Несказанное

Демоны никогда не выражали свои чувства словами. Но это не значит, что они не умели любить. Каждая тарелка лапши, каждое похлопывание по голове, каждый раз, когда Мобэй-цзюнь накидывал на плечи замерзшего Шан Цинхуа теплый, отороченный мехом плащ, — все это говорило о любви. Не стал бы чистокровный демон, Повелитель Северных земель, постоянно спасать слабого, злополучного — и нелюбимого — человека. Но сам человек этого никак не желал понимать. Шан Цинхуа оставался слеп, а Мобэй-цзюнь — нем. Несколько лет назад, еще в первые дни их знакомства, Мобэй-цзюнь привязывал один конец веревки к собственному пальцу, а другой — к шее Шан Цинхуа. Теперь же он сам привязался к своему слуге, и единящие их отныне узы были куда крепче обыкновенной веревки. Но слуга этот, как назло, стал все чаще и чаще пропадать на пике Аньдин. Перемещение в, казалось бы, далекий человеческий мир заняло всего пару секунд. Весь Цанцюн, погруженный в ночной безлунный мрак, уже спал, и свет горел лишь в одном окне — в окне хижины Шан Цинхуа. Однако и заклинатель дремал, подложив руки под голову, прямо за рабочим столом с недописанными бумагами и горящей свечой. От холода, пробравшегося в комнатку вместе с незваным гостем, Шан Цинхуа недовольно поежился. Не открывая глаз, в полусне, он вытянул руку, то и дело сжимая и разжимая ладонь. Мобэй-цзюнь понял: тот хотел дотянуться до стоявшей неподалеку кровати и стащить с нее одеяло. Укрывать своего человека он уже привык — не преминул сделать это и теперь. Не успел Шан Цинхуа отогреться, как едва державшееся на его плечах одеяло соскользнуло на пол, и пробирающий до самой души демонический холод вновь потревожил хрупкий сон. Заспанные глаза заклинателя неохотно открылись, и он снова вздрогнул, но уже не от стужи. — М-мой король? Что вы здесь… — тут в глазах подскочившего Шан Цинхуа промелькнуло осознание. — Ах да, я же обещал быть в вашем дворце этим вечером… Кажется, я случайно задремал за работой. — От досады он ударил себя по лбу. — Пожалуйста, простите, мой король! Я все сделаю рано утром, обещаю! У вас ведь не было для меня ничего слишком важного? Не просто «важное», а «слишком важное» — именно такое поручение Мобэй-цзюнь и собирался дать. Быть рядом. Изо дня в день это становилось все важнее и важнее для него. Произносить вслух он, конечно же, ничего не стал. Только подошел к Шан Цинхуа почти вплотную и поднял руку, чтобы… Едва ли по бесстрастному выражению лица Мобэй-цзюня кто-либо мог догадаться, для чего он поднял руку. Однако для Шан Цинхуа это было не впервой: он невольно, по старой памяти, зажмурился, ожидая удара. Хотя побои уже давно прекратились, привычка осталась. Это понял и Мобэй-цзюнь. Ничего. Скоро его человек привыкнет к другому. Демон поддел чужой подбородок, заставив Шан Цинхуа вскинуть голову, и, не дав опомниться, с жадностью овладел его губами. Овладеть хотелось не только ими, но осквернять этот глубокий, чувственный, столь желанный поцелуй ради слепых инстинктов было бы кощунственно. Мобэй-цзюнь знал, что первое прикосновение и первое признание для людей значат многое. Их первый поцелуй должен был значить многое для Шан Цинхуа, и тот действительно отвечал на него страстно и самозабвенно… пока не опомнился. Промычав что-то в губы Мобэй-цзюня, заклинатель уперся в широкую грудь руками, пытаясь отстраниться. Но сковавшие его объятия были слишком крепки, и поэтому ему оставалось лишь одно. Язык Мобэй-цзюня прикусили. Не в порыве страсти, а вполне намеренно. Самому демону стоило больших усилий не причинить, забывшись, Шан Цинхуа боль — и вот теперь во рту чувствовался вкус его собственной крови. Люди поистине непостижимы. Пусть Шан Цинхуа и не смог отстраниться, он все-таки оттолкнул Мобэй-цзюня — куда грубее, куда мучительнее. Было больно, но не языку. А как в тот раз, когда Шан Цинхуа ушел. Но сейчас заклинатель был здесь, поблизости. Часто дышавший, с разметавшимися волосами и покрасневшим лицом, он медленно опустился на кровать и отвел потрясенный, обескураженный взгляд. Спустя минуту обоюдного неловкого молчания он, наконец, проговорил: — Я не хотел кусаться так сильно. Во рту солоно. Оказывается, у демонов кровь тоже соленая. Солоно… Осознание услышанных слов пришло не сразу. Неужели в организм Шан Цинхуа попала его, Мобэй-цзюня, кровь? И теперь он может принудить этого неожиданно строптивого мужчину ко всему? Отчего-то такая удача совершенно не радовала. Шан Цинхуа этого не желал. Или не желал этого именно с ним. А Мобэй-цзюнь, вопреки всем демоническим обычаям, запретил себе принуждать. Ничего. Его выдержки хватит для терпеливого ожидания. Ради своего человека он и сам пытался стать человечнее. В ту ночь он возвратился во дворец один. *** Шан Цинхуа из снов никогда не противился. Шан Цинхуа из снов понимал чувства Мобэй-цзюня и отвечал на них взаимностью. Шан Цинхуа из снов не разрывал поцелуи, а просил их первым. И Мобэй-цзюнь всегда одаривал его ими, как… Как этим вечером, на Аньдине. Вот только Шан Цинхуа из реальности о поцелуях никогда не просил. Ничего. Лишь бы больше не уходил. Но Шан Цинхуа снова ушел. И в этот раз — навсегда. Оставил дворец в Северных землях, Аньдин, своих братьев и сестер по хребту и ушел. Мобэй-цзюнь вновь не мог найти его ни в одном из миров. Уже не месяц и не два, а долгие годы безустанных поисков изнурили, ожесточили его. Он утратил всякое терпение, от былой сдержанности не осталось и следа. Если только беглец найдется… …Спустя годы, полные напряжения, ярости и исступления, беглец все-таки нашелся. И тяжко поплатился за предательство. Демоны выражали свои чувства — светлые ли, враждебные ли — одинаково откровенно и грубо. Самое большее, что Мобэй-цзюнь соблаговолил сделать для Шан Цинхуа, — это уткнуть его лицом не прямо в холодный камень, а в брошенную поверх шкуру какого-то животного. Магический лед, обжигающий тонкую человеческую кожу, сковал хрупкие запястья и широко разведенные ноги. Шан Цинхуа теперь не мог сбежать. Да уже и не пытался. Подготавливать, растягивать, шептать на ухо приторно-сладкие слова, выцеловывая каждую нанесенную рану — все это людская блажь. И хоть Мобэй-цзюнь когда-то пытался стать человечнее, он был демоном. Им вовеки и останется. Шан Цинхуа — с задранными одеждами, обездвиженный и обесчещенный — стенал и молил о чем-то, но к его просьбам никто не прислушивался. Мобэй-цзюнь лишь посмотрел в это искаженное болью и отчаянием лицо и, будто успокаивая, провел ладонью по щеке, залитой слезами. И слезы эти были горячее, чем лед, сковавший пленника, чем камень, на котором они лежали, чем сердце демона. Тогда он взглянул на запястья, на голени Шан Цинхуа и ужаснулся: от ледяных кандалов некогда бледная кожа почернела. Наконец, Мобэй-цзюнь расслышал, о чем его просили: — Мой король, не нужно меня держать. Я никуда не уйду. И он отозвал собственное заклятие. Чего бояться? Его человек в таком состоянии и правда больше не сбежит. Не сможет. Освобожденный Шан Цинхуа, опираясь на дрожащие, искалеченные руки, с трудом перевернулся на спину… и этими же ослабевшими руками обнял Мобэй-цзюня за плечи, притягивая к себе. Он без стеснения брал поцелуи, на которые поскупился демон, и прижимался к широкой груди так крепко, будто бы это было единственным, что могло его согреть. А Мобэй-цзюнь, изумленный и едва веривший в происходящее, позволял себя обнимать, целовать и уже, верно, готов был простить все — и предательство, и побег, и годы слепого непонимания… *** Прикосновение к щеке казалось таким легким и робким, словно бы его и не было вовсе. Оно не походило на смелые, непристойные касания Шан Цинхуа из сна. Мобэй-цзюнь раскрыл горящие голубым огнем глаза и понял: перед ним все еще его человек. Но это уже не сон. А он словно прожил целую жизнь за одну ночь. Одну ночь? Нет, кажется, он заснул лишь под утро… Заклинатель тут же отдернул руку и отступил на шаг. — Этой ночью вы вели себя так странно, мой король. Я подумал, что вы могли заболеть и… Вы действительно заболели! Да у вас жар! Мобэй-цзюнь не сомневался, что от столь волнующего кровь сновидения он очнулся разгоряченным и возбужденным. И хоть принимать желание за болезнь ошибочно, не мог же он поведать об этом открыто? Ни о сновидении, ни о желаниях, ни о собственных чувствах — ни о чем не мог он рассказать Шан Цинхуа. — Вам нужно в холод, и срочно! — тем временем распорядился тот, схватился за край одеяла и… Мобэй-цзюнь в мгновение утратил весь свой величественный и невозмутимый вид. Его пальцы лихорадочно сжали ткань, будто от этого зависела вся его жизнь. Куда важнее: от этого зависело его лицо! Его лицо перед человеком, которого он любил! — Вам следует убрать одеяло, — потребовал снова ни о чем не подозревавший Шан Цинхуа. — Оно все равно очень легкое. Без него вы точно не замерзнете! Из всех сил он потянул одеяло на себя, но что значили его жалкие попытки против мощи демона? Тонкое полотно опасно натянулось, послышался треск… — Убирайся! — не сдержавшись, рявкнул Мобэй-цзюнь. Шан Цинхуа застыл в растерянности. Наконец, он отпустил одеяло и смерил Мобэй-цзюня взглядом, полным обиды и укоризны. — Мой король, я вас совершенно не понимаю. Как вы можете?.. В сознании демона тут же промелькнула страшная догадка. Уйдет. Он снова уйдет. Как тогда, несколько лет назад. Или еще хуже — как в сновидении. Навсегда. Сейчас. Мобэй-цзюнь должен произнести все те слова, что следовало сказать уже давно, прямо сейчас! — Я… Его рот так и остался приоткрытым, а глаза удивленно округлились. Он смотрел на протянутую к нему руку, на ладонь, лежащую на его пылавшем лбу. Шан Цинхуа не ушел? Он не собирался уходить? Даже несмотря на приказ, на обиду? — Если вы так не хотите покидать постель, я поищу что-нибудь, чем смогу вас обмахивать. Демоны выражали свои чувства — светлые ли, враждебные ли — одинаково откровенно и грубо… Мобэй-цзюнь перехватил чужое запястье и, поднеся узкую ладонь к губам, с какой-то задумчивой медлительностью поцеловал ее. — Мой король? — перепугался заклинатель такой неожиданной нежности. — Как же вы себя на самом деле чувствуете? Как он себя чувствует? Если бы Шан Цинхуа только знал! Если бы он только чувствовал то же самое!.. Наверное, заветные слова так никогда и не будут произнесены. И все же, Мобэй-цзюнь должен был во всем открыться. Так или иначе. И будь что будет. — Вот так. Скрепив сердце, он воззвал к своей крови, бывшей в теле Шан Цинхуа. Тот, пораженный и смущенный, мгновенно вспыхнул. Его дыхание сбилось, и он едва совладал с захлестнувшими его ощущениями — безотчетными и мучительно-жгучими. Он осторожно отступил на шаг, на два. — Мой король, вам не нужно делать этого… Мобэй-цзюнь это понимал. Он приказал своей крови отхлынуть от низа живота мужчины и уставился на него в немом ожидании. Как тот поступит теперь? Все-таки уйдет? Что ж, он понял бы и это. — …вам не нужно делать этого, потому что я и так… и сам… Шан Цинхуа из снов не разрывал поцелуи, а просил их первым… Шан Цинхуа из яви не просто попросил поцелуй, а, бросившись к Мобэй-цзюню, первым накрыл его губы своими — торопливо и неумело. Руки демона на пару мгновений напряглись, но вскоре он, поддавшись порыву, обхватил ими дрожащего от волнения и возбуждения Шан Цинхуа. Демоническую кровь все же пришлось призвать — теперь она опьяняла и расслабляла, помогая мужчине совладать с собственными действиями. Подготавливать, растягивать, шептать на ухо приторно-сладкие слова, выцеловывая каждую нанесенную рану — все это людская блажь… От переизбытка чувств Мобэй-цзюнь чуть было не сорвался, не повторил роковую ошибку из сна. Как бы он себя ни сдерживал, Шан Цинхуа будет больно — но в его силах уменьшить эту боль, отвлечь от нее. Близость пьянила, затуманивала рассудок, но его движения и касания оставались предельно аккуратными и бережными. Все его старания были вознаграждены: Шан Цинхуа, привыкнув к новым ощущениям, сам подался вперед, а после и устроился на чужих коленях, приобняв сильные плечи и стеснительно отводя взгляд. Магический лед, обжигающий тонкую человеческую кожу, сковал хрупкие запястья… Мобэй-цзюнь придерживал своего любовника, чтобы помочь ему — самому, по собственной воле — двигаться, превозмогая неизбежную боль. Но всепоглощающая нега окупала и боль, и алые следы, и необоримую усталость. Это хрупкое, но невероятно отзывчивое тело, которое он прежде едва ли не ломал, заслуживало не ударов, а всех пламенных ласк, на какие только был способен холоднокровный демон. Шан Цинхуа — с задранными одеждами, обездвиженный и обесчещенный — стенал и молил… Ненавистных боязливо-сдержанных поддакиваний больше не было: Мобэй-цзюнь с жадностью ловил каждый отрывистый вздох, каждый несдержанный вскрик, каждый стон, полный истомы и наслаждения. Он срывал эти стоны вспыльчиво и неистово, а в голове билась лишь одна мысль: во сне он не чувствовал вкуса этих губ, не мог вдохнуть знакомый запах своего человека… Явь куда лучше. И такая явь стоила всех ожиданий. Мобэй-цзюнь лишь посмотрел в это искаженное болью и отчаянием лицо… Демоническая кровь горячила человеческую, распаляя сладостное, бесстыдное желание в податливом теле. Стоило прильнуть к нежной шее губами, зубами, клыками, провести прохладной ладонью по чувствительной, пылавшей от возбуждения коже, как взгляд Шан Цинхуа затуманивался, подергиваясь пеленой вожделения. Сознание застилал головокружительный, неведомый доселе экстаз. Шан Цинхуа, отдышавшись, утомленно уткнулся носом в плечо Мобэй-цзюня и прошептал: — Я вовсе не хотел оттолкнуть вас тогда. Просто все это было совершенно не похоже на вас. Меня так поразил тот поцелуй… Прежде за каждую милость судьбы мне приходилось дорого платить. Наверное, именно этого я и испугался. Мобэй-цзюнь больше не мог молчать — он и так делал это слишком долго. — Цинхуа, я… Тот рассмеялся, и без того все понимая. Он заглянул Мобэй-цзюню в глаза и, плутовски улыбнувшись, спросил: — Любите меня? Этот человек поистине непостижим. — Приготовлю тебе на обед тянутую лапшу. Улыбка Шан Цинхуа стала расслабленной и счастливой. Он прикрыл глаза и, словно в полусне, тихо отозвался: — Я вас тоже, мой король.