Пятно на пергаменте

Вигилия первая, в которой Гарри идет за пятновыводителем для чернил и видит то, чего прежде не замечал Подождав, пока лестница, на которой он с удобством ехал, приблизится к другой, такой же выщербленной и серой, Гарри с легкостью перепрыгнул со ступеньки на ступеньку и побежал вниз, нисколько не задумываясь о том, что на первом курсе это расстояние представлялось ему, как и другим новичкам, бездной между двумя надежными берегами. С тех пор прошло ни много ни мало шесть лет, а расстояние от одиннадцати до семнадцати, как известно, куда более непреодолимая пропасть, чем три фута между ступеньками хогвартских лестниц. Гарри спускался в подземелья со строго определенной целью — ему требовалось взять пятновыводитель для чернил у профессора Слагхорна. Дело в том, что они с Роном нечаянно запачкали один из учебных пергаментов. То есть запачканных пергаментов-то у них было великое множество, но именно этот принадлежал Гермионе. Она дала им свое эссе по ЗоТИ, заручившись клятвенным обещанием с их стороны не списывать все подряд, а лишь почерпнуть оттуда необходимые сведения, во-первых, и ничего в нем не испортить, во-вторых. И если первый пункт мог быть нарушен без особых угрызений совести — трактовка это допускала, — то по поводу несоблюдения второго Гарри никак не мог добиться консенсуса между неумолчной совестью и голосом разума, утверждавшим, что пятно на пергаменте — не столь уж непоправимая вещь, какой представляется закадычной подруге. Визит к профессору Слагхорну был следствием наконец достигнутого между двумя разнонаправленными силами компромисса. Постучав в дверь учительских покоев, Гарри стал ждать, пока ему откроют. Профессор Слагхорн отличался педантичностью и некоторым тщеславием, а это означало, что Гарри придется проторчать под дверью немало времени. От нечего делать он принялся изучать трещины в каменном полу, а затем узоры на притолоке. Ему уже стала мерещиться целая история в прихотливо расположенных жилах шпата и пятнах кварца: некто темный и страшный разворачивал над миром перепончатые крылья, серая гранитная армия выходила с ним на бой и целые моря обесцвеченной кварцевой крови стекали с притолоки, обрываясь на острой грани. Мерещилась Гарри среди воинов и белая светоносная фигура, в которой чуялась великая мощь, но блеск слюды не позволял увидеть ее во всем великолепии. Была там и еще одна персона, чернее антрацита, но порой она блестела отраженным светом так ярко, что казалась белее белого. Гарри поднялся уже на цыпочки и прищурился, чтобы лучше разглядеть приключения этой персоны, тут же рождавшиеся в его воображении, но дверь растворилась, и профессор Слагхорн, облаченный поверх пижамы в прекрасный бархатный халат, обрадованно воскликнул: «Ах, это вы, мой мальчик!» — Простите, что беспокою вас так поздно, — извинился Гарри, переступая порог, на что Слагхорн все так же радостно воскликнул: «Что вы, что вы!» — и тут же дал ему устную индульгенцию на дальнейшие вечерние и ночные беспокойства. Профессор, из любви ко всему талантливому и популярному, с первого курса зазывал Гарри в гости, на факультативные занятия, на заседания Клуба слизней, не смущаясь того, что Гарри учился в Гриффиндоре, — словом, куда только мог. При всем желании Гарри не мог тратить столько времени на одного профессора — не говоря уж о том, что и желания большого не испытывал и всячески увиливал от чести выпить чашку чаю в уютнейшей и приятнейшей гостиной. Конечно, он был признателен Слагхорну за помощь: тот немыслимым образом предчувствовал неприятности, поджидавшие Гарри и его друзей за тем или иным углом, и неизменно приходил на помощь. То он случайно проходил мимо, когда Гарри сражался один на один с целой компанией воинственно настроенных слизеринцев; то бесследно и безвозвратно потерял сочинение, в котором тот умудрился допустить несколько непростительных ошибок, которые, конечно же, не повторил при повторном написании работы; то дарил ему «за ненадобностью» собственный старый котел, в котором зелья варились словно без малейшего участия самого зельевара. Казалось бы, мелкие одолжения, вроде участия в еженедельных чаепитиях у профессора, были невысокой и нетрудной платой за неоценимые услуги профессора; но Гарри, как и многие из молодых, был склонен недооценивать поступки людей, мало приятных ему, при этом переоценивая те усилия, которых требовали взамен общественные нормы и правила. А потому редкие визиты к профессору и членство в его клубе, более номинальное, чем действительное, казались Гарри вполне достаточной компенсацией за искреннее расположение и неизменную помощь Слагхорна. Едва он изложил свою просьбу, как профессор воскликнул, что, конечно же, у него найдется подходящий пятновыводитель для знаменитого Гарри Поттера, и попросил подождать некоторое время. Гарри уселся в кресло, дважды отказавшись от предложенной ему чашки чая, и стал ждать, надеясь лишь, что Слагхорн не солгал про наличие пятновыводителя и не бросился составлять раствор прямо сейчас. Однако надежда таяла с каждой минутой. Гарри изучил все колдографии, расставленные на полках и столиках и развешанные на стенах, и не единожды проследил за тем, как машет рукой трибунам Людо Бэгмен и как Гвеног Джонс в тысячный раз шлет публике воздушный поцелуй. Потом он принялся изучать научные награды Слагхорна, выставленные в высокой витрине, пересчитал их слева направо и справа налево, получил разное число и задумался, как такое возможно. Тут через комнату медленно прошел гном-голем, волоча за собой небольшой, но увесистый котелок, начищенный так, что медные блики рассыпались от его боков по всем углам. Как и все, что окружало Слагхорна, гном был безупречен: вылеплен до мелочей, наряжен в кожаный камзол поверх холщовой рубашки, и даже крошечная кисточка на колпаке оказалась тщательно расчесанной. Заинтересовавшись, Гарри вылез из обширного кресла и прошел вслед за гномом, который поставил котелок на нижнюю полку незаметного стеллажа в темном углу гостиной и исчез, а Гарри принялся разглядывать другие вещицы, что стояли на узких полках, порой грозя свалиться вниз под тяжестью собственного веса. Однако стеллаж был зачарован и не позволял ничему покинуть предназначенное место. Пересмотрев редкие цветы, хранившиеся под стеклянными колпаками, с собственным крохотным солнцем под каждым, старинные ступки, строившие ему страшные зеленоватые рожи, загадочные инструменты, напоминавшие пыточный инвентарь, хрустальные, ониксовые и серебряные чаши, Гарри добрался до верхней полки, находившейся на уровне его глаз. Там, среди пергаментов, перьев и прочей старой чепухи стоял домик — копия настоящего, только миниатюрный, не слишком ухоженный и неопрятный — казалось, семье, которая живет там, нет дела до того, что подумают о них соседи и прохожие. Гарри стал придумывать историю про то, как могла бы жить такая семья, обитай она вправду в этом неприглядном жилище. Вряд ли нашлось бы там место любви, дружбе и доброте. Но тут Гарри вспомнил собственную семью — Дурслей, которые только и заботились, что о внешних приличиях и чужих мнениях, и решил, что торопиться с выводами не стоит: красота дома ничего не говорит о красоте души живущих в нем. Подумав так, он вытянул шею и попытался заглянуть в окна домика, но паутина залепила их так плотно, что места для взгляда не оставалось. Тогда Гарри вытянул палец и, не успев ни о чем подумать, позвонил в едва видимый звонок у двери. И тут же что-то щелкнуло внутри домика, лязгнул засов — и домик раскрылся, оказавшись искусно сделанной шкатулкой. Крыша вместе с трубой и водостоком откинулась, открывая глазу внутренность коробочки, выстланной изумрудным шелком с серебряной вышивкой. На шелке неподвижно лежала змейка. Угольно-черная, будто слепленная из летней ночи, она слабо поблескивала мелкими чешуйками и казалась мирно спящей. Красота ее очаровала Гарри. Оглянувшись, он убедился, что профессор все еще отсутствует и не предвидится никаких помех для изучения этой чудесной змейки. Еще больше приблизившись, Гарри прошептал на парселтанге: — Проснись! Кто ты? Очень медленно змейка подняла голову и обернулась. Глаза ее были того же цвета, что и туловище, и вся она теперь казалась вырезанной из гагата. Гарри провел пальцем по твердой, узкой голове. Раздвоенный язык скользнул вперед, словно пробуя на вкус воздух. — С-с-с-с-с-с, — услышал Гарри. — С-с-с-с-с… — Не понимаю, — сказал он с досадой. — Тебе скучно? Смертельно скучно? — А вот и ваш заказ! — послышалось со стороны лаборатории. Гарри спешно захлопнул шкатулку и отступил назад. Ему не хотелось, чтобы Слагхорн увидел, чем он занимается, хотя Гарри и не делал ничего недозволенного. Но стоило ему отойти на шаг, как стеллаж исчез с глаз. Видно, он был зачарован так, что только обитатели комнаты видели эти полки, и если бы Гарри не подошел к нему одновременно с гномом, то глазам его предстало бы лишь пустое пространство. «Зачем Слагхорну такая защита для простого стеллажа?» — задумался он, неловко благодаря профессора за любезность и чувствуя, что уверения в незначительности услуги намного превосходят полнотой выражаемых чувств признательность Гарри. Скомкав прощание, он поспешил наверх, чтобы привести в порядок пергамент Гермионы, но мысли о черной змее не отпускали, и Гарри чуть не свернул в сторону гостиной Слизерина, что было бы, конечно, большой ошибкой. Вигилия вторая, где Гарри не может забыть черную змею и узнает много нового о душе человеческой — Да что с тобой! — с досадой воскликнул Рон, когда задумавшийся Гарри наступил ему на ногу, проходя мимо. Гарри ничего не ответил. Он вообще был малоразговорчив в последние дни. Гостиная Слагхорна стояла перед его глазами как наяву: зачарованный стеллаж, домик-шкатулка, гагатовая змея, силившаяся прошипеть что-то важное, в чем Гарри теперь не сомневался. «С-с-с-с-с…» — вспоминал он и думал, что это означало не скуку, не смерть, а мольбу о спасении. Гермиона сказала бы, что Гарри рехнулся — да так она и думала, судя по выразительному, осуждающему и строгому взгляду карих глаз. Но Гарри был уверен в себе — все-таки он был не такой, как другие, и оставленный величайшим волшебником на его лбу косой шрам напоминал об этом всякий раз, когда Гарри смотрелся в зеркало (делал он это, впрочем, нечасто: несмотря на юные годы и жар в крови, он еще не встретил человека, ради которого стоило бы тратить время на собственную внешность). Гарри забрался под одеяло и потушил свечу, но сон не шел к нему. Он припоминал те — незначительные, как выяснилось — сведения, которыми обладал относительно истории жизни профессора Слагхорна. Именно к нему когда-то пришел Волдеморт, будучи еще Томом Риддлом, и выпытал сведения о хоркруксах, намереваясь обрести сомнительное бессмертие. Профессор не смог противостоять его могуществу, однако наутро отправился к Дамблдору и рассказал обо всем, что помнил, а уж тому не составило труда восстановить всю картину страшного вечера. История эта была подробно описана на вкладышах к шоколадным лягушкам, и каждый школьник знал ее наизусть. Во вкладыше с Дамблдором писали и про то, как директор Хогвартса, самый знаменитый маг столетия, после смерти Волдеморта искал созданные им хоркруксы по всей Англии и уничтожал один за другим, пока все пять обломков души бывшего Тома Риддла не обрели успокоение. Гарри всегда восторгался этим подвигом Дамблдора, искренне жалея, что сам не принимал участия в уничтожении хотя бы одного куска души величайшего темного мага. Но теперь он почувствовал, что ему мало написанного на вкладыше, чтобы хоть немного разобраться в происходящем. Он совсем не знал, что за человек этот профессор зельеварения. Черная змея была тайной Слагхорна — к чему бы иначе прятать ее? И она молила о спасении — чем больше Гарри вспоминал тот эпизод, тем сильнее уверялся в этом, словно с каждым разом воспоминание становилось все длиннее, плотнее, увесистее, и вот Гарри почти уже слышал голос змеи, почти различал произносимые ей слова… Тут, заслоняя загадочные видения, перед его внутренним взором возникло лицо Гермионы, спрашивавшей, как он может сомневаться в профессоре. «Дамблдор всецело доверяет ему, Гарри, а вот тебе пора бы задуматься не о чужих секретах, а о выпускных экзаменах!» Гермиона исчезла, а Гарри осознал ее правоту — ТРИТОНы и в самом деле приближались, а змея могла быть ни чем иным, как особым ингредиентом для какого-нибудь зелья. — Нет! — воскликнул он тут и сел на кровати, мгновенно лишившись остатков сна. — Не для зелья, нет! — Настолько страшной показалась ему мысль, что Слагхорн вскроет острым ножом гагатовое брюшко, чтобы взять печень, или же соскоблит блестящую чешую, или вынет глаза, черные, как туннельчики, ведущие в никуда… — Ты меня разбудил. — Недовольный Рон сел на своей кровати, моргая со сна. — Что с тобой, Гарри? Влюбился, что ли, и твою ненаглядную увел кто-то другой? — Вовсе не влюбился, — возразил ему Гарри — ведь и в самом деле, как он мог влюбиться в незнакомую ему черную змею? — Рон, как ты думаешь, Дамблдор доверяет профессору Слагхорну? — Если хочешь, сходи и сам у него спроси, — посоветовал Рон, валясь обратно в кровать. — Я только слышал, что когда-то, вроде бы в восьмидесятом или восемьдесят первом, Слагхорна собирались отправить на пенсию, да так и не отправили. И не буди меня больше. Мне снилась мадам Розмерта, и она предлагала вовсе не какао… «А ведь и правда — нужно спросить!» — понял Гарри, удивляясь, как это он сам не додумался до такой простой вещи. Спешно одевшись, он взял палочку и вышел из спальни, сказав Полной Даме, что отлучается «по делу». Та, не слишком торопливо запахнув на груди пеньюар, пробормотала, чтобы Гарри не задерживался. Конечно, после отбоя бродить по коридорам запрещалось, но когда речь заходила о старших ребятах, на правила порой закрывали глаза. Особенно часто портреты ненадолго слепли, когда дело касалось Гарри Поттера. Нарисованные существа обожали его, домовые эльфы любили больше, чем иных хозяев, даже фениксы и гиппогрифы, казалось, видели в нем больше, чем просто способного молодого волшебника. Гарри воспринимал это как должное, не замечая, что ему завидуют даже некоторые чистокровные маги, способные на родительские деньги купить себе все, кроме тех самых любви и уважения. После отбоя Хогвартс выглядел пустынным, но не спящим. Гарри казался себе букашкой, божьей коровкой, перебирающейся с лестницы на лестницу в попытке взобраться поближе к звездам. Замок смотрел на него с портретов сотнями глаз. Гарри мерещилось, что в стенах течет по каменным венам кровь этого древнего великана, что мысли кружатся в каменном черепе летучими мышами, выписывая прихотливые узоры и царапая крыльями свод. Но страха он не чувствовал. Замок не был ни добрым, ни злым, но он заботился о тех, о ком ему поручили заботиться, и Гарри в который раз поразился величайшей магии Основателей, вложивших в камни свои установки и принципы, мечты и надежды. Подойдя к горгулье, он запоздало подумал, что пароль мог измениться со дня последнего вызова к директору. Но судьба благоволила ему — горгулья кивнула и медленно повернулась, едва услышав «Мятные пряники». Гарри поднялся по узкой винтовой лесенке, издалека слыша, как бьет крыльями Фоукс, не то приветствуя его, не то предупреждая хозяина о чужаке. Впрочем, Дамблдор уже спешил гостю навстречу, одетый не ко сну, а словно бы на выход, и Гарри привычно поразила его всегдашняя готовность во всеоружии встретить любые обстоятельства. — Прошу прощения за поздний визит, — сказал он, как несколько дней назад Слагхорну. Но Дамблдор ничего не стал восклицать, а только указал на кресло перед чайным столиком. В камине тут же вспыхнул огонь, а на столике появился чайничек, из носика которого поднимался вкусный пар, серебряный молочник, две чашки с ложечками и блюдцами и вазочки с печеньем и мармеладом. — Полагаю, ты не пришел бы без причины, Гарри, — произнес Дамблдор, опускаясь в свободное кресло. — А чай беседе не помеха, к тому же всегда на пользу молодому организму. Гарри подставил чашку, и чайничек, подскочив и наклонившись, выпустил из носика темно-янтарную струйку, карамельной спиралью закрутившуюся в молоке. Жуя свежайшее, крошащееся от одного прикосновения печенье, Гарри тщился придумать приличное начало разговора, но в голову ничего не лезло и, прожевав, он выпалил все тот же набивший оскомину вопрос: — Вы доверяете профессору Слагхорну? — Скорее следует спросить, почему ты перестал доверять ему, Гарри? — Дамблдор улыбнулся и откинулся на кресле с чашкой в одной руке и долькой мармелада на серебряной вилочке — в другой. Гарри облизал пальцы и выложил все — историю об эссе, о пятновыводителе, о гноме и стеллаже, о шкатулке с черной змеей и о бессоннице, мучающей его по этому поводу которую ночь подряд. К концу его речи Дамблдор уже не выглядел спокойным и расслабленным — скорее, грустным и обеспокоенным. — В чем же ты подозреваешь профессора, Гарри? — спросил он. Огонь в камине полыхнул, плюнув искрами на решетку. — В том-то и дело, что не знаю. Вы знакомы с ним куда дольше, поэтому я пришел к вам. — Гарри уже казалось, что он напрасно отнимает время у директора — каждый может держать у себя змею и не обязан кому-либо докладывать об этом. Он хотел было подняться и уйти, но воспоминания о черных глазах, замедленных движениях и попытках выговорить застывшее на раздвоенном языке слово удержали его на месте. Он чувствовал, что это была не обычная змея. Если бы Гарри только мог поговорить с ней! Он был уверен, что эта змея способна рассказать ему так много, как ни один учитель. С каким удовольствием он позволил бы ей обвиться вокруг запястья, словно холодящий кожу браслет! Они могли бы вместе гулять по тропинкам Запретного леса, разговаривая на парселтанге, и никто бы не догадался, почему Гарри Поттер вдруг полюбил одиночество и шум ветра в кронах. Он коснулся руки, будто бы змея уже была там, но пальцы ощутили только привычно теплую кожу. — Конечно, если вы скажете, что жизнь профессора Слагхорна для вас открытая книга, мне будет нечего противопоставить этому. Так что же, сэр? Дамблдор покачал головой. — Должен признаться, Гарри, что твой рассказ встревожил меня именно потому, что в жизни профессора Слагхорна есть одно по-настоящему темное пятно. Наверняка существуют и другие — но они лишь тени по сравнению с подлинной темнотой. Он поднялся, едва не задев головой клетку Фоукса, и отошел к окну, где устремил взгляд на мирные звезды над Запретным лесом. — Ты знаешь эту историю в кратком изложении, Гарри, и, видимо, настала пора для тебя услышать ее полный вариант. И он рассказал о том, как создаются хоркруксы, почему информация об их создании является столь закрытой и чем опасны эти осколки человеческой души. — Том стер воспоминания о тех часах из памяти профессора Слагхорна, но я смог восстановить достаточно много, чтобы догадаться о целом. И все-таки, если есть нечто тайное и страшное в жизни Горация, оно связано именно с тем днем. — Что же мне делать? — спросил Гарри. — Задать профессору прямой вопрос? — Если он действительно хранит некую тайну, то вряд ли для того, чтобы открыть ее тебе, — укорил его Дамблдор. — Тебе придется злоупотребить доверием профессора Слагхорна, если ты хочешь узнать, что он скрывает. Позволит ли твоя совесть пойти на это? Гарри задумался. Чайничек дважды подогревал содержимое, а Фоукс сунул голову под крыло и заснул. Наконец Гарри принял решение. — Волдеморт был страшным человеком, — сказал он. — Хотя я тоже хорош, соглашаясь воспользоваться чужим доверием. Что я должен сделать? — Ты напоишь профессора Сонным зельем, — сказал Дамблдор, словно из воздуха добывая сияющий зеленоватым светом пузырек. — А затем прогуляешься по его памяти. Будь осторожен. Память человеческая — странное место, там легко потерять себя. — Я буду думать о черной змее, — сказал Гарри, пряча пузырек в карман. — И уверен, что легко найду дорогу. — Помни, что я всегда приду к тебе на помощь, — проговорил Дамблдор. — Я всегда рядом. — Я не дал вам выспаться, — покаянно заметил Гарри, увидев, что звезды за окном чуть побледнели. — Старики не так уж сильно нуждаются во сне, — ответил ему директор. — Удачи, Гарри! Отыщи то, что тебе нужно. — Я постараюсь, — кивнул Гарри, думая, как бы отмазаться от первых уроков и немного поспать. Даже мысли о черной змее сейчас плавали где-то далеко на поверхности сумеречного моря, в которое погружался его не получивший сегодня отдыха разум. Вигилия третья, в которой Гарри странствует по потемкам души своего профессора и находит то, что даже не предполагал найти На уроки все же пришлось пойти — профессор Макгонагалл не была склонна прощать лени и невежества никому, а уж тем более собственным любимчикам, — и к вечеру Гарри чувствовал себя уставшим и разбитым и подумывал о том, чтобы перенести опыт с профессором на другой день. Но любопытство оказалось сильнее, и едва пробило десять, как он уже стоял под дверью Слагхорна, сжимая в кармане пузырек с Сонным зельем и напоминая себе о черной змее, ради которой он и согласился поступить так, как обычно не считал возможным поступать с окружающими, как бы порой ни хотелось. — Ничего, что я зашел без приглашения? — спросил он, подчиняясь любезному жесту хозяина и переступая порог. — Гермиона напомнила мне, как мало времени осталось до выпускных экзаменов, и я подумал, что стоит посоветоваться с вами насчет наилучшего способа сдать их. — Разве вам следует о чем-то беспокоиться? — всплеснул руками профессор, не забывая одновременно распоряжаться подготовкой стола к позднему чаепитию. — Чары вы знаете превосходно, за зельеварение я ручаюсь — это от матери, да, это от матери, — ваши знания в трансфигурации профессор Макгонагалл оценивает достаточно высоко… да, достаточно, хотя не забывает заметить, что приложив старания, вы могли бы добиться и лучшего результата… — Но достаточно ли этого будет для поступления в Академию авроров? — спросил Гарри, притворяясь глубоко заинтересованным в вопросе — что было бы правдой в любой другой момент, и пробуя чай. Чай был хорош — но уступал тому, что Гарри пил накануне у Дамблдора. — Вы все еще думаете об этом, мой мальчик! — словно впервые услышав, всплеснул руками Слагхорн. — Ваша ли это стезя! Министерство, работа на благо общества — вот где вы принесете больше пользы, нежели раскрывая какие-то преступления!.. Спор этот длился межу ними с начала шестого курса, и Гарри наизусть знал, что скажет профессор и какие аргументы приведет. Когда Слагхорн встал, чтобы в очередной раз достать из запертого ящика письма от своих выпускников — среди которых было и письмо одного Значительного Лица, прямо говорившего, что они будут рады видеть в плеяде молодых членов своей партии знаменитого Гарри Поттера, — этот самый Гарри вынул пузырек, едва не выскользнувший из влажных пальцев, и опрокинул содержимое в чашку напротив. Зелью не потребовалось много времени, чтобы вывести профессора из строя. Не прошло и четверти часа, как Слагхорн начал тихо похрапывать, откинувшись на удобный подголовник «крылатого» кресла. Гарри достал палочку и почти шепотом проговорил: — Легилименс! Первые несколько раз у него ничего не вышло, и паника начала было уже приближаться к нему, словно гроза на далеком горизонте, свидетельствующая о себе порывами ветра и неприятной прохладой. Но Гарри сосредоточился и с очередной попытки вдруг очутился будто бы в большом старинном доме, где вдоль длинных коридоров тянулись ряды бессчетных дверей. Гарри понимал, что за ними скрываются воспоминания; но обследовать этот дом можно было бы десятки лет! Он открыл наугад дверь одной из комнат. Перед его взглядом предстала картинка, напомнившая Гарри один из тех мультиков, попадая на которые Дадли переключал канал, вопя, что желает смотреть «нормальное мочилово, а не это девчачье дерьмо». В зеленом, пестром саду, цветущем почти неестественно ярко, прогуливались няни и играли дети в изящных костюмчиках, нимало не пачкавшихся, если на них попадал песок или пыльца растений. Картинка была идиллической, и Гарри казалось, что он слышит музыку, доносящуюся не то с неба, не то из раскрытых чашечек огромных цветов. Но над идиллией летнего дня незримо царило нечто, упорядочивающее его, жестко контролирующее и громкость пения, и яркость красок, и чистоту одежды. Гарри понял, что это воспоминания о детстве, и прикрыл дверь, хотя негромкая музыка, не желая отпускать его, продолжала звучать в ушах. За другой дверью Гарри обнаружил библиотеку, где малыши-ученики сгибались под тяжестью огромных стеллажей с книгами, но не замечали этого груза, продолжая писать роскошными перьями в бесконечных пергаментах, уходящих куда-то вглубь узких рядов. Третья дверь скрывала за собой красноватую тьму. Когда глаза привыкли, Гарри обнаружил, что среди тьмы, на помосте, освещенном тускло-красным снопом неизвестно откуда исходящего света, стоит странное сооружение. Совершенно голый профессор Слагхорн был привязан к нему, будто приготовлен для опытов, а высокий мужчина в черной маске делал с ним хлыстом нечто такое, от чего у Гарри запылали щеки и уши. Он выскочил из комнаты, глотая сухой воздух, и крепко зажмурил глаза, чтобы избавиться от видения. Несколько придя в себя, Гарри обвел отчаянным взглядом коридор. Как же ему отыскать нужную дверь? В это время что-то словно шевельнулось в его голове. Черная змея предстала перед глазами, силясь выговорить нечто. «С-с-с-с-закрой глаз-з-з-за, — послышалось Гарри. — С-с-с-с-смотри вниз-з-с-с-с-с». «Что за странные инструкции, — подумал Гарри, — не иначе, кто-то из нас рехнулся, и скорее всего, это я». Однако он послушно закрыл глаза и опустил голову. Вначале ничего не происходило, но Гарри не сдавался, зажмуривая веки до огненных кругов. Постепенно круги эти стали объединяться, складываться в группы, превращаться не в круги уже, а… Да, это были цифры, и приглядевшись, Гарри понял, что в нижнем углу каждой двери стоит слабо светящаяся дата, указывающая, к какому времени относится скрытое за ней воспоминание. Он хотел уже бежать по коридорам в поисках нужных цифр, но вовремя сообразил, что в чужой памяти ему доступен и иной образ действий. Гарри вообразил себе дверь, датированную январем сорок третьего, открыл глаза — да, он стоял именно у этой двери, а далее шли другие, помеченные тем же годом. Гарри быстро открывал их одну за другой и наконец обнаружил нечто, похожее на цель его поисков. Профессор Слагхорн сидел в своем любимом кресле в странной застывшей позе, а место напротив занимал красивый юноша, с каким-то хищным и жадным напряжением внимающий его словам. Гарри слышал их словно сквозь толщу воды — возможно, из-за долгих лет, отделяющих его от этого момента. Разговор — точнее, вежливый допрос — длился долго. Поначалу Гарри ловил каждую реплику, хотя уже знал обо всем от Дамблдора, предполагая, что какое-нибудь слово, произнесенное профессором или Риддлом, откроет ему тайну Слагхорна. Но внутренний голос подсказывал, что он ищет не там, что разговор этих двоих давно изучен более сильным магом, чем он сам. Гарри пустился в путешествие по комнате, сильно напоминавшей ту, в которой Слагхорн обитал и теперь. Однако колдографий, безделушек и писем, выставленных на всеобщее обозрение, здесь было куда меньше. Гарри надеялся обнаружить такой же невидимый стеллаж, как тот, на который натолкнулся недавно, но сколько ни ощупывал стены, ничего подобного не находил. В досаде он стукнул кулаком по обоям — и отскочил в удивлении. Часть стены отодвинулась, оказавшись маленькой потайной дверцей. С сильно забившимся сердцем Гарри согнулся в три погибели и шагнул в проем. Перед ним предстала точно та же комната, которую он только что покинул, разве что казавшаяся меньше, темнее и мрачней. В удивлении оглянувшись, Гарри увидел, что потайная дверца закрылась. «Ничего, как-нибудь выберусь», — подумал он и продолжил осмотр. Двое все так же сидели в креслах друг напротив друга и о чем-то спорили. Гарри заметил, что Слагхорн здесь не такой, как тот, что остался за дверью. Профессор был бледнее, а землистый, зеленоватый оттенок кожи и расплывшаяся фигура придавали ему отдаленное сходство с жабой. Риддл, напротив, словно вытянулся, напоминая собой кинжал, готовый взрезать эту жабу. Гарри показалось, что язык будущего Волдеморта раздвоился, а глаза засияли таким чудовищно алым светом, будто он исходил из преисподней. Риддл склонился в кресле, ловя каждое слово Слагхорна, который говорил медленно, с передышками, словно умирающий или больной в приступе астмы, которого по неизвестной причине заставляют вести разговор. Когда он замолчал, Риддл откинулся на спинку кресла, и довольная улыбка скользнула по его красивым, тонким губам. Тут в воспоминаниях возник новый участник — домовой эльф, появившийся с письмом в руке. С поклоном он протянул его профессору, Слагхорн взялся за уголок конверта, и тут алая молния беззвучно ударила в эльфа, который бездыханным свалился на пол. Глаза Слагхорна едва не выкатились из орбит. Он выпустил конверт, и тот, никем не поддерживаемый, спланировал на пол. Риддл перевел палочку на профессора. — Заклинание мгновенной остановки сердца, — сказал он, улыбаясь. — Мне не нужны свидетели, даже такие жалкие, как этот эльф. Что же касается тебя, профессор… — Гарри увидел, как побледнел Слагхорн, дойдя до белизны хорошего мела. — Ты ведь ни о чем не расскажешь, верно? — Слагхорн закивал. — Потому что… обливиэйт! Риддл колдовал с памятью профессора Слагхорна, а Гарри, невольный наблюдатель, смотрел, как отделяется от прекрасного юноши уродливая черная тень, как, припадая на обе ноги и еле удерживая равновесие, делает она пару шагов и как ныряет в тело профессора, словно впитываясь в него. Небрежно, щелчком пальцев трансфигурировав тело эльфа в зеленое перо, Риддл склонился за ним, а когда выпрямился, Слагхорн смотрел на него ничего не понимающими глазами. — Спасибо за перо, профессор, — весело сказал Риддл. — Хороший был вечер, неудивительно, что мы так засиделись. Всего доброго! Гарри вспомнил, что Риддл оставался под наблюдением вплоть до выпуска из школы — так встревожил Дамблдора его интерес к созданию хоркруксов. Но никто и не догадывался об этом хоркруксе — самом первом, созданном Риддлом в тот день, когда он только узнал о них. «Нужно сообщить Дамблдору! — воскликнул Гарри мысленно. — Тень Риддла много лет обитает в замке, и никто не догадывается об этом. Кто знает, когда и как кусок души Волдеморта проявит себя. Нужно рассказать!» Как только он принял это решение, его завертело, закружило, потянуло куда-то, и вот Гарри уже снова сидел за столом в покоях Слагхорна, глядя на спящего профессора. Который, кажется, просыпался. Вигилия четвертая, где Гарри все же приходится сразиться с осколком души Волдеморта, а черная змея раскрывает свою тайну И в самом деле, Слагхорн поднял голову, уронил ее обратно, но спустя недолгое время вновь выпрямился, бросив замутненный взгляд в сторону гостя. Гарри растерялся. По словам директора, зелье должно было действовать несколько часов, до утра. Но не прошло еще и часа, за окном царила глухая ночь, а Слагхорн явно пришел в себя. Его мутные глаза прояснялись и темнели, и вдруг в них сверкнул алый огонек. Гарри вскочил с кресла. Недавно увиденное воспоминание пришло ему на ум. Он попятился, прячась за высокой спинкой и тихонько вынимая палочку. — Ну, здравствуй, Гарри, — проговорил Слагхорн чужим голосом. Гарри знал, чей это голос. — Вот мы и встретились. — Не подходи! — крикнул Гарри. — Я убью тебя! — Хорошо, — согласился Риддл. — Убей. Гарри медлил. Поразительная готовность Риддла к смерти никак не вязалась со всем тем, что он знал об этом темном волшебнике. — Умрет только Слагхорн, а ты переселишься во что-то иное? — спросил он наугад. — Ты почти угадал, — ответил Риддл. — И тебе все равно придется это сделать — иначе я убью тебя. — Ты уже пытался однажды, — дерзко ответил Гарри. — У тебя ничего не вышло! Риддл рассмеялся — словно взлетели в воздух тысячи сухих листьев. — У меня все получилось, Гарри. Ты сейчас и сам это поймешь. Шрам на лбу Гарри вдруг вспыхнул, будто его заново прорезали ножом. Он схватился за лоб — кровь текла ручьем, заливая глаз, — и вдруг почувствовал, как нечто проснулось в нем самом и потянулось навстречу Риддлу, желая слиться с ним воедино, воссоединиться в общем теле. — Придется выбрать кого-то одного, — усмехнулся Риддл губами профессора. — Я бы предпочел твое тело — оно более юное. Профессорское мне порядком надоело. Но если ты будешь сопротивляться, мальчишка, у меня не останется выбора. Так что же — попытаешься заавадить меня, Гарри, или предпочтешь умереть от моей руки? И то, и другое — прекрасный выход. Гарри все так же отступал, не говоря ни слова. Ему нечего было сказать — он оказался в тупике и тщетно пытался придумать, как выбраться оттуда. Он мысленно позвал Дамблдора — директор не откликнулся, да Гарри и не рассчитывал на это, ведь они были не в сказке, где на мысленный зов всегда следует помощь. Придерживаясь рукой за стену и крепко сжимая в другой волшебную палочку, он отступал, провожаемый цепким и насмешливым взглядом Риддла, и вдруг ударился спиной обо что-то твердое. Послышался звон, грохот, тяжелые удары. Гарри обернулся. Он уронил зачарованный стеллаж, и теперь все его содержимое рассыпалось по полу. Гарри торопливо нашел взглядом шкатулку — обитель черной змеи — и похолодел. Она валялась на боку, раскрытая, а змея мучительно медленно свивала кольца на полу. — Не желаешь познакомиться еще кое с кем, мой мальчик? — спросил Риддл, омерзительно подражая профессору Слагхорну. — Эта змея — самая настоящая гадюка, поистине редкостное создание. Фините Инкантатем Тоталус! Кольца змеи задвигались быстрее, она распрямилась, выросла на глазах, чешуйчатая кожа затрещала, истончаясь и опадая, и вот уже с пола поднялся бледный молодой человек в черной мантии, с непроницаемо черными глазами. — Северус Снейп — тебе о чем-либо говорит это имя, Гарри? Конечно, говорит — он стал причиной гибели твоих родителей, он предал меня, а затем наш всеми любимый директор предложил ему защиту, покровительство и место в Хогвартсе. Слагхорн готов был уйти, но я — нет: я должен был дождаться тебя, Гарри, часть души моей. Северус пришел проститься с профессором перед его отбытием из Хогвартса — после смерти Поттеров он стал слишком сентиментален — и исчез! Пришлось директору просить своего доброго друга Горация еще немного потрудиться на благо школы. Я не мог убить Снейпа в стенах Хогвартса — но заклятия трансфигурации, пусть и высшего порядка, здесь никто не запрещал, как и чары летаргии. Однако настал день, когда я могу не обращать внимания на школьные правила, верно, Гарри? Сегодня я могу избавиться от всех, кто так долго меня раздражал: от Слагхорна, от Снейпа, а главное — от тебя, мой мальчик. — Сначала тебе придется убить меня, — сказал Снейп, загораживая собой Гарри. — Это меньшее, чем я могу искупить вину перед ним. Гарри припомнились приключения черной фигуры на притолоке двери Слагхорна. Неужели это и была его черная змея? — С удовольствием. — Риддл вскинул палочку. — Авада Кедавра! При первом же звуке смертельного заклятия Гарри изо всех сил толкнул Снейпа локтем. Слабо державшийся на ногах после длительного заточения в змеином теле, тот покачнулся, и зеленый луч ударил в грудь Гарри. Боль пронзила его до самых пяток. Казалось, сердце вот-вот лопнет или выскочит из груди, глаза полезли на лоб, а в легких вспыхнул огонь. Гарри корчился в вихре боли, охватившей все его тело, и в голове была только одна связная мысль: «А говорили, что Авада убивает мгновенно». Но вскоре огненный вал пошел на убыль, воздух хлынул в легкие, глаза снова обрели способность видеть, а уши — слышать. Гарри понял, что стоит, согнувшись пополам, точнее, почти висит на руках Снейпа, а главное — что он все еще жив. — Что это? — пробормотал Риддл, когда взгляд Гарри нашел его. — Что происходит? — Ты заавадил сам себя, — проговорил Снейп. — Вот оно — твое наказание! — Что? — повторил Риддл. — Невозможно… немыс… лимо… Его колени подогнулись, и тело профессора Слагхорна грузно рухнуло на пол. Глаза закатились, рот исказила гримаса. — Что с ним? — крикнул Гарри, выставив палочку в сторону неподвижного тела. Снейп подошел к Слагхорну, опустился на колени и приложил ухо к груди. — Разрыв сердца, — произнес он. — Тело профессора Слагхорна не выдержало выпавших на его долю испытаний. — Но где же Риддл? — воскликнул Гарри. — Он все еще там, внутри. — Снейп отскочил от тела, подобрав палочку профессора. — Я справлюсь сам, Гарри. — Нет. — Гарри поднял палочку. — Это и мое дело. Профессор понял бы меня и простил. Хором они выкрикнули Непростительное заклятье. Два зеленых луча ударили в тело Слагхорна. Послышался жуткий вопль, словно бы издалека, и все затихло. — Нужно позвать Дамблдора, — сказал Гарри, переводя дыхание. — Пусть все проверит, пусть убедится, что Волдеморт мертв, и на этот раз — окончательно. Снейп стоял молча, потирая лоб, будто стараясь проникнуть в суть происходящего. — Почему ты не позволил мне умереть, Гарри? — наконец спросил он. — Я заслуживаю смерти не меньше, чем Волдеморт, а может, и больше. Теперь задумался Гарри. — Я знал эту историю с самого детства, — произнес он, медленно подбирая слова. — И у меня было время на размышления. В детстве я считал тебя таким же злым и плохим человеком, как все приспешники Волдеморта. Все вы были для меня на одно лицо. Позже я узнал историю твоей жизни — от Дамблдора, крестного, Люпина. Калейдоскоп повернулся, сложив иную картинку. Я не простил тебя, но понял причины твоих поступков. К тому же считалось, что ты мертв, а ненавидеть мертвых я не умею. — А теперь? — тихо спросил Снейп. — А теперь, я надеюсь, ты расскажешь мне о том, как все было на самом деле. Я правильно догадываюсь, что благодаря летаргическому сну эти шестнадцать лет прошли для тебя почти незаметно? — Все было словно вчера, — проговорил Снейп. — Пророчество, охота за твоей семьей, ночь Всех Святых, гибель Лили… Его затрясло, и Гарри крепко сжал его руку. — Пойдем, — сказал он, чувствуя себя старшим из двоих. — Пойдем со мной. Любое пятно можно отчистить, если хорошо постараться.