А давай ты не будешь кричать?

Нечасто выпадают на долю обычного рабочего такие заказы. У Микки так, видимо, в первый раз — от окна, которое выходит в сад, где мы укладываем плитку, глаз он не сводит вообще. Уставился так, что пару раз попал по пальцам деревянным молотком — им подбиваем щели — и не заметил. Потому что не о тех щелях думает. — Я щас кончу, Эш, клянусь своей столетней бабкой, — шепчет, облизывая губы, и я нехотя поворачиваюсь в сторону окна. В нем мелькает силуэт хозяйки, что наняла нас позавчера. Стоит спиной, в черном прозрачном халате, настолько прозрачном, что его и не видно было б, если не узоры-завитушки полосами. Золотистые волосы падают медовыми волнами, когда она плавно ведет острыми плечами и скидывает халат на пол, чтобы потом уйти в глубину комнаты. Микки открывает рот, и я говорю: — Можешь подрочить на обеде. — Полчаса мне не хватит. — Полчаса — даже много. У тебя сейчас яйца взорвутся, дерьма озабоченного ты кусок, работай уже! Я бы тоже пялился на хозяйку и мечтал ее нагнуть, не будь у меня равнодушия к женскому полу. Даже учитывая, что у хозяйки маленькая грудь — ее, можно сказать, нет — и довольно острые плечи, у меня бы на нее не встал. Даже учитывая, что попка у нее — мечта. Круглая, аппетитная, наверное, можно было спустить на нее, не вставляя. У хозяйки с гендерно-нейтральным именем — Блейк — помимо страсти к полупрозрачным шмоткам есть предрасположенность к ярким оттенкам помад и густым стрелкам, которые делают ее зеленые глаза еще зеленее, а взгляд еще блядовитее. Поначалу я удивился, увидев ее — такая шикарная богатая сука, и до сих пор не сделала себе сиськи и не накачала губы. Потом стало ясно, почему — ее и так хотели все. Без сисек и губищ, хватало фигуры манекенщицы с ногами куклы Барби, попки, на которую хотелось вздрочнуть, и этих кошачьих стрелок. Я бы, клянусь вам, мечтал ее выебать, если б меня интересовали женщины. Нет, я люблю женщин, но не во всех видах. Не раздетыми и не в офисных костюмах — насмотрелся на предыдущем месте работы, спасибо. Лучше работать руками и на себя. — Эш, — я поднимаю голову, и на одном уровне с ней заканчивается край пеньюара — Блейк считает это «домашним платьем». Я опускаю голову и смотрю на черные лаковые туфли — она называет это «домашняя обувь». — Зайдите ко мне, нужно обсудить кое-какие детали. У Микки такой вид, будто он сейчас подползет к ее ноге и начнет сношаться с ней, как маленькая озабоченная комнатная собачонка. Я откладываю инструмент, встаю, вытираю грязные руки о покрытые серой пылью старые джинсы, отчего становится только хуже. В зале, куда мы проходим, Блейк садится в кресло у открытого окна, закидывает ногу на ногу. Из-под «домашнего платья» показываются узкие черные резинки чулок. Забавно — чулки телесного цвета, а резинки черные. Как татуировка на бедре. — Когда вы закончите? — спрашивает хозяйка, покачивая ногой в остроносой туфле. — Завтра утром, думаю, будет готово. — Я осматриваю комнату, заставленную, как в музее, вещами раритетными и дорогими. Банкетки, вазы, картины в массивных рамах, статуэтки. Версаль уменьшенных масштабов. — Я хотела вас попросить выложить еще и садовую дорожку у фонтана, — мурлычет она, голос вибрирует в горле хрипотцой. — Завтра сможете приступить? — Через неделю смогу, — отвечаю, наблюдая, как черный ноготь забирается под резинку чулка и гладит бедро. — У нас заказ. Сроки горят. — Очень жаль, ведь я уже заказала материалы. Но я не буду искать других рабочих, мне нравится, как вы выполняете свое дело. Раньше совсем никак? — Только через неделю. Извините. Блейк находит на столе тонкий маркер среди разбросанных ручек и бумаг, приближается ко мне и выводит прямо на моей руке, по линии синей вены на запястье, цифры, держа колпачок в зубах. — Если получится раньше — позвоните, — говорит потом. — Это мой мобильный. Руку не убирает, и меня вдруг прошибает — сердцебиение учащается, во рту пересыхает. Мне хочется трахнуть Блейк прямо тут, на полу, разодрать чулки и затолкать ей в рот, чтобы не кричала слишком громко. От мыслей становится еще жарче, а от ее понимающей хищной улыбки — жутко. Точно она знает, о чем я думаю. Вечером, сидя в ванной, я смотрю на бледные, но так и не оттертые цифры на руке. Надо же, кого-то как громом поражает осознание, что он — гей. А я вот до сих пор не знал, что бисексуал. Или просто есть такие люди, которых хочешь вне зависимости от пола? Или меня распалила эта ее показательная доступность, напомнившая мне о ярком тропическом цветке, который настолько ярок, насколько и ядовит. После ванны я добираюсь до кровати и засыпаю резко, точно щелкнули переключатель. И просыпаюсь оттого, что трудно дышать, и тяжело, точно кто-то сидит на мне верхом. Руки затекли — они привязаны к спинке кровати. Сердцебиение учащается до уровня тахикардии, когда я открываю глаза и вижу того, кто удобно устроился на моих бедрах. — А давай ты не будешь кричать? — говорит Блейк, засовывая мне в рот скомканный чулок, пахнущий пудрой и лосьоном для тела. Теперь понятно, что гендерно-нейтральное имя ему кстати — член не меньше моего. Только я его не сразу замечаю, поскольку трудно заметить чей-то член, когда по обе стороны кровати расслабленно раскинуты кожистые крылья летучей мыши. Таких правдоподобных кошмаров мне еще не снилось. — Если это сон, тогда нечего и бояться, — ввинчивается в мозг шепот вместе со скольжением языка по шее. Ноги, оказывается, привязаны тоже. Не стоило покупать кровать со столбиками, нужно было брать вообще без спинки. Блейк сползает все ниже и ниже, и язык теперь кружит по сжатому анусу, настойчивые влажные ласки чередуются с присасыванием губами к коже в паховых ямках, где тоже бьется пульс, и чувство такое, что зубы вот-вот прокусят ее, но язык возвращается к расслабленной уже дырке и проникает дальше, внутрь. Мычать с забитым мокрой тканью ртом можно до бесконечности, пока он, удерживая меня за разведенные ноги, вылизывает все, до чего может дотянуться, до тех пор, пока по животу не размазывается сочащаяся с головки члена смазка. К этому моменту растянуто и растрахано языком и пальцами все настолько, что я готов отключиться от перевозбуждения. — Ты уже и не против, чтобы выебали тебя? Хочешь меня в себе? Хочешь, чтобы тебе дали кончить? Я рычу и давлюсь комком ткани, а он медленно, победно скалясь, толкается в мою бедную, но готовую ко всему дырку. Если бы были свободны руки, я бы ухватил его за кольцо на кожаном ошейнике саба — к таким пристегивают поводок на карабине — и притянул ближе. Но приходится, сжимая кулаки, смотреть на его оскал, иногда запрокидывая голову от импульсов, которыми покалывает все мышцы. И вот когда я готов кончить, он вдруг вытягивает чулок у меня изо рта — второй все еще на нем — и успокаивающе, неспешно целует, собирая стекающую с уголка губ слюну. — Еще рано, я только начал, — говорит Блейк, отодвигаясь и вновь усаживаясь на меня. Не знаю, как мне удается сдерживаться и не залить его спермой изнутри, пока он скачет на мне, как обезумевший — сначала плавно двигая бедрами, а потом приподнимаясь и садясь с громкими шлепками. Что-то обвивается вокруг лодыжки, и так я узнаю о наличии хвоста, который потом, самым кончиком, перетягивает мои яйца, как кольцом. — Какая же ты сука! — вою я вполголоса — мне опять не дали кончить. Только для него это, видимо, высший комплимент — он ухмыляется и замедляется, растирая свои соски пальцами и оттягивая их. Губы с размазанной помадой — сплошная открытая рана или раздавленные зимние ягоды. Блейк опрометчиво нависает надо мной, я хватаюсь за кольцо на ошейнике зубами и поднимаю бедра, насаживая его на себя, а он охает удивленно и восторженно, явно не ожидал, что его все равно поимеют, хоть и снизу. Моего темпа он не выдерживает, кончая почти сразу от долбежки, я тоже кончаю, но, очнувшись,  понимаю — ни хрена это не сон. Сам себя связать я точно не мог. В ту ночь я так и не засыпаю снова, дожидаюсь утра и еду по уже известному адресу, периодически посматривая на багровые следы на запястьях. Номер стерся, но он уже и не нужен. Прислуга впускает меня без вопросов на час раньше договоренного, я сразу иду в беседку, где за столом, с книжкой на коленях, сидит моя сука с довольной мордой и чистыми всепрощающими глазами библейской проститутки. Смотрит на меня немного удивленно, точно и не ожидал увидеть, роняет книгу, когда я вздергиваю его на ноги, разворачиваю и прижимаю к столу животом. — Что за фокусы? — спрашиваю, задирая вверх что-то в очередной раз полупрозрачное-сетчатое, просовываю руку между ног и сгребаю в горсть яйца под кружевами. — По-твоему, это смешно? Прийти без разрешения, а потом свалить? — Ты злишься, потому что я тебя не развязал? Трется задницей о мой стояк, заводит руку за спину и тянет вниз шелковые трусики. — Злость лучше выплеснуть сразу. Я люблю злых мужиков, они трахаются, как последний раз в жизни. Когда я расстегиваю ремень, мои руки дрожат. — Наш уговор в силе? — спрашивает он потом, поднимая с земли белье и подтягивая сползшие чулки. — Насчет дорожки? Через неделю? — Я же обещал, — я смотрю на губы в размазанной помаде и мне по-прежнему хочется их целовать. — Хорошо. Значит, через неделю. Я уверен, что как только мы закончим и с дорожкой, он придумает что-нибудь еще. Но разве я против?