Русские сезоны

      — И всё-таки, зачем мы здесь? — этой фразой Кроули встретил приземление ночного авиарейса в каком-то безвестном российском городке.       — В этом мире?.. — откликнулся Ферид, не отрываясь от мелькающих за иллюминатором припорошенных первым снегом полей.       — В этом городе.       — А… — хмыкнул Ферид, кажется, уже настроившийся на философский монолог. — Разумеется, чтобы сходить в театр.       Кроули не нашёлся, что на это ответить. Видимо, всех слов во всех известных ему языках оказалось недостаточно для того, чтобы среагировать на поведение Ферида. Снова.       — Местный оперный театр — третий по популярности в России: идёт сразу за Большим и Мариинским, — пояснил Ферид.       — Это значит, что здесь всё так хорошо или что в других местах ещё хуже? — с сомнением уточнил Кроули, глядя на безрадостный пейзаж жухлой травы, занесённой снегом, и чахлой лесополосы в отдалении.       — Конечно же, первое, — пожал плечами Ферид, улыбнувшись. — Ведь как иначе этим театром заинтересовался бы лорд Гиллес?       — Лорд Гиллес? — механически переспросил Кроули. Это многое объясняло.       — Он самый. Второй прародитель, глава вампирского сообщества, брат папочки по крови, главный театрал — последнее, по крайней мере, на семнадцати целых одной восьмой миллионах квадратных километров. Это место он разведал ещё во времена Советского Союза, и с тех пор периодически бывает здесь в театральный сезон. Нет ничего удивительного в том, что он появится в театре и в этом месяце.       — И ты решил устроить ему сюрприз?       Ферид не удостоил эту реплику ответом, лишь одарив Кроули самой загадочной из своих улыбок. Но ответа и не требовалось.

***

      Местный оперный внешне не был похож ни на Большой театр, ни на Мариинский, как ни пытайся сравнить. Те величественными громадами расположились среди широких центральных улиц на виду у горожан и приезжих; здешний же театр ютился в круге залитого асфальтом островка парковки (где, правда, почти никто давно уже не парковался) посреди скверика, плотной завесой отделяющего здание от внешнего мира и венчаемого статуей Ленина, видимой из окрестностей гораздо лучше, чем, собственно, театр. Видимо, этой статуей и объяснялось начальное название Комсомольского сквера, который, однако, редкий местный не именовал Театральным.       Сам театр был размеров весьма скромных и столь же скромного архитектурного решения. Четыре этажа, бледно-голубой фасад, белые полуколонны и фронтон, увенчанный барельефом «под золото» с гербом СССР. Ничего примечательного — разве только вывешенный на фасаде полупрозрачный баннер с афишей декабрьской премьеры.       Внутри театр был не более интересным, чем снаружи. В центре холла стоял бюст Петра Ильича Чайковского, который не имел никакого прямого отношения к театру, но все сценические произведения которого были поставлены здесь — впервые и в единственном месте во всей России, если не в мире. Кажется, именно этим обстоятельством театр и создал себе имя.       А ещё, разумеется, тем, что во времена Второй Мировой войны сюда спешно эвакуировали труппу Мариинского театра, положившую начало местной балетной школе, одной из лучших в стране. Впрочем, сегодня был не балет.       — Кроули, расскажи мне сюжет оперы, — скучающим тоном сказал Ферид, лениво оглядывая бордовый занавес с золотыми кистями и до поры пустующую оркестровую яму.       — Ну… — Кроули оторвался от программки и наткнулся на острый взгляд спутника, после чего вновь поспешил уткнуться в неё. — Некий князь собирает полки на войну за веру, берёт с собой брата, сына, ещё кого-то, войско и, несмотря на дурные предзнаменования, уходит в степь, оставляя в приграничном городе жену на поруки её брату. Потом князя берут в плен, он грустит от неволи, его жена грустит от неизвестности, его сын с возлюбленной грустят о том, что не могут пожениться, хан, взявший князя в плен и желающий видеть в нём равного, грустит, потому что грустит князь.       — Замкнутый круг. В русских произведениях почему-то постоянно все грустят, — вставил свою ремарку Ферид.       — Не все, — возразил Кроули. — Брат жены князя пьёт, находит себе подпевал, устраивает агитационную кампанию и едва сам не становится князем. А потом на город нападают степняки. А ещё позже князь прознаёт об этом и сбегает из плена через тернии морального выбора. А его сын не сбегает и женится на возлюбленной. А князь возвращается к страдающей жене и говорит, что непременно попробует организовать ещё один поход на степь.       — Как… захватывающе, — прокомментировал Ферид, картинно зевнув. — А что тот, который пил?       — Неизвестно, — пожал плечами Кроули и закрыл программку.       Через пять минут гул в фойе стал чуть громче, чтобы считанными мгновениями позже детскими голосами рассыпаться по залу. Группа школьников — на вид класс шестой-седьмой — шумно усаживалась в полупустых до поры бельэтаже и амфитеатре. И в партере, к несчастью, тоже. До первого ряда они, конечно, не добирались, но иметь нечто подобное в какой-нибудь паре метров от себя — сомнительное удовольствие.       — Что это такое? — недовольно спросил Кроули по-русски, видимо, обращаясь к пустоте.       — Группа школьников, — ответила ему пустота в лице девушки, продающей программки, с которой Кроули уже имел непродолжительный диалог при приобретении оной. — Гимназисты, преимущественно седьмой класс, под кураторством Ирины Михайловны. Она уже не первый год водит своих подопечных сюда. До сих пор инцидентов не возникало, — вероятно, уловив настроение Кроули, прибавила она.       — Благодарствую, — ответил он, и диалог затих сам собой: девушка ушла продавать программки подросткам, сидящим в партере.       Кроули мысленно вздохнул и приготовился провести ближайшее четыре часа в компании подростков, что, разумеется, не сулило ничего хорошего.       Примечательно, что Ферид сохранял, по крайней мере, видимые равнодушие и непоколебимость. Закинув ногу на ногу, он читал англоязычную часть изъятой у Кроули программки при убитом свете люстры театрального зала — слишком унылом освещении даже на взгляд вампиров. И, что самое интересное, Ферид никак не реагировал на появление в зале детей.       Разумеется, ждал-то он совсем другого посетителя.       И тот не преминул появиться. Центр бельэтажа всё время до третьего звонка оставался абсолютно пустым, и лишь когда люстра и настенные бра почти совсем погасли, двери из фойе открылись, пропуская внутрь главного гостя сегодняшнего вечера — персону, не очень любящую публичность.       Первые два действия с прологом тянулись ужасно долго, но оказались не такими уж и плохими, если не вникать в текст (что, в принципе, в русской опере легко сделать всякому вне зависимости от уровня владения языком: просто не смотреть на субтитры, идущие над сценой бегущей строкой). Кроули не особенно разбирался в вокале, но его опыта вполне хватало, чтобы оценить по достоинству хоровые сцены, которых, кажется, было бесконечно много. Да и Фериду, кажется, нравилось. По крайней мере, он два часа практически неотрывно глядел на сцену (чем чудом не напугал исполнителей).       Впрочем, сразу по окончании второго действия, как только начался антракт, Ферид пулей вылетел из зала, что, в общем-то, было вполне объяснимо: центральная часть бельэтажа была пуста. Рядом с ней стояли незапоминающиеся, почти одинаковые молодые люди в чёрных строгих костюмах и тёмных очках. «Это при театральном-то освещении», — хмыкнул про себя Кроули и пошёл следом за Феридом.       Собственно, тот отыскался довольно быстро, на полпути от дверей зала до входа в служебную половину театра. Там он как-то растерянно стоял, схваченный цепкой рукой какой-то гражданки, всем своим видом изображая выражение «Принцесса в беде».       — Bonsoir, madame*. Что-то произошло? — спросил, подойдя, Кроули с максимальной учтивостью и французским акцентом в голосе.       — Д-да, — сказала она не очень уверенно, пытаясь улыбнуться и непроизвольно ослабляя хватку, чем практически мгновенно воспользовался Ферид, тут же выдернув слегка помявшийся от близкого контакта с длинными острыми женскими ногтями рукав своего смокинга из её ладони. — Это… ваш? — она кивнула на Ферида, ещё не успевшего отойти на почтительное расстояние.       — Это мой… брат, — устало сказал Кроули с едва заметной заминкой (судя по улыбке Ферида, мимо него не прошедшей). — Он что-то натворил?       — Он… — гражданка едва не задыхалась от злости, что при её внешности по неясным причинам выглядело несколько комично. — Он бежал по театральному коридору, вот что!.. Вопиющее неуважение!.. Полная вседозволенность!.. В этих стенах!.. Если бы…       И гражданка повела долгую, бессвязную и скучнейшую речь о театрах в целом и этом в частности, о художественном руководителе, солистах, композиторе Бородине и композиторе Чайковском. Кроули это утомило на второй минуте, и он вслушался в диалог детей, остановившихся чуть дальше по коридору, — судя по всему, части того школьного выводка, который был приведён в театр некоей Ириной Михайловной, верно, их преподавательницей, и который во время действий оперы занимался чем угодно, кроме просмотра этой самой оперы. Очевидно, эта приземистая молодящаяся женщина в синем платье, с абсолютно прямыми плечами и неаккуратным каре каштанового цвета, что сейчас распиналась о театрах и правилах приличия, и была Ириной Михайловной. А впрочем, да: дети.       — О, Вова, смотри, твой братан, — произнесла достаточно низким голосом щуплая смуглая девчонка, указывая пальцем на Ферида.       — Ничего подобного, — безапелляционно заявила другая девочка, в очках и с волосами, собранными в пучок на макушке, резко отвернувшись от окна. — Он красивее Вовы.       — Пусть так, — уязвлённо сказал высоким голосом низкий пухлый мальчик в солидном костюме и с частично седой головой и пошедшей пигментными пятнами кожей. — Но я-то уж точно умнее.       Две девочки, стоящие поодаль, синхронно засмеялись, и до слуха Кроули донеслась часть приглушённой фразы про когнитивные способности людей, не отличающих платиновый блонд от седины.       Но и речь возмущённой гражданки уже подходила к концу. А Ферид улыбался и кивал, делая вид, будто так и нужно.       — Прошу ещё раз извинить за беспокойство, мадам. Приятного вечера, — нацепив маску любезности, проговорил Кроули. — Allons, Farid**, — прибавил он, практически силком оттаскивая Ферида к залу.       — Oui***, — отчего-то тихо ответил тот и скрылся за дубовой дверью.       Кроули же в последний раз обернулся к гражданке в синем и, глядя ей прямо в глаза, чётко проговорил на выверенном русском:       — А знаете, он ведь ни слова не понял.       И пока гражданка собиралась с мыслями, Кроули последовал примеру Ферида.