ощущения

в стогу сена было спокойно, тихо и слегка одиноко, только острые травинки кололи шею и щекотали открытую поясницу. жан смотрел в небо. небо всегда ему нравилось, а сейчас, когда оно было голубым, почти безоблачным и очень широким, таким необъятным и светлым, нравилось сильнее обычного. теплые лучи согревали лицо кирштейна, подставленное к нещадно палящему солнцу. если бы у жана были веснушки, то сейчас они бы высыпали оравой на острых скулах и аккуратном носу, но 'поцелуев солнца' у жана не имелось, и приходилось довольствоваться легким загаром, разливающемся по коже неравномерными пятнами. безмятежно потянувшись, затекшая спина издала характерный хруст, а сено шумно зашуршало, впиваясь в щиколотки. жан ненадолго прикрыл глаза и, не замечая, как тело внезапно сковывает усталость, задремал. полусонное состояние хорошо тем, что даёт слышать приглушенные звуки снаружи и даже, если повезет, различать голоса, но и сознанию отдохнуть позволяет. жану вдруг подумалось, что титаны, вполне возможно, именно так себя и ощущают, шагая по земле в поисках пищи, да заглядывая в миниатюрные окошки крохотных домиков, пугая тем самым обречённых жильцов. только вот гиганты не способны наслаждаться ясной погодой и теплым ветерком, играющем с длинными прядями и снимающим остатки усталости, а жан способен. да и моментами он наслаждаться умеет, как, впринципе, и все люди, жизнь которых состоит из постоянной борьбы и переживаний за безопасность товарищей. пожухлая трава примялась под ногами армина, когда тот устраивался на бедрах кирштейна, молвив тихое «привет». глаза жан тут же разлепил, жадно впиваясь заинтересованным взглядом кофейных глаз в парня: кирштейн запоминал каждую черту, родинку и царапинку; каждую неровно лежащую волосинку цвета пшеницы; каждую складку на длинном грязно-изумрудном плаще, прикрывающем узкие плечи арлерта; мелкие, но заметные веснушки, что очаровывали жана и безошибочно придавали блондину детской наивности, которая до сих пор жила в нем. он запоминал всего армина и минуты, проведенные с ним, потому что боялся упустить счастливые мгновения. в напряжённой обстановке ты легко можешь потерять того, кем дорожил больше, чем собственной жизнью, жан знал это не по наслышке, а по собственным чувствам, от которых отвыкал слишком долго. так долго, что и не заметил, как влюбился вновь, да ещё и сильнее прежнего. объект многолетней симпатии сейчас с необычайной нежностью проводил ладонями во волосам жана, собирая выгоревшие патлы в аккуратный хвост. — армин, — кирштейн провел большим пальцем по щеке блондина, который, судя по задумчивому виду лазурных глаз, также был погружен в плен нелёгких мыслей. — устал? армин молча кивнул, затягивая волосы ленточкой, а жан наклонился вперёд, с непривычной робостью спрашивая разрешения на поцелуй. — целуй меня в любое время, — оторопел арлерт, закусывая губу, — я рад любым действиям от тебя, жан, а проявлению чувств так тем более. я люблю это, ты ведь знаешь. и жан, улыбаясь, послушно поцеловал. он вновь почувствовал приятные прикосновения к рукам и плечам; мягкие губы, ловко поддающиеся ему; тонкую руку на своей талии; спину, выгибающуюся от нежных прикосновений к чувствительному затылку. ошущать любовь к армину жан любил, пожалуй, больше всего в этом грубом, беспощадном мире, отнюдь не лишенном ласковых чувств.