Последние 10 минут

Я вижу радость в глазах Агаты, когда та протягивает мне положительный тест на беременность с совсем небольшим сроком, едва сдерживая слёзы, что застилали некогда ясный взор. Она бросается мне на шею, и я чувствую её тепло, чувствую запах кокосового геля для душа и эти незначительные вибрации её тела, что звонко отдаются в моей грудной клетке, вмиг угасая. Кажется, она всхлипывает, уткнувшись в мою шею; я усмехаюсь и лишь крепче прижимаю её к себе, зная, как это важно для неё.

Для нас.

Объятия этой девушки кажутся вечными. Время безжалостно застывает и тянется густой патокой, обволакивает и утягивает каждого в свой мир, где существуют минутные ограничения, часовые страдания и секундные радости. Я перевожу взгляд на циферблат оранжевых часов на стене, что мне не нравятся: противный цвет, который мозолит глаза чрезмерным оптимизмом и солнечными проблесками говорит лишь о том, что сейчас лишь половина третьего дня, хотя тело миссис Нильсен уже скрыто обтягивающей тканью чёрного вечернего платья. Кажется, она хотела посетить театр сегодня вечером в паре со мной, а затем поужинать с Рэйчел, которая вот-вот должна приехать и бесцеремонно ввалиться в дом, как она делает это обычно при любых радостных новостях. Оказывается, я прав и не прав одновременно: ненавязчивый стук в дверь и спокойная короткая трель звонка, который никогда мне не нравился. Приходится врать Агате о том, что меня всё устраивает, хоть это отнюдь не так. Мне не нравится абсолютно всё в этом доме, начиная от витающего запаха цитрусовых и заканчивая блеском пола, который видно за двенадцать целых и три десятых миль. Всё это навязывает чувство необоснованной раздражительности, будто так и должно быть. Будто я испытываю отвращение ко всему, что попадается моему взору и я автоматически стараюсь от этого избавиться, как от той безвкусной цветочной картины, которую я выбросил утром. Стоит Агате отпрянуть и поспешно пойти открывать дверь, как я хватаю вязкий клубочек холодного воздуха, что шлейфом тянется от закрытого окна, одурманивая меня сильнее алкоголя. Сегодня погода поистине весенняя, она не навязывает сотни запахов, таких как мороженое, сладкая вата и фастфуд и остальную забегаловскую и уличную пищу. Холодок пронзает и всё тело, стараясь привести меня обратно в чувства и отрезвить. Я не проронил ни слова с самого пробуждения по непонятным мне причинам, и даже беременность Агаты не вызвала у меня особой радости, будто я равнодушен или что-то подобное. Возможно, это один из тех дней, когда всё кажется до невозможности тусклым, серым, однообразным и не спасает даже взгляд родных яшмовых очей. Эти дни я люблю меньше всего, ибо именно они делают меня бессердечным для окружающих, хоть я и впрямь становлюсь равнодушным ко всему.

Просто равнодушным, но не бессердечным.

― Поздравляю, милая. Это такое счастье для молодой семейной пары! ― голос Рэйчел льется лёгким потоком мелодичных звуков, подобно щебетанию птиц. Видимо, она и впрямь рада за малышку Нильсен, и я радовался бы вместе с ними, если бы не отвратительное чувство внутри. Оно отравляет меня, убивает каждую клеточку тела и берёт верх надо мной. ― Привет, Алекс. ― в гостиную блондинка входит одна, в то время как моя супруга направилась на кухню делать чай, как она делает это всегда по приходу Рэйч. ― Здравствуй. Ты явно чем-то недовольна. Что-то не так? ― я говорю тихо и спокойно, подмечая некое недовольство на миловидном личике. Её глаза с презрением бегают по моему телу, я чувствую, как этот взгляд обжигает меня и оставляет небольшие воспалённые язвочки, которые открыты для добивающих кротких взоров. По-королевски она усаживается в светло-сером кресле, закидывая ногу на ногу и обнажая светлые лодыжки, что не прикрыты подолом белого обтягивающего платья. Приятно видеть, что Рэйчел явно позаботилась о своём внешнем виде и она как всегда сногшибательна. Видимо, за столько лет дружбы только она может вызвать во мне хоть какую-то реакцию в эти дни бесконечного и бессмысленного процесса существования, от которого я получаю ноль удовольствия. ― Всё идет не по плану, Алекс. Придётся поскорее разобраться с этим и сесть на чемоданы. Нам нужны документы и поменьше проблем. ― Что ты предлагаешь? ― То, о чём мы договаривались ещё в особняке Аннет Сильвер-Харрис.

***

― Этот спектакль определённо один из самых интересных и захватывающих! ― восторженно щебетала Агата, пока я кривил лицо от её довольного голоса. Я не знаю, что меня раздражает сейчас, но уверен, что это никак не связано с моей женой и это лишь недовольство моего внутреннего уставшего голоса. Всё так давит, что хочется сбежать или хотя бы выйти на прогулку, очистив разум и отогнав глупые мысли прочь, преклоняясь перед здравым мышлением, кое затуманено пеленой из неведомой ранее тоски. Я никогда не думал о семье. От слова совсем. Мне почему то всегда казалось, что семья придёт рано или поздно сама в мою жизнь, а пока я наслаждался холостяцкой жизнью, то думал лишь о работе и возможности обеспечить все блага себе и родным. Как же сияет её улыбка и опущенные глаза, что разглядывают чёрную каёмочку белоснежной тарелки, на которой лежали привычный ей набор овощей и кусочек запечённой куриной грудки, который она так любит есть на ужин. Сказал бы также, если бы не испытывал отвращение ко всему, в том числе и самому себе. Где-то в глубине души просачивается та самая светлая нить, что пронзает моё тело, но её тут же скрывает тонкая тоскливая вуаль, обрекая на вечный душевный мрак. Отставив философские раздумья, я также отодвинул от себя практически полную тарелку и сделал глоток белого полусладкого, чувствуя приятное жжение в горле и тепло, разливающееся в груди. ― Как ты хочешь назвать малыша, Агата? ― Рэйчел подаёт негромкий голос, поворачиваясь к Агате и вовлекая ту в разговор, явно одурманивая. Она умеет это как никто другой: знает, куда нужно надавить, чтобы человек раскрылся, вывернул себя наизнанку вместе со всем дерьмом и чувствовал себя комфортно до тех пор, пока это не выльется в что-то масштабное. Рэйч всегда действует искусно, даже незаметно ― я никогда не различал ту грань, где заканчиваются искренние расспросы и начинаются манипуляции, на которые не способны даже самые умелые лжецы в моём округе. Я замечаю этот огонёк в глазах жены, который явно пробуждает в ней интерес, мечты и фантазии. Когда Агата уходит в свой мир и начинает фантазировать, то всегда её глаза горят огнём, а руки не находят себе места, часто зарываясь в каштановые локоны или исследуя любой лежащий рядом предмет. ― Мальчика я хочу назвать Сэм, а девочку ― Аннет. В честь тех, кого нет рядом со мной, но всегда оказывал поддержку в трудные минуты. ― наивная Агата. Нельзя загадывать имя ребёнку так рано. Мы же не знаем, что случится через пару дней, не говоря уже о таком большом сроке как девять месяцев. Насколько же отвратительно звучат эти слова в моей голове, но насколько они правдивы и навязчивы. Они бегают из стороны в сторону, заполняют мой мозг желчью и бьют по черепной коробке так сильно, что это отдаётся эхом и звоном ушах, который я стараюсь приглушить очередным глотком вина. ― Не думаю, что назвать нашего ребёнка именами умерших людей ― нормально. ― я ослабляю галстук и медленно перебираю пальцами в районе верхний пуговиц, расстёгивая их и давая себе вновь вздохнуть. Я ужасно нервничаю и стараюсь не выдать этого треклятого волнения, но получается откровенно дерьмово: моё сердце уже должно пробить рёбра и выпрыгнуть из груди, а следы от потных ладоней и пальцев остаются на ножке бокала белыми не иссякающими следами. ― Александр, милый, всё в порядке? ― Да, всё отлично. У тебя, кстати, потёк макияж. ― Я сейчас его смою и пойду отдыхать. Я утомлена, к сожалению. ― Нильсен беззаботно поднимается со стула и виляя округлыми бёдрами, покидает кухню, в то время как Рэйч стреляет светлыми очами в мою сторону, а затем указывая в сторону дверного проёма гостиной комнаты, где скрылась моя супруга. Партнёр по бизнесу выпускает лишь тихий шёпот, всколебав и без того густой воздух: ― Даю тебе десять минут. Я хочу, чтобы ты смотрел ей в глаза в этот момент. Я киваю в знак согласия. Знаю, что должно произойти и меня это ничуть не пугает, наоборот, лишь забавляет. Я выхватываю из изящных рук Рэйчел чёрный крупный провод, который она срезала с тостера ещё перед театром, из-за чего пришлось выдумывать басни и бессмысленные объяснения для Агаты, что неустанно интересовалась нашими разговорами и всем происходящем. Скрутив провод, я крепко сжимаю его в своей руке и пытаюсь понять, когда всё пошло наперекосяк. Я даже не помню того момента, как мы съехались и с каких пор Нильсен начала меня раздражать. Её слова звучат так глупо и по-детски, что хочется отдать эту женщину в детский сад, чтобы она получила базовые понятия об этой жизни. ― Алекс, ты что-то хотел? ― Моя лилла каттен, ты прекрасно выглядишь без макияжа. ― ты выглядишь ужасно, милая. Чёрные круги туши под твоими глазами состаривают тебя, а тёмный смоки-айс походит больше на нелепую возню тенями. Мне не стоит так думать, но я не могу иначе. Эти мысли поглощают меня всего, не только мой разум. Она сидит так смирно и неподвижно, что это сыграет мне на руку, только если она не вспомнит все приёмы Сэма. ― Я так люблю тебя, что готова прямо сейчас броситься в твои объятия и укусить тебя за плечо. ― Я люблю тебя в последний раз. ― Что? ― она отрывает взгляд от идеально чистого зеркала и убрала в сторону мокрый ватный диск с тёмным пятном на нём, в то время как мне остается лишь сглотнуть и вспомнить про условный таймер. Осталось семь минут. Резким и безжалостным движением я накидываю чёртов кабель на её шею и тяну на себя, замечая и наслаждаясь беспомощностью в бегающих зелёных глазах. Она хрипит и будто бьется в конвульсиях, стараясь схватиться и оттянуть чёрный провод от своей шеи, дабы тот не причинял вреда и боли, но увы. Увы, её пальцы оказываются слишком неподвижными и непослушными, раз та в отчаянии хватается за шею и машет руками, стараясь нанести мне хоть какой-то удар. Слишком глупая Агата могла ударить меня в нос, но инстинкт самосохранения диктует иные правила, которые не сработают в этой игре. Я вижу через зеркало её испуганное лицо. Лопающиеся сосуды медленно окрашивают бельмо очей в кроваво-красный цвет, разрастаясь всё больше и больше, поражая всё больший участок глазных яблок. Контраст тёмно-зелёных глаз и крови, что окружают радужку мне так нравится, что я душу сильнее, тяну этот жгут из проводков сильнее и скручиваю его, вдавливая в мраморную кожу. Под ним уже проявляются гематомы, я вижу, как они окрашивают нежную шею в тёмно-синие и бордовые тонкие линии, а затем безвольно расплываясь акварельной дымкой. Она вырывается, старается уловить хоть немного воздуха ртом и этим напоминает мне рыбу, что лежит на суше в поисках воды и беззвучно открывает рот, прося о помощи. Мою память прошибают моменты со свадьбы, что едва ли не заставляет меня остановиться и прекратить сие мучение для нелюбимой жены. Только сейчас я осознаю, что всё это время любовь в моем сердце состояла из фальши, желания завладеть её богатствами и похоть. Эти три фактора заставляли меня думать, что я нуждаюсь в ней. Её личико краснеет, я замечаю выпирающую пульсирующую венку на её лбу, которая подаёт свои слабые импульсы с каждым разом всё менее и менее заметно. Кашель, хрипы и бьющееся в конвульсии тело ― медленно погибающая Агата, которая ищет ответ в моих глазах, а затем переводит практически потускневший взор чуть правее моих очей, к дверному проёму в отражении зеркала. Рэйчел, что машет одними лишь пальчиками хитро усмехается, опираясь о дверной косяк и выглядывая момент «Х». Я чувствую, что её тело оказывает всё меньше и меньше сопротивления, оно перестаёт быть таким энергичным и так яро просить помощи. Чем бы я помог, если твой убийца ― Я? Руки и ноги прекращают биться в тех конвульсиях минутами ранее, выпученные глаза, налившиеся кровью, становятся стеклянными и безжизненными, совсем как у куклы. Диафрагма её также прекращается судорожно сокращаться, ведь надежды на последний глоток воздуха у Агаты не было. Я не дал ей этой возможности. Последний хрип. Я задерживаюсь ещё на несколько минут и лишь затем ослабляю хватку, хоть мне и известно, что Нильсен уже умерла. Умерла от моих рук. На всю жизнь запомню этот взгляд в зеркале, в котором читается разочарование, злость и обида. Запомню, как она пыталась вырваться и лишь беспомощно хрипела, в надежде на то, что это лишь глупая шутка. ― Как избавиться от неё знаешь. Надеюсь, твои страдания не будут чрезмерно долгими. ― Я как и ты действую ради бизнеса и денег, Рэйч, а в этом мы хороши. ― я оставляю поцелуй на макушке умершей девушки и глупо усмехаюсь, вновь взглянув в стеклянные очи через зеркальную гладь. Они всегда были бы такими, если бы ты не имела возможности ими двигать.

Засыпай, любовь моя, позаботься о нашем ребёнке там.