Подарок

Бильбо проснулся, будто его кто толкнул. Это было чувство вины — неправильное, не имеющее права на существование и все же не спящее. Осторожно, как это умеют хоббиты, он выбрался из-под тяжелой руки Торина, и мурашки побежали по спине. В каменных чертогах царил холод, восстановлением очагов и прочисткой дымоходов никто еще не занялся. Торин больше думал о золоте и о врагах, окружающих Эребор, воины правили мечи, и только Бильбо дрожал от холода и страха. Сражения с орками больше не пугали его, но воины Торина готовились пролить кровь людей и веселых эльфов, и Бильбо охватывал ужас при мысли об этом, ужас, какого он не чувствовал и в гоблинских подземельях. Ему не стыдно было признаваться в своих страхах, но Торин ничего не слушал. Торин был непоколебим, как скала, и единственным клином, способным расколоть каменную громаду, был Аркенстон. И Бильбо вогнал этот клин ему в сердце. Даже сейчас он все еще не верил, что в самом деле отдал Сердце Горы эльфам и людям, и что Торин его за это не убил. Он помнил, какие были глаза у Торина, когда Бильбо сказал ему про Аркенстон. Чернейшие, темные, злые, как провалы в шахтах. Он потянул меч из ножен. Бильбо следил за ним, не пытаясь что-то сказать или сбежать. Он знал, на что шел. Никто из гномов не вмешался в их разговор ни словом, ни взглядом. Они стояли друг напротив друга: маленький хоббит из Шира и Подгорный король, и невидимый Аркенстон сиял между ними холодным светом. А потом Торин вдвинул меч в ножны и, сгорбившись, ушел, и это было хуже удара стали. Бильбо промаялся до вечера, не зная, что делать, но Торин, как обычно, решил все сам: не говоря ни слова, сгреб его в охапку и привычно устроил у себя под боком. И уснул, а Бильбо еще долго гладил его руку, едва касаясь, молча прося прощения за то, что натворил, и объясняя, что не мог по-другому. На этом все и закончилось: Торин больше ни о чем не спрашивал, а Бильбо… Он сходил к роднику, что бил из скалы неподалеку от входа в пещеры. Здесь было еще холоднее. Трава сплошь подернулась седым инеем, напоминая, что зима не за горами. Бильбо набрал воды в пригоршни, бросил в лицо. Щеки и лоб будто льдом обожгло. Бильбо плеснул еще пару раз и поднялся. В голове прояснилось, стало так же чисто и морозно, как в пронизанной лучами восходящего солнца долине. Бильбо улыбнулся ярким лучам, на мгновение почувствовав себя дома. Но Шир был далеко и казался сказкой. Он вернулся к Торину, присел перед ним, обхватив колени, и долго смотрел в лицо спящего. Разный Торин вспоминался ему: и тот, что предстал перед изумленным хоббитом на пороге его дома, и тот, что бестрепетно стоял перед королем гоблинов, и тот, что обнял его тогда, на скале, признавая свою ошибку, и тот, что ночами был так ласков и горяч. Бильбо отдал бы жизнь за него; но чем это помогло бы Торину? Он вынул из кармана колечко и положил на ладонь. Дивно скругленное, ясное, оно словно шептало: не отдавай меня, Бильбо, я твоя радость, я твоя прелесть. Бильбо покачал головой. Чего стоило золото, когда речь шла о Торине? Разве могла быть в мире иная радость для Бильбо? Он поискал в кармане шнурок, надел на него кольцо, закрепив узлом, и осторожно обвил шнурок вокруг шеи Торина. Завязал, подергал, проверяя. Держалось крепко. — Пусть оно будет у тебя, — сказал Бильбо, словно покончив с тяжелым, но необходимым делом. — Меня в битве и так мало кто разглядит, а тебе нужнее. Без кольца стало как-то пусто и холодно — не так, как у родника, иначе, темнее и тусклее. Бильбо нырнул обратно, под руку гнома, в его тепло. Торин заворочался, не просыпаясь, обнял, прижал к себе. Бильбо согрелся и уснул так спокойно и крепко, как не спал ни разу после происшествия с Аркенстоном.