза слипались, а тело расслаблялось. Зевнув, Номер Пять в последний раз сжал брата в объятиях и отключился. — Наконец-то уснул. — Клаус чуть-чуть подождал и, немного изменив позу, поцеловал брата в макушку. Ему было невероятно уютно прямо сейчас, и он бы, наверное, не хотел засыпать, чтобы подольше насладиться такой нужной атмосферой, но глаза сами собой закрывались, а братишка под боком слишком умиротворяющее сопел. Клаус уснул следом. И это была их первая за месяц спокойная ночь без кошмаров.