держи меня за руку (и, пожалуйста, не отпускай)

Снаружи мерцают огни — вечное алое пламя, в котором его разум на мгновение видит кровь или огонь, снаружи симфония звуков, в которой он на мгновение слышит войну. Огни — большие красные фонари, которые усеивают каждый ларёк, магазин, любое заведение на каждом углу улицы, оживлённые вечным ночным небом, которого никогда не касался дневной свет, шум, который он слышит — вой, смех и болтовня монстров и гулей, когда они идут по своим делам. Это не царство людей, красный цвет, который он видит, шум, который он слышит снаружи — не отголоски войны. Это его владения, его резиденция, место, где он правит как король единолично. Хуа Чэн неуверенно моргает, оглядывая хорошо знакомую комнату, но то, что сразу привлекает его внимание — не изысканный багровый шёлк, покрывающий полог кровати и мебель, а красивый мужчина в белых одеждах, сидящий на краю кровати и выглядящий умиротворённо, поглаживая Эмин, который больше походит на довольного кота, чем на смертоносное оружие. И Хуа Чэн может его понять. Князь демонов лениво пододвигается ближе, чтобы обхватить руками талию мужа, отчего тот вздрагивает, но тут же расслабляется, оказавшись в кольце родных рук. — Доброе утро, Сань Лан, — тихо напевает он, его голос нежен и сладок от любви. — Доброе утро, гэгэ, — Хуа Чэн мурлычет от восторга, уткнувшись лицом в спину Се Ляня. На мгновение воцаряется тишина, на мгновение, переполненное безмолвной привязанностью, которая окутывает обоих теплом и радостью, заставляя Князя демонов острее воспринимать всё вокруг, чтобы как можно дольше погреться присутствием мужа. — Тебе приснился кошмар? Вопрос произносится тихо, почти нерешительно, Хуа Чэн ловит себя на том, что он моргает, уставившись на простыни, прежде чем снова переключает внимание на Се Ляня. Бог смотрит на него с лёгким беспокойством, искажающим его обычно безмятежные черты, в его золотисто-карих глазах ужасная нерешительность, словно он не уверен, имеет ли он право задавать такие вопросы или даже упоминать подобное. — Почему гэгэ спрашивает? Се Лянь снова колеблется, его взгляд скользит вниз, к Эмину, чей ярко-красный глаз чуть приоткрылся, словно он почувствовал малейшее изменение в атмосфере. — Я… слышал, как ты разговаривал во сне, — наконец говорит принц. — Ты казался очень расстроенным. Кошмары не чужды ни одному из них. Они часто тревожат Се Ляня, Хуа Чэн много раз просыпался от плача и рыданий его возлюбленного, плакал ли Се Лянь от страха и отчаяния, которые внушил ему Безликий Бай, или же оплакивал то, что потерял, что было ему дорого — Хуа Чэн никогда не был уверен, возможно, причиной было и то, и другое. Но он? Хуа Чэн не может с уверенностью сказать, что видит сны, а может и видит, но не может вспомнить (а может и не хочет). Ни один из них не нуждается во сне, это скорее блажь Се Ляня, чем Хуа Чэна, но он любит потакать своему мужу во всём, что только можно, и потому Хуа Чэн тоже спит, хотя он может просто ждать в это время, что куда менее приятно. — Я тебя разбудил? — спрашивает он тихо вместо ответа. — Прости. — Сань Лан не должен извиняться! — быстро говорит Се Лянь, слегка разворачиваясь, всё ещё бережно держа в руках Эмин. — Я просто удивился? Ты звал меня несколько раз, и тебя всего трясло… Хуа Чэн задумчиво уставился на стену. Иногда, когда его мысли забредают слишком далеко, он что-то вспоминает. Он помнит кровь и слышит крики, иногда они звучат как его голос, иногда — нет, это такой душераздирающий звук, что всё его тело содрогается, потому что горе и отчаяние звучат так громко и так грубо, что Хуа Чэну хотелось оторвать себе уши. Хуа Чэн прекрасно осознаёт, что вспоминает тот храм, ту конкретную сцену, тот самый момент, когда каждая переменчивая эмоция в нём превратилась в ад, не знающий ни конца ни края. — Ерунда, гэгэ, — он улыбается Се Ляню. — Может быть, я скучал по тебе во сне. Его муж смотрит на него таким взглядом, в котором просто жирными заглавными буквами написано, что он ему не верит, но прежде чем он успевает возразить, Хуа Чэн тянет его вниз, целуя, не обращая никакого внимания на то, что Эмин гремит в ножнах, видимо раздражённый тем, что его перестали гладить. Се Лянь останавливается на том, что обнимает их обоих с таким выражением лица, словно не знает смеяться или плакать. . Тошнотворный звук капель эхом отдаётся вокруг, его тело чувствует леденящий холод, но его внутренности — пылающий ад, он не уверен, плачет он или кричит, но, возможно, и то, и другое. На алтаре — на коленях фигура в белоснежных одеждах, запятнанных чистым багряным, со связанными руками, пронзённая чёрным, как смоль, мечом, и всё, что он может — схватиться за голову, упасть на колени и плакать. На небесах вероятно только глухие и безразличные ко всему божества, потому что он молился, умолял и умолял, но не получил ответа. В этот маленький момент страдания Хуа Чэна не значили ничего, они не делали его сильнее, не вовлекали его личность во что-то, что могло сделать его лучше, — он просто страдал. Хуа Чэн просыпается от того, что его зовёт Се Лянь. Его угольно-чёрный глаз резко распахивается, и первый инстинкт Хуа Чэна — прижать к себе Се Ляня, он пытается определить, где опасность, но ничего нет. Только ласковое прикосновение нежных рук, обхватывающих его лицо, заставляющих его посмотреть вниз, на Се Ляня, который смотрит на него, сжав губы в тонкую линию. Он уговаривает Хуа Чэна расслабиться, откинуться на подушки, позволяя напряжению в теле убывать и убывать, пока оно совсем не исчезает, сменяясь теплом от присутствия мужа. Хуа Чэн позволил зачесать его чернильно-чёрные волосы назад, хотя он почти вздрагивает, когда тонкие пальцы едва касаются правой стороны его лица в нескольких дюймах от запавшего века, Се Лянь либо не замечает этого, либо делает вид, что не замечает, и тем не менее Хуа Чэн благодарен за его нежное сердце. — Сань Лан, — шепчет он, прижавшись носом к подбородку мужа, как чересчур ласковый кот. — Ты мне не расскажешь? Хуа Чэн открывает рот, чтобы сказать что-нибудь дерзкое, может быть, пофлиртовать, сказать хоть что-нибудь, но не может произнести ни слова. Разве Се Лянь не был честен с ним? Разве его возлюбленный не обнажил своё сердце, не оставив места для тайн? Их отношения строятся на доверии, и это то, что Хуа Чэн обожает в них больше всего. — Иногда… я вижу его, — тихо бормочет он, спрятав лицо в изгибе шеи Се Ляня. — Тот алтарь. Се Лянь замирает, но лишь на мгновение, его пальцы вновь зарываются в чёрные волосы, он гладит Хуа Чэна по спине, успокаивая, от этих прикосновений Хуа Чэн дрожит, потому что удивительно, как такие сильные руки могут быть такими ласковыми и нежными, словно Се Лянь держит что-то слишком драгоценное и хрупкое, а не монстра, который сеет страх во всех трёх мирах. — Хотелось бы мне, чтобы мы встретились раньше, — Хуа Чэн молчит, хотя он желал того же самого снова и снова. — Жаль, что меня не было рядом с тобой… Просто, чтобы быть с тобой, удержать тебя… В каком-то смысле он был рядом. Хуа Чэн знает, что его преданность была тем, что поддерживало в нём жизнь, заставляла двигаться дальше, он всё время держался за эту тонкую и хрупкую нить, но это было единственным, было все, что он имел. — Я был слаб, — с горечью говорит он. — Я был там, но не смог ничего сделать… И это преследует его. Его возрождение Непревзойдённым Князем Демонов не было чем-то хорошим, оно было кровавым и полным огня, в нём было столько негативных эмоций, что ему казалось, что он может ощутить их вкус, оно было испорчено дымом, и это зрелище преследовало его в течение нескольких дней, но ничто не могло сравниться с тем моментом. Страдания были слишком велики, они были глубоки и необузданны, заставляли его чувствовать себя маленьким и бесполезным, потому что он не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как его любимый человек стоит на коленях на том алтаре, задыхаясь от слёз и отчаяния, утопая в собственной крови. — Я хотел… спасти тебя, — его голос дрожит. — Я хотел сделать что-нибудь…что угодно. Его глаз щиплет, и если подумать об этом… Когда он последний раз плакал? Наверное, очень, очень давно. — Ты спас меня, — шепчет Се Лянь, крепче обнимая его. — Ты так много сделал для меня тогда и так много делаешь сейчас. Сань Лан был таким сильным. Он шепчет похвалу прижавшись губами к макушке Хуа Чэна, благодарит его за всё и вся, бормочет сладкие глупости и признаётся в любви до тех пор, пока Хуа Чэн не начинает дрожать в его руках, цепляясь за его одежду. Он выдавливает дрожащие слоги, которые должны быть такими же сладкими глупостями и нежными «я люблю тебя», но, возможно, они разбиваются о его зубы и теряются в изгибе шеи Се Ляня, и это неважно, Се Лянь, кажется, всё равно чувствует их. Для Князя демонов, обладающего такой властью и богатством, это всё, что он когда-либо хотел: быть рядом со своим возлюбленным, разделять с ним смех и улыбки, владеть хотя бы крохами его любви и внимания. Его самое любимое сокровище — любовь и доверие, которые даёт ему Се Лянь. — Мой Сань Лан, — Хуа Чэн чувствует, как у него перехватывает дыхание. — Моя любовь… Это — ничего, тебе не нужно всё время быть сильным, я всё равно люблю тебя. Ты знаешь? Больше всего на свете я люблю Сань Лана, какую бы форму он ни принял, я люблю тебя в любом случае. Я буду любить тебя в этой жизни и каждой следующей. Ему не нужно дышать, Хуа Чэну не нужно было дышать десятилетиями, но сейчас его дыхание прерывистое, словно его тело может разлететься на осколки. Его мёртвое сердце так колотится о грудную клетку, словно хочет сбежать и создать новый дом рядом с собственным Се Лянем. Он как ребёнок прижимается к своему мужу, словно никогда и не вырастал из того уличного мальчишки, закутанного в бинты, зарывается в комфорт его сильных рук, которые держат его с такой любовью и нежностью, что это почти причиняет боль. Хуа Чэн так долго стремился к этому, стремился ко всему, что у него сейчас есть, его любовь и его преданность давали ему силы продолжать идти, и хотя дорога, которая привела к тому, где они сейчас, была трудной и неумолимой, оно того стоило. Се Лянь стоил абсолютно всего. Его губы дрожат, когда Се Лянь целует их, всё его тело содрогается при каждом касании лепестков этих губ, они касаются его лица и везде, куда Се Лянь может дотянуться, каждый кусочек кожи украшен нежными поцелуями и ещё более сладкими словами похвалы. Хуа Чэна любят так сильно и так глубоко, что иногда ему кажется, что у него галлюцинации. От тяжести всего этого у него перехватывало бы дыхание, если бы он всё ещё мог дышать. Он смотрит на Се Ляня сквозь пелену непролитых слёз, впитывает каждую деталь своего прекрасного мужа, пьёт каждую секунду его присутствия, как будто это всё, что помогает ему не рассыпаться на части, и может быть, так оно и есть, может быть, в такие дни, как этот, это всё, что нужно Хуа Чэну, чтобы держать себя в руках. — Ты — моё всё, — благоговейно шепчет Хуа Чэн в губы Се Ляню, словно молитву. — Моя жизнь, моя любовь, мой бог… Может быть, им обоим всё ещё больно, и им нужно зализывать старые раны. Может быть, любовь и преданность не способны излечить абсолютно всё, но это нормально, они могут вместе пройти через это. Хуа Чэн знает, что пока его муж рядом, он никогда не сдастся, и это всё, что ему нужно. Может быть, ему всё ещё будет сниться тот алтарь, будут сниться запятнанные кровью полы и стены, крики, без конца отдающиеся эхом в ушах, даже если и так, то ничего страшного. Потому что, если он откроет глаза, Се Лянь будет рядом, его муж будет охранять его, будет продолжать любить его, пока их бесконечные жизни не сгорят, и этого достаточно. За закрытыми дверями спрятавшись за изысканным красным шёлком, с любовью обнимая друг друга, они обретают покой, который заслужили спустя десятилетия. Где-то среди сладких глупостей, произнесённых шёпотом, смешанными со смешливыми признаниями, проникнутыми любовью, они найдут место для отдыха, где их усталые сердца смогут биться спокойно без необходимости скрываться. В объятиях Се Ляня Хуа Чэн, наконец, обрёл свой дом и безопасное место, где ему не нужно быть Непревзойдённым Князем Демонов, где он не должен поддерживать свою репутацию всемогущего и вселяющего страх Собирателя цветов под кровавым дождём. В объятиях своего возлюбленного он может обнажить своё сердце, может выставить напоказ свою душу, Хуа Чэн может быть слабым и неуверенным, и его всё равно будут любить и лелеять. И это всё, что ему нужно, чтобы обрести покой, когда ночью он закрывает глаза, когда они в одной постели в объятиях друг друга.