Август

Все, кого ты любил, или бросят тебя или умрут. Ч.Паланик «Бойцовский клуб»

Дазай всегда теряет то, что хочет сберечь всеми силами. Он ненавидит это своё проклятие. Он ненавидит август.

      Люди попадали в мафию разными путями. Кому-то нужны были деньги, чтобы прокормить семью. Кто-то просил помощь в защите, естественно, также затягиваясь в эти зыбучие пески. Для кого-то Мафия была лишь очередным развлечением, и, по-видимому, у них была скучная жизнь. Детей-сирот со способностями они забирали из домов, дающих ложные надежды для отвергнутых всеми, с улиц или мест зачисток, уча их обращаться с силой и оружием и делая послушными исполнителями. Но в особенности в мафии ценились сотрудники, которые пришли полностью сломленными, изгоями общества, никому не нужные, кроме самой мафии, естественно. Этих же людей она и поваляла в грязи. Но боль делает лишь сильнее, как они считали.       Мафия сразу присматривала себе выгодные ресурсы, будь то одаренные или географические объекты. Если брать первых, то они сразу оценивали силу, его способность, искали уязвимые места и болевые точки, куда надавить и как манипулировать, чтобы заполучить то, чего нужно было им.       Это у них получалось почти безукоризненно. Почти… И какой ценой?       Накахара Чуя — человек, управляющий гравитацией, ставший причиной крушения нескольких самолётов Мафии с поставками, — коротко говоря — заноза в заднице — сразу приковал к себе внимание Мафии, они заинтересовались им. Они захотели его.       Для него все происходило как в трансе. Воспоминания обрывочны и размыты. Вот Ширасэ с ухмылкой говорит, что они решили убрать его. Вот Дазай, говорящий, что Мори официально зовет его в мафию и приказал устранить всех врагов мафии. Вот он соглашается, чтобы спасти детей, что были ему семьёй восемь лет. Вот он стоит в кабинете босса, держа в руке старую шляпу. Мори по-отцовски кладёт руку ему на плечо, поздравляя со вступлением. А Чуя хочет скинуть эту ладонь и позорно сбежать оттуда. Выходя из кабинета, он видит Дазая с каким-то мужчиной на вид лет двадцати. Он видит ту гадкую ухмылку на лице Осаму, обращённую ему, Чуе.

***

      Накахара с легкостью уворачивается от всех атак своего противника. А потом одним точным движением отправляет его в нокаут. Раньше он кайфовал от хода битвы. Это был его личный сорт героина. Сейчас же он не чувствовал от этого ничего. Может потому что битвы были постановочные, ненастоящие. Может он просто совсем забыл как наслаждаться жизнью за эти полгода в мафии.       Коё рада успехам своего нового подопечного. Она почти сразу забрала его под свою опеку. Создала ему программу тренировок, водила на собрания, чтобы он быстрее адаптировался и привык; учила нормам этикета, всецело лепила из уличного сироты интеллигентного молодого юношу и идеального бойца. В целом идеального человека.       Она не перебегала к жестоким методам воспитания в физическом плане. Она умела быть жестокой в психологической составляющей. Озаки могла подобрать такие слова, которые заставят тебя пожалеть о своем рождении. И все, что ты мог ответить ей — это жалкое «Простите, сестрица».       Но Коё не использовала только «кнут», она всегда гордилась его успехами и хвалила его за них. А в «свободные» часы девушка старалась куда-то выбираться с Накахарой, чтобы его жизнь не ограничивалась лишь стенами публичного дома и здания Мафии. Но это было редко и всего мгновениями отображалось в сознании мальчишки.       Обычно он приходил в свою комнату на втором этаже публичного дома Озаки, закрывал дверь и сразу падал на кровать, закрывая глаза, чтобы быстрее закончить этот день.

***

      Чем дольше Накахара находился в Портовой Мафии, тем яснее он понимал, что ему теперь не уйти. Теперь он пёс организации, которую всю жизнь презирал, пёс Мори Огая.       Чуя с каждым днем все глубже погружается в пучину ненависти к самому себе. Он все чаще задумывается, можно ли было как-то поменять все? И приходит всегда к одному выводу — нет. Это было тем видом сделки, в которой одна и сторон могла творить что хочет, ведь договор их не ограничивает, а второй никак не в силах избежать выполнения условий. Попытайся он перехитрить Дазая, и тот бы убил детей, а сам парень бы умер от кровопотери. Хотя… Может смерть бы для него была лучшим вариантом?       Ему уже почти шестнадцать лет. Свое основное обучение он окончил. И сейчас, стоя в кабинете Огая, Чуя ждал распоряжения для себя. Ждал самого наихудшего. И оно случилось.       Его не очень-то и обрадовало то, кто его напарник. Дазай же просто закатывает глаза и согласно кивает на распоряжение.

***

      Многие люди живут, не зная кто они такие на самом деле. Но все всё равно стараются это познать. Но иногда лучше жить без этого знания.       Чуя убедился в этом на собственной шкуре.       Сейчас, стоя напротив то ли своего врага, то ли друга, Накахара в тысячный раз прокручивает слова Верлена в голове. Старший брат рассказал ему все. По ушам бьет басистый голос с явной усмешкой.       «— Теперь ты знаешь что ты.»       «— Заткнись!» — Чуя хмурится, дьявол в его голове лишь громче смеется.       Парень не хочет его слушать. Но вот заткнуть никак не может.       Арахабаки первый раз подает голос, говоря с ним, будто вторая личность. Твердит что-то, перескакивая с одного языка на другой, меняя интонации: вот сейчас кричит мужчина, а теперь весело смеётся девочка. Это начинает сводить с ума.       «— Я человек.»       «— Кого ты обманываешь, мой милый Чуя? Ты слышал, что ты. Теперь ты можешь считать честью работать как человек на мафию. Только там ты и нужен.»       «— Заткнись. Заткнись! ЗАТКНИСЬ!»       Накахара не замечает как выпадает из реальности. Не чувствует как начинает терять контроль. Он не чувствует, как умирает.       «— Покажи, что ты такое!»       — Чуя!!! — последнее, что слышит парень — это крик напарника.

***

      — Плохо. Ещё раз.       Осаму стоит подле стены, подперев ее собой. Склад почти полностью уничтожен, но Дазаю как-то все равно. Его лицо выглядит до смерти скучающим.       Когда открылась истинная способность рыжего, Мори поручил им разобраться с контролем. Неудивительно. Мафия, считай, джекпот выиграла. Сам по себе сильный эспер оказался в разы сильнее, чем все могли предполагать.       У Чуи идёт кровь из носа, изо рта, из ушей. Многие капилляры и вены лопнули, образовывая синяки.       Порча — так они обозвали силу — была, безусловно, очень выгодна для мафии. В конце концов именно «сила» является одним из главных столпов, на котором держится Мафия. Вот только никого не волновало, что чувствовал сам Накахара. Через какой ад он проходил, каждый раз переходя в это состояние. Чудовищно разрушительная мощь раскрывалась в этой фазе способности. Лишь бурный всплеск, шквал сильных негативных эмоций мог привести к ней. «Повезло», что Дазай обладает даром быстро доводить напарника до белого каления за доли секунд.       — Иди нахуй… — мафиози с трудом на ногах держится. Он использовал способность уже четыре раза. Не успевая приходить в себя, его вынуждают вновь активировать ее. Парень чувствует, что ещё один раз не перенёс.       Дазая такой ответ не устраивает. Он, очевидно, и сам питает интерес к этому явлению, несмотря на показанную скуку. А огонек интереса в его глазах зажигался редко. Но Чуя был исключением. Он всегда умел удивлять.       — Вот как? Знаешь. Я понял, почему Овцы тебя бросили. Ты слабак. И они об этом знали. Защита должна быть сильна, а ты слабак, Чуя. Ты даже собака никудышная. Ни на что негодный, никому не нужный, — он говорит это таким спокойным тоном, просто констатируя известный для себя факт. Вот только Чуя не узнает, что последнее предложение отозвалось странным покалывающим чувством в груди Осаму.       Голубая радужка глаза мгновенно мутнеет. Зрачок начинает то быстро уменьшаться, то увеличиваться, а после и вовсе растворяясь в молочно–белой оболочке глаза. Кровь сама по себе стала подступать к наружным слоям кожи, вырисовывая под ней жуткие узоры. Красная аура способности окутала все тело.       Дазай тихо выдохнул.       — Чем быстрее разберёмся, тем быстрее закончим. Постарайся, напарник.

***

      Чуя падает на чёрный диван, закрывая глаза. Он каждой клеткой своего тела ощущает смертельную усталость и желание умереть.       Его тошнит от себя, и нет, он не жалеет себя, он просто ставит себя перед фактом того, что он морально слаб и сам прогнулся под все это. Его тошнит от людей, что обсуждают его за спиной, иной раз припоминая, что он не человек. Будто он их не слышит. Он каждой своей клеточкой пропитывается ненавистью к каждому в этой ебанной Мафии. Он ненавидит всех, за исключением разве что Коё и… Осаму.       Озаки он просто не мог ненавидеть. Она пусть и была строга, но очень любила его, как младшего брата. Она старалась сделать все для его счастья.       Но вот сколько бы Накахара не пытался себя убедить в ненависти к Дазаю, разумом он понимал, что это не так. И парень не понимал, как это возможно.       Именно из-за него Чуя застрял тут. Именно он заставил «Овец» отвернуться от него. Именно он переломал ему всю жизнь. Именно он лишил его возможности на свободную жизнь. Именно он привязал его к себе, сделал свои псом.       Осаму вызывал многие неприятные чувства, воспоминания, осознание того, что он, Чуя, себе не принадлежит. После очередного использования порчи, на языке оставалось горькое послевкусие крови, а на душе лишь шквал перемешанных между собой неоднозначных чувств. Неприязнь — да. Обида — да. Но никак не ненависть. Чуя пытался связать это с тем, что они вместе почти 24/7 из-за работы; с тем, что он постоянно спасает его от своей же способности, ведь когда они смогли выбить одну фразу для активации, Накахару вынуждали очень часто использовать порчу; с тем, что напарник перестал быть совсем уж сукой, пусть и не лишал себя удовольствия словесно поиздеваться над голубоглазым.       Но больше это походило на отмазки. Да и Чуе скоро становится плевать на причину, ведь на днях сбежал один из исполнителей. А значит это все же возможно. В нем тлеющий уголёк надежды вспыхивает чуть ярче.

***

      Сестрица вновь твердит одно и тоже. Она повторяет это, будто это единственно верная истина, которую она несет словно икону. Чуя уже наизусть выучил эту речь.       Коё ненавидела надежду, любовь, веру. Она утверждала, что эти отродья света могут принести лишь боль, выжечь глаза. Озаки говорила, что им, цветам тьмы, нужно жить лишь во тьме, только в ней они смогут быть в безопасности.       Накахара все размышлял, почему она говорила так. Ведь он видел свет, жил под ним, и боли это не принесло. Боль ему принесла тьма, которая по утверждению сестрицы была безопасной.

***

      Чуе дали прекрасно понять невозможность его желания.       Мори хватало одного взгляда, чтобы сказать Накахаре:       «Я знаю, что ты задумал. Только попробуй и я превращу твою жизнь в ещё больший ад. Ты никогда не уйдёшь, пока я не позволю».       Чуе хватило одного взгляда, чтобы понять это.

***

      — Эти собрания такие скучные! — тянет Дазай, скидывая свой плащ на кожаный диван.       Мори и Коё постоянно таскали их на совещания. Они ведь как без пяти минут главы. Причём самые молодые за всю историю Портовой Мафии.       О них не говорил лишь ленивый. Каждый считал своим долгом промыть косточки самым молодым исполнителям, будущим начальникам, которых так продвигали босс и одна из глав исполкома.       Часть ими восхищалась, другая ненавидела и считала выродками. Их называли демонами, нелюдями. В случае Чуи это было недалеко от истины. Им плевали в спины. Некоторые и вовсе пускали и обсуждали грязные слухи о их связи с боссом. Двое самых безбашенных задали им в лицо этот вопрос. Тогда ясность в голубых глазах исчезала. А карие начинали отливать красным, отражая нечто сумасшедшее и дьявольское. Они нашли извращённый способ для самоубийства. Их участи могли лишь ужаснуться и молиться, чтобы никто из них не погиб такой смертью.       — Закрой рот, скумбрия. И без тебя голова трещит, — Чуя откидывает кожаную куртку куда-то в сторону. Его это даже не волнует.       — О! Так ты тут? А я думал, что тебя не заметили и раздавили ногой, как жука, — Дазай даже не оборачивается на него, проведя рукой в бинтах.       Накахара невольно вспоминает, как на днях нашёл напарника в ванной с перерезанными венами. Картина не из приятных. Она была даже для рыжего… Ужасной, хотя за весь опыт работы ему приходилось видеть немало расчлененки и образов, более ужасающих. Поневоле перестаешь как-то быть чувствительным к таким вещам, и лишь изредка некоторые воспоминания отображаются в кошмарах. Те люди были ему не важны, как и их жизни. В отличие от Дазая… Чуя с трудом взял себя в руки и вытащил того из кровавой воды, после перетягивая вены всем, что мог найти. Надрез был не столь глубоким, но перманентно оставил шрамы как и на руках Осаму, так и на психике Чуи.       Месяц назад тот пытался выпрыгнуть из окна. Вернее, Осаму выпрыгнул. Чуя просто успел в последний момент схватить за ворот рубашки. Сразу сбежалась куча людей с телефонами в руках, снимая все это. Лицемерные, эгоистичные мрази. Истинные монстры, но только без способностей. Парень с трудом затянул его обратно, мгновенно отталкивая от окна и закрывая его под тираду из ругани об обломанном самоубийстве. В ушах стучал пульс, Накахара попросту не слышал тираду полностью, его мысли были всецело поглощены лишь в мысль о том, что мог не успеть. Опять.       Чуя отвешивает себе мысленную пощечину.       — Ты, наверное, не в курсе. Я тебя просвещу. Скумбрия — это рыба. А рыбы не разговаривают! Вообще нужно вас истреблять. А то слишком много развелось.       — Не могу того же сказать о гномах, — парирует Дазай, оборачиваясь на напарника.       — Мори-сан так жесток! И почему я вынужден работать с таким слизняком, как ты? Мозгами тебя обделили, годен только для махания кулаками. И почему тебе дают шанс стать главой? Нужно было дать тебе сдохнуть тогда… или выпустить тебе пулю в сердце, чтобы подольше мучился. Я бы не был так благосклонен к тебе… — Чуя упускает слова. Они пролетают мимо ушей. В голове тихо начинает раздаваться шёпот.       — Ты должен быть благодарен…       — Так что тебе мешает это сделать?! Давай! Стреляй! Я давно этого жажду! — Накахара не даёт шанса тому закончить. Его взгляд дикий, загнанный, словно у зверя, угодившего в капкан. В его взгляде мелькает отчаяние.       — Ты мне жизнь испортил своей ебанной мафией! Из-за тебя я лишился всего, что у меня было! Друзей, семьи, свободной жизни! Ты считаешь, что раз я не человек, то я ничего не чувствую?! Из-за тебя у меня нет никого, кому бы я мог доверять! Да и ты отбил желание это делать! Ведь все, что всем нужно от меня — это сила и выгода! Из-за твоего ебучего стеба у меня блядские комплексы! Я, сука, спать даже нормально не могу из-за блядского Арахабаки и того, сколько я убиваю, просто потому что вам всем только это и нужно от меня! Я даже не знаю, какого черта такая личность как я вообще существует! Лучше бы я и правда сдох тогда! А ты, Дазай, под стать своей способности! Но ты хоть человек… И даже несмотря на все это, ты… Да пошёл ты, уебок!       Дазай стоит в ступоре. Он даже не осознаёт, что дверь кабинета закрылась за Чуей. Он чувствует, как внутри что-то колет с тупой болью.       Осаму прокручивает в голове каждое сказанное ему слово. И его уверенность в своих действиях сменяется вопросом «А правильно ли я сделал.?».       Парень выбегает из кабинета вслед за напарником лишь через пол минуты.

***

      Очередной окурок летит вниз. Чуя выкуривает быстро, не наслаждаясь этим действием. Ему просто хотелось хоть как-то отвлечься от всего этого дерьма, а сигареты так удачно оказались в кармане джинс.       Накахара смотрит на Йокогаму. Она вся будто на ладони, беги куда хочешь. Вот только цепь на шее не позволяет. Она шипами впивается в кожу, вызывая приступы удушья. И сопротивляешься уже меньше, ведь тебе хватает и внутренней боли, что рвёт на лоскуты тебя. Но ты все равно пытаешься ее сорвать, раздирая ладони в кровь. Парень не замечает, как сигарета полностью сгорает в руке, обжигая кончики пальцев даже через ткань перчаток.       За спиной хлопает дверь.       Дазай дышит тяжело, будто кросс пробежал, и смотрит на Чую таким взглядом… В нем смешались нотки бешенства, волнения, испуга, вины, облегчения. Жаль, что рыжий даже не оборачивается на него и не видит всего этого. Шедевр на миллион долларов, сказал бы он.       Осаму быстро, но с трудом, возвращает на лицо привычное выражение. Он поправляет чёрный пиджак и рубашку, медленно начав подходить к напарнику.       Парни равняются. Ночная Йокогама и вправду прекрасна.       — У тебя не осталось сигарет? Я свои в плаще оставил.       Шатен наблюдает за тем, как рука напарника шарит по карманам, а после достаёт измятую полупустую пачку. Чуя крутит ее в руке, а после выкидывает, как нечто отвратительное, с крыши долой.       Что ж, справедливо.       Дазай глотает колкость об этой выходке. Он тут точно не за тем, чтобы издеваться над Накахарой.       Осаму складывает руки на груди, немного ёжится от холодного порыва ветра.       — Не думал, что тебя это так сильно задевает… — Исполнитель прерывает молчание через пару минут. Ему впервые тяжело сказать что-то кому-то.       — Знаешь… Я был уверен, что в мафии тебе будет лучше, ведь ты подходишь ей. Я никогда не ставил это под вопрос, принимая это как аксиому. Ты заставил меня задуматься, — теперь они поменялись ролями. Дазай говорил медленно и с напускным спокойно, пусть и немного тяжело. А Чуя слушал его, выпуская сизый дым изо рта.       — На самом деле… Я считал, что единственно истинный путь для таких как мы это и есть Мафия. Если все вокруг считают тебя монстром, несмотря на то, что самими же ими и являются, то, почему бы не уйти в то общество, где тысячи таких же страдают похожим. Я искренне думал… Думал, что здесь ты будешь чувствовать себя, как в своей тарелке. Хотел помочь? Хотел просто показать тебе, что ты нужен. Но я не хотел тебя этим так сильно… ранить. Вернее, не хотел ранить вообще. Просто тормоза иногда слетают. Мне хотелось, чтобы ты… Черт! Да! Ты мне нравишься, как напарник! Мне нравится наше общение, когда мы не ругаемся! Мне нравится работать с тобой в команде! Но признать… Тяжело, знаешь ли. Можешь ржать сколько угодно, но это так. И я просто хотел, чтобы ты… больше обращал на меня внимание, что ли? Эгоистично, но это так. В общем. Я… Прости меня.       Чуя стоит в ступоре. Он неверующе пялится на Дазая, будто призрака увидел. И хочется задавать вопрос «Кто ты такой и что сделал с Дазаем?». Так Осаму просто хотел… завести так общение и помочь найти свой жизненный путь? Место, где тебе будут рады и никто не отвергнет… Накахара издаёт нервный смешок, а через пару секунд заходит в лёгком смехе. Дазай смотрит на него будто оскорблено. Господи, какие они два идиота.       — В следующий раз, когда захочешь дружить, говори об этом прямо, а не оскорблениями, — на губах бледная улыбка, а свет в глазах только благодаря огням города, который ещё не думает спать. Осаму усмехается совершенно легко.       — Замётано, дружище.       Они простоят на крыше ещё около получаса, болтая обо всем впервые за все время. Чуя узнает о том, что любимое блюдо Дазая — крабы. Осаму узнает, что Чуя уже пару месяцев учит французский. Разговоры просто ни о чем, но они чувствуют такую легкость и слабую радость, что желание жить вновь подаёт признаки существования и неповиновения отчаянию. Время будто бы остановилось, сейчас они не были опасными убийцами, сейчас они лишь самые обычные подростки, которые не имеют четкой цели на дальнейшую жизнь. Им просто хочется жить хотя бы для таких разговоров.

***

      В Мафии было объявлено чрезвычайное положение. Детей без способностей или тех, кто ещё плохо ими владели, прятали по всем комнатам. Обычные работники были вооружены до зубов, жаль, что применить нельзя было. Эсперы с малыми отрядами прочесывали каждый миллиметр здания.       — А45, есть успехи? — Чуя быстрым шагом идёт по темному коридору. Он ориентируется лишь благодаря прекрасному знанию здания.       Накахара проклинает Мори, который привел этого демона сюда. Проклинает его за то, что босс оставлял Кью на Дазая, ведь «Дазай-кун, способность не может тебе навредить». Но вот незадача, к физическому воздействию он оказался восприимчив.       Вопреки верованию многих Осаму не мог предугадать абсолютно все. Да, его планы ещё ни разу не не срабатывали. Но он тоже допускал промахи. Редко, но это случалось. Как в этот раз.       — Нет, Накахара-сан, — Чуя шипит сквозь стиснутые зубы, сжимая кулак. Они больше двух часов ищут Юмено. Он может быть абсолютно где угодно, ведь здание огромно. Так ещё и неизвестно сколько людей уже может быть подвержено его влиянию.       — Продолжайте его искать. Если увидите, то немедленно сообщите мне. Даже не думайте прикасаться к нему.       Исполнитель дожидается положительного ответа и отводит пальцы от наушника связи. Ему хочется матерится во весь голос. Чтобы каждый на этой чертовой планете слышал. Они даже не знают как эта способность работает на практике, только теория. Они даже не могут предположить сколько будет жертв, когда Кью активирует проклятье. Что вообще начнётся тогда.       — Хей, Чиби. Слышишь меня? — в наушнике раздаётся голос Дазая.       — Дазай? Где ты сейчас?       — В смотровой с камерами. Суть не в этом. Я просмотрел записи на той камере, что направлена на тебя, — рыжий вскидывает бровь и крутит головой. Камера находится под потолком и незаметна без должного вглядывания. — Кью был тут порядка десяти минут назад. Будь готов, что он окажется где-то поблизости.       — Что в теории происходит с людьми, когда они попадают под действие его способности? — это, пожалуй, самый волнующий Чую вопрос. Когда он первый раз спросил об этом Хироцу, старик пробормотал что-то невнятное и сказал, что сам не понимает. С Осаму поговорить момента не выдалось.       Дазай молчит продолжительное время. Порядка секунд десяти. Вроде не так много, но для него это внушительное время.       — Если ты причинишь ему боль, то у тебя появится метка. Обычно она проявляется на шее или на затылке. Когда Кью разорвет куклу, он сможет овладеть сознанием всех помеченных. Кью не отличает добра от зла, поэтому будет убивать всех и вся на своём пути. По моим подсчетам одна седьмая уже может быть подвержена. Нужно перехватить его раньше.       — Одна седьмая?! Это слишком много! Отследи его и я вырублю этого демона.       — Причинишь ему боль — попадёшь под действие проклятия. Ты чем меня слушал? Все, что мне нужно — это подобраться к нему и нейтрализовать способность, до того, как все…       Дазай не успевает договорить. В линию вмешивается А45.       — Накахара-сан! Он на семнадцатом этаже, восточный коридор, каб…       Связь обрывается также внезапно, как появилась. Исполнитель мгновенно срывается с места. Он уже не слышит голос Дазая в наушнике, перепрыгивая пролеты.       Здание мафии уж слишком огромно. Чтобы добраться с северного коридора двадцать второго этажа до восточного на семнадцатом, Чуя тратит около семи минут, даже срываясь на бег.       Юноша заглядывает во всем открытые кабинеты, стараясь найти хоть малую зацепку. Найти своих людей. Его резко схавают за руку.       — Боже, ты невыносим. Сколько раз тебе объяснять, что не нужно верить всему и нестись туда сломя голову, — Дазай смотрит с небольшой долей осуждения, вглядываясь в напарника.       — Он здесь, Дазай! И вместо того, чтобы стоять на месте, мы можем его поймать! — Чуя резким движением вырывает свою руку из хватки напарника.       Накахара со всеми своими подчиненными старался выстраивать хорошие доверительные отношения. Он знал многое из личных жизней своих людей. Знал у кого какие проблемы, поддерживал, иногда предлагал материальную помощь. Он разговаривал с ними наравне, за что его люди симпатизировали ему. Но никогда никому не рассказывал о себе.       — Чуя, что я сказал, когда только связался с тобой? — голос Осаму звучит серьезно, без нотки такой привычной и нужной сейчас беззаботности.       — Что ты в смотровой, а Кью был там десять минут… — исполнительно обрывается на полуслове, замирая. Он поднимает взгляд своих аквамариновых глаз на парня напротив.       — Теперь ты понял? — голос шатена звучит спокойно, слишком спокойно для такой ситуации.       — Кью никак не смог бы добраться сюда за десять минут. Ты, взрослый, пришёл только за семь минут. А он ребёнок.       Накахара отходит на пару шагов. Глаза бегают по полу, будто по строчкам книги, старательно ища ответы на все свои немногочисленные, но важные вопросы.       — То есть…       — Да. Похоже, что Кью активировал способность. — Осаму подтверждает самую страшную догадку.       Чуя несколько раз отрицательно машет головой. Он поднимает взгляд на напарника, а через секунду срывается с места, задевая того плечом.       Перед глазами мельтешат двери кабинетов, краткие надписи на них, повествующие о их владельцах. Поворот, бег, ещё поворот. Он почти поскользнулся на гладком кафеле. Плевать.       Самая большая дверь появляется перед глазами. Это пространство используют как малый зал совещания для более мелких пешек организации.       Красный свет окутывает тело молодого исполнителя.       Парень почти подлетает к двери и выбивает ее ногой.       Чуя замирает на месте, пока способность отпускает. Он чувствует, как его начинает тошнить, и ком подступает к горлу.       Небольшой зал превращен в малое кровавое море. Почти вывернутые наизнанку тела лежат друг на друге. Следы от пуль и брызги крови разрисовали все стены. Некоторые тела были подвешены к потолку. Повесились.       — Вот, что может сотворить способность Кью.       Дазай становится наравне с Чуей.       Накахара закрывает глаза, чтобы не видеть всего этого.       Здесь не один отряд. Здесь почти все его люди.       Ветер весело играет с длинными рыжими прядями. Окно вдребезги разбито. Парень медленно, аккуратно переступая тела, подходит к нему. Внизу лежат ещё пара тел в лужах крови. Чуя подходит слишком близко к краю.       Он дышит полной грудью, по привычке пряча руки в карманы чёрных классических брюк. Исполнитель не замечает подоспевших людей Хироцу вместе с ним. Не слышит, как старик говорит о том, что люди начали сходить с ума и убивать себя или же нападать на других.       Он впервые думает о том, как его люди хотели жить. Он впервые понимает, что не хочет умирать. Он впервые понимает, что, фактически, ничто не держит его сейчас.       Чуя отходит от края пропасти, сразу направляясь на выход. Им ещё нужно поймать демона Юмено и остановить проклятие.

***

      Чуя заставляет дверь почти слететь с петель. Он бросает ее нараспашку и проходит дальше в квартиру, еле держась на ногах. Шляпа и куртка остаются сброшенными где-то в коридоре.       Накахара чуть ли не ползёт до ванной. Дергает ручку и почти падает в маленькую комнату. Он захлопывает дверь, запирая на замок, с такой силой, что складывается ощущение, что эта квартира в общежитии мафии для исполнителей останется без ещё одной двери. Рыжий скатывается по ней, обессилено закрывая глаза. Кровь на белой майке въелась почти чёрными пятнами.       Телефон несколько раз вибрирует в кармане джинс. Чуя стаскивает пропитанные кровью перчатки и достаёт его. 00:02, 29 апреля 2007* года. Ну-с, с днём, блядского, рождения, Чуя. Вот тебе семнадцать. Вот и прошло почти два года твоего существования в Мафии.       Накахара искренне проклинает этот день. Мафиози даже не читает сообщений, вновь закрывая глаза и откидывая телефон.       Как же он устал.       Рыжий мог использовать более красочное описание своего состояния, но оно кажется слишком эмоциональным для пустого Накахары. Он продолжал бесится с прозвищ напарника, быстро загорался и выходил из себя. И никому не обязательно было знать, что это лишь показуха, которую, судя по всему, раскусил только Дазай. Не просто так же он смотрел странным нечитаемым взглядом на напарника, когда тот показывал эмоции и характер, что раньше был свойственен ему.       00:08. Чуя заставляет себя встать с холодного кафеля. Парень не включал основной свет. Ему просто плевать на это. Он опирается на раковину одной рукой, второй тянется к веревочке-выключателю, дергает ее и включает светильник над зеркалом. Свет сначала слепит, а потом взгляд встречается с безумно уставшим человеком в зеркале. Глаза человека такого красивого цвета, но такие пустые и безжизненные. А под ними залегли глубокие чёрные круги от вечного недосыпа и сверхурочной работы. Кажется, что даже волосы человека потеряли былую яркость, потускнев и потеряв весь объём. Чуе требуется несколько секунд, что понять, что человек в отражении — он сам. Да, приятель, видок у тебя, так сказать, хуевый.       Чуя кривит губы в ухмылке. Она такая же ломаная и нестоящая, как его жизнь и эмоции.       Раздаётся тихий смешок. А за ним уже безумный смех и звук разбитого стекла.       Осколки зеркала обрамляются каплями крови. Она стекает в разбитых костяшек по тонким пальцам. Своеобразная эстетика. Слезы стекают по щекам тонким дорожками.       Чуя устал. Он бесконечно устал притворяться, изображать из себя кого-то, кем не является.       Чуя не был настолько сильным, как все думали. Как от него ожидали.       Раковина летит в сторону, подобно перу. Словно ничего не весила. Словно не была привинчена к полу. За ней в воздух взмывают другие предметы. Все, до чего могла дотянуться гравитация.       Чуя падает на колени, заходясь в нечеловеческом крике боли, заставляя глотку больно саднить от этого, но ему плевать, как плевать и всем остальным.       Накахара впервые позволяет себе сорваться, позволяет выпустить все, что копил все эти два года, цепляя маску старого себя.       Он тонет с каждым днём все глубже. Тонет в своей ненависти к Мори, к себе. Тонет в своей способности. Приступы настигают его все чаще, заставляя отказаться от сна почти полностью. Каждый день напоминает ад. Каждый день он будто спускается все ниже туда, где под температурой сгорает все. Чуя понимает, что это конечная точка. Чуя понимает, что он на самом дне. Что он догорает окончательно, и лишь нечто невидимое не позволяет обернуться пеплом.       Чуя молится, чтобы это все прекратилось, закончилось, оборвалось. Но Бог всегда был слишком жадным, чтобы отвечать на чужие молитвы.       Парень поминается, что застрял в центре бури. Не той, что устроила его способность, поднимая все и кружа по комнате в бешеном ритме. А в вихре из крови, ерия и боли. Он понимает, что ему больше никогда не выбраться отсюда, что его держат на цепи.       Истерика все больше охватывает его сознание и тело. Чуя хочет просто свернуться в комочек и так умереть, чтобы прекратить все это. Или, подобно слезам, сорваться и разбиться о твёрдую поверхность земли.       Он уже не кричит, хрипит. Голос был сорван. Но даже через это Накахара не слышит, как в дверь ванной комнаты ломятся. Не слышит, как замок оказывается простреленным. Не слышит, как выкрикивают его имя вместе с матами.       Одно прикосновение, и все падает, что-то даже разбивается. Чую резко поворачивают к себе. По нему скользит испуганный взгляд карих глаз. Накахару прижимают к себе. Аккуратно и уверенно одновременно. Он цепляется за него, словно за спасательный круг. Он просто хочет иметь ту нить, что будет связывать его с реальностью. Он всегда был этой нитью.       Чуя утыкается носом ему в плечо. Пальцами комкает ткань чёрного пиджака на спине. Слезы больше не разбиваются о кафель на полу, они теперь впитываются в белую рубашку.       Дазай медленными движениями поглаживает золотые кудри. Прижимает напарника к себе. Он боится сделать лишнего движения. Боится спугнуть его. Осаму понимает, что он первый и последний человек, видящий Чую таким.       Они просидят там, пока истеричные рыдания не сменятся на тихие редкие всхлипы. Они просидят там, пока Чуя не придёт в себя.       — Ты…       — Да, я, — Дазай прикрывает глаза и выдавливает из себя слабую улыбку, — вот именно, что улыбку, а не такую привычную самодовольную ухмылку — пускай и грустную.       — Если ты… Хоть попытаешься кому-то об этом намекнуть или рассказать… Или припоминать мне это… Я убью тебя. Не так, как ты этого хочешь, суицидня. Я заставлю тебя страдать максимально долго, чтобы ты пожалел, что вообще мечтал о смерти и о том, что открыл свою пасть.       Осаму выдыхает. Если Чуя огрызается и плюётся ядом, то значит он приходит в сознание. Глава на его слова тихо хихикнул и прижимается щекой к рыжей макушке.       — Не преувеличивай, Чиби. Ты не такой жестокий, — Накахара на такое дерзкое заявление в свою сторону пытается отстранится и, не давая бинтованному и шанса сбежать, избить до смерти.       — Я обещаю, что никто об этом не узнает. Эта тайна уйдёт со мной в могилу.       Эти слова заставляют Чую немного остудить свой пыл. Парень выдыхает и прикрывает глаза. Этот эмоциональный всплеск высосал все силы. Он иррационально верит, что Осаму никому и ничего не расскажет. Так глупо и наивно. Но Накахара сейчас хочет быть именно таким. Не одним из глав организации, не эспером, не убийцей. Он хочет побыть обычным подростком, глупым и наивным, как тогда на крыше…       Дазай почти что вынесет Чую из ванной. Усадит его на кровать, а сам уйдёт за водой. Когда он вернётся, то рыжий уже заснёт, упав головой на подушку.       Осаму останется с ним на всю ночь. Осаму будет нежно перебирать медные кудри меж пальцев. Арахабаки сегодня не посмеет побеспокоить. До тех пор, пока Осаму рядом.       А в прихожей, на куче валяющихся вещей: куртки, шляпы и чёрного пальто; так и останутся лежать несколько цветов колокольчика** в цвет глаз Чуи.

***

      Они влюблены друг в друга. Это так очевидно, но одновременно с этим подобно свалившемуся снегу на голову. Осознание просто ударяет в голову, и они задаются вопросом: а как они раньше этого не замечали? Оба находят лишь один ответ: идиоты.       Оба парня понимают, что им не нужно что-то говорить друг другу или искать «подходящий» момент, чтобы признаться. Они оба и так прекрасно знают это. Им хватает одного взгляда, чтобы прочитать все в глазах напротив.       Этой почти детской, такой чистой, — хотя это антоним для них двоих, потонувших в крови своих жертв по самую грудь — наивной влюбленностью сквозят прикосновения, будь то аннулирование Порчи или похлопывание по плечу. Она отражается в защите, когда Чуя подставляется под пулю за напарника, когда Дазай отстреливает выживших, а Накахара лежит на коленях без сознания после Порчи, а потом на руках выносит рыжего с поля боя и никому не даёт прикоснуться к нему. Она показывается, когда они дежурят у коек друг друга в медицинском отделе, отказываясь ото сна и потребляя кофе почти литрами. Она льётся вместе с матами и проклятиями, когда Дазай берётся за старое и пробует новый способ самоубийства, когда Чуя бинтует его руки, надеясь, что не найдёт новых шрамов.       Они вместе стоят на полюбившейся крыше и курят. Более редко они приносят сюда что-то из выпивки.       Они обычно не говорят. Их молчание более красноречивее. Они вместе выкуривают первую пачку. Потом половину второй. Дальше докуривает её лишь Чуя, а после начиная другую, уже третью, пачку.       Чуя выглядит как прежде. Рыжие волосы играют на свету, одежда выглажена и сидит на нем идеально.       Только Дазай видит несколько больше, чем нужно. Мелочи, которые сознание подмечает автоматически. Осунувшиеся плечи, затравленный взгляд и абсолютно пустые глаза. Лопнувшие капилляры и темные круги. Осаму хмурится.       Глава забирает из пальцев недокуренную сигарету.       — С тебя достаточно, Чуя.       Им больше ничего не нужно, лишь эта немая поддержка. Лишь бы они были рядом, вместе. И плевать, что думают другие.

***

      Величественный особняк, построенный в традиционном стиле восемнадцатого века, был превращён в груду камней, балок и трупов всего за пару часов.       Двойной чёрный всегда появлялись эффектно и через главный вход. Будто немного запоздавшие главные гости. Ведь люди поважнее, приходят позднее, не так ли? И, как и полагалось главным гостям, приковывали все внимание к себе.       Каждый раз они появлялись по разному. Могли влиться в толпу гостей, могли сразу с Порчей залететь в здание. Ну или как сегодня могли зайти с двумя автоматами на плечах и кровью на руках.       Накахара с легкостью удерживает две пушки в руках, а после открывает огонь по вражеским агентам, пока патроны не кончатся. Дазай занят главой, выпытывает из него нужную информацию, а потом застреливает. На этом все обычно и заканчивалось, если не случались форс-мажоры.       На этой миссии случилась такая непредвиденная ситуация, поэтому теперь они вдвоём стояли в руинах. Чуя отряхивает свою куртку от пыли, оглядываясь. Осаму выкидывает в сторону сломанный кольт.       Луна пробивается тоненькими лучиками сквозь кроны деревьев, но поляну топит в своём свете. Рыжий крутит в руках свою шляпу — единственное, что осталось у него от старшего брата — и осматривает ее на пятна или повреждения. Не найдя таковых, глава возвращает ее на голову, легким движением руки поправляя её. Парень спрыгивает с остатков колонн. Он уже собирается уходить, но оборачивает на напарника.       — Земля вызывает Дазая, ответьте. Вы собираетесь тут остаток ночи проторчать? — Чуя прячет руку в карман и наклоняет голову. Ему уже осточертело это место, поэтому хочется убраться как можно быстрее.       — Давай накуримся.       Шатен оборачивается на него. Он спокоен, а глаза не выражают ничего. Осаму даже не думает поправлять спадающее с плеча пальто. Он ожидающе смотрит на напарника.       — Мы и так каждый день курим, Дазай.       Иногда Нахакара становился реальным ребёнком, а не по годам взрослым человеком. Детская наивность Чуи заставляла умиляться. Дазай ловил пару раз себя на мысли, что Накахара ведь и правда является ребёнком, ведь, да, физически ему семнадцать, но по сути ему всего десять лет, ибо из-за пробела в памяти начиная с рождения, и по семилетний возраст, Чуя не помнил толком ничего о себе. И эта детская милая глупость иногда проявлялась. Осаму даже ругается на себя, что смеет осквернять этого святого ребёнка.       — Нет же, дурак, — нежная улыбка трогает губы одного из самых жестоких мафиози, — Я предлагаю накурится. Найти дилера и взять у него травы, таблеток. Купить самого дешевого алкоголя и просроченного сыра.       Чуя прыскает от смеха.       — Не верю, что говорю это, но идея и вправду охуительная. Ты такой идиот, Осаму. Тебе кто-нибудь об этом говорил?       — Да, ты. Каждый день причём.       Они в унисон звонко смеются.       Они часто ходили пешком до порта. Тогда солнце только поднималось и одаривало небо оттенками розового и золотого. Море было спокойным и дарило воздуху приятную прохладу. Двойной чёрный болтали обо всем на свете, дурачились, как и подобало детям, смеялись, будто не они несколько часов назад убили под полтинник людей.       Сейчас они отключают телефоны — Осаму предусмотрительно предлагает это, чтобы их не доставали звонками и СМС. Они выкидывают рации и вместе покидают поле боя.

***

      Клубень дыма растворяется в воздухе. Чуя делает ещё одну затяжку.       Комната полностью пропиталась терпко-тошнотворным сладковатым запахом. Дазай кладёт на язык ещё одну таблетку.       — Не хочешь попробовать?       Взгляд уже расфокусированный. Зрачки расширены, белок покраснел. Накахара кусает губы и осматривает своего напарника.       Они находились на двадцать втором этаже многоэтажки, в квартире Осаму. Дазай и Накахара купили собственные квартиры всего пару месяцев назад, оба понимали, что им нужен отдельный мирок подальше от мафии. Вид отсюда был поистине прекрасным: свет неона почти не попадал через окна в комнату, лишь бликами, рябчатая поверхность моря искаженно отражала свет города и ночного неба, а капли моросящего дождя разбивались о стекло. Парни выбрали именно квартиру Дазая из-за близкого нахождения от места зачистки.       Чуя рукой тянется к открытой бутылки какого-то дешевого пойла, — по этикетке это было пиво — но из-за неосторожного, немного нервного, движения, она летит на пол и разбивается вдребезги. Ну вот, дорогой — а Накахара уверен, что стоит он не менее пятидесяти тысяч йен — ковер испорчен. Впрочем, его это нисколько не волнует. В горле будто пустыня образовалась, такая знойная и выжигающая.Каждый вздох и выдох сопровождались режущей жаждой. Рыжий грязно ругается под усмешку напарника. Осаму любезно отдаёт ему своё пойло.       — Попробую. У меня цель получить максимум удовольствия и сдохнуть от передоза, — Чуя пьёт с горла сразу почти половину. Брюнет заинтересованно вскидывает бровь. На его лице уже красуется полупьяная ухмылка.       — Какой ты скучный. К чему прелюдия, если можно умереть быстро? Зачем тянуть неизбежное?       Дазай наконец вспоминает про свой косяк, что все время дымился на полу — удивительно, но ничего от него не успело загореться. Он делает глубокую затяжку и удовольственно закрывает глаза. Эффект начинал понемногу проявляться.       — Чтобы понять, а нахуя, собственно, жить? Как это — жить?       Чуя почти скатывается с кровати и устраивается рядом с напарником. Он наугад шарит рукой по столу. В руку попадает белая баночка. Она сразу же оказывается вскрытой с варварской жестокостью.       Взять сразу несколько видов наркоты было прекрасной идеей. Они обладали разными свойствами, сроками начала действия и продолжительностью. Некоторые и вовсе нельзя было принимать вместе — коньки отбросишь в одночасье. Ну им, собственно, только в плюс.       Рыжий закидывает сразу две таблетки, а губы расплываются в удовлетворенной улыбке.       Музыка из проигрывателя — кто, черт возьми, ими сейчас пользуется? — не долбила по ушам, она была почти неслышимым дополнением. Играло что-то из популярной попсы. Музыка была подобно треугольнику в оркестре — выкинешь из общей какофонии — сразу что-то не так, чего не хватает. Она была необходима в мелодии их ночи.       Дазай подскакивает с пола неожиданно резко и резво. Он тянет за собой и Накахару, которому и на полу удобно было. Музыка сменилась, эта была та же попса, но настроение совсем было другое — более депрессивное и отчаянное, что ли.       Осаму удерживает напарника, прижимает к себе за талию — у Чуи она будто девичья.       — Какого хуя ты творишь, Дазай? — парень лениво пытается отстраниться, будто только до приличия. В сознание врезаются слова припева.       — Ничего, — Осаму почти мурчит, жмётся щекой к мягким волосам и закрывает глаза.       — Давай потанцуем?       Накахара пару раз моргает, а потом тихо смеётся и закрывает глаза. Какая разница?       Они переплетают пальцы, жмутся друг другу ещё ближе, хотя казалось бы куда ещё. Оба парня просто качаются из стороны в сторону в такт музыки, почти не двигаясь по комнате. Они изредка задевают уже пустые бутылки, под ногами шуршат баночки «пилюль радости». На грани слышимости они шепчут несвязный бред друг другу почти в губы.       Усталость в крови, апатия вместо воздуха — оба вдыхают излишне глубоко, а после пропадают. Оба глушат свою боль, не имея возможности попросту поговорить; абсурд, это всё абсурд. Жизнь не спеша проходит мимо, Дазай смеётся громко-громко, Чуя отчего-то ему вторит.       Оба понимают, что они никогда не смогут познать жизнь: почему люди ее так берегут, почему любят и благословляют, зачем учат этому своих детей уже тысячи поколений. Жизнь ведь простой поток не заканчивающихся страданий и боли. Она скучна и однообразна. Новый день повторяет иной из прошлого. На вопрос «Есть ли в наших жизнях хоть какой-то смысл?» они без раздумий ответят «нет».       Оба понимают, что они никогда не научаться любить правильно, как об этом пишут в книгах. Их любовь — разбитое зеркало, лишь попытка в это высокое чувство из книг. Оба понимают, что им особо плевать. Их любовь искренняя, без притворства и ненужных слов. Их любовь нужная. Именно нужная, а не вынужденная. Они хотят дать почувствовать друг другу то, чего были лишены. Они не знают как любить по хрестоматии, они любят как могут, как хотели бы, чтобы их любили в разбитом детстве.       Оба понимают, что им лучше всего друг с другом и не в этом мире.       Они одновременно подхватывают рассыпавшиеся таблетки со стола. Смотрят друг на друга мокрыми глазами; Чуя только в этот момент подмечает сползшие бинты на лице напротив. Они кладут на языки друг друга сразу три таблетки. В этом нет ни грамма пошлости и изврата, который мог бы приписать сторонний наблюдатель. Они прислоняются лоб ко лбу. Взгляд внезапно лишается любого намёка на опьянение и неадекват. Они смотрят на друг на друга осознанным взглядом. Дазай скользит носом по щеке вверх к виску, в волосы, шепчет что-то о их смерти и свободе.       Чуя улыбается его словам, гладит Осаму по щеке.       Они вместе падают на кровать. Отползают к самому изголовью, сыпят в руку почти всю баночку таблеток. Это смертельная доза убьёт их в ближайшие полчаса. Здесь нет никого, кто бы мог остановить, кто бы мог их спасти. Они поворачивают головы друг к другу. Смотря друг на друга с ломаными улыбками неподдельного счастья. Они понимают: будь разум не одурманен наркотиками, они бы сделали все так же.       Они закидывают всю горсть таблеток и глотают, запивают остатками алкоголя — вместе с ним реакция пойдёт быстрее. Оба удовлетворенно закрывают глаза, сжимают чужую руку, а вторую протягивают смерти, стоящей на пороге небольшой комнаты с запахом травы от недокуренных сигарет.       Темнеет перед глазами быстро, сознание ускользает, звуки заглушаются. Они проваливают в столь желанную пустоту.       Звук выбитой двери и поток очень громких ругательств доносится будто из другой вселенной. А Чуе уже плевать, только не мешайте…

***

      Стрелка спидометра нервно бьется на месте между 250 и 300 километров в час. С ушах лишь свист ветра, в голове мыслей ноль. Накахара поворачивает резко и профессионально, принимая почти параллельное положение по отношению к земле.       В первый раз он сел на мотоцикл в шестнадцать лет. В этом же возрасте понял, что это станет его самым любимым видом транспорта. Эта скорость, этот драйв стали его отрадой, личной зависимостью.       Научился водить Чуя очень быстро. Уже через месяц тренировок он мог похвастаться высоким уровнем профессионализма. И это исключая «помощь» способности. Сейчас парень с легкостью объезжал громоздкие машины, нескольких подрезая под раздражающие звуки клаксона. Он быстро реагирует на любые изменения на дороге, чтобы на такой скорости не влететь в аварию.       Осаму не любил такие поездочки. Возможно поэтому они ездили вместе лишь пару раз. Чуя думает, как бы было романтично: он за рулём, Дазай сзади поднимает голову к небу, ветер хозяйничает в волосах и они пересекают черту города, уезжают как можно дальше отсюда. Чуя фыркает от этих мыслей: слишком ванильно и приторно-сладко, так не бывает.       Накахара врывается на пустую трассу, здесь можно немного расслабиться.       Он слишком давно не был за рулём. Мори слишком тщательно следил за лечением Двойного Чёрного, не давал им съездить домой или уйти куда-то дальше медицинского блока. А за руль Чуя и вовсе смог сесть лишь после нескольких личных тестов босса.       Это чрезмерное внимание к их фигурам не было удивительным. Когда двух твоих лучших сотрудников: твою «правую руку» и одного из глав, обладающего невероятной силой; находят на грани передоза, ты волей-неволей, но начнёшь следить за ними качественней.       В ту ночь, когда ни один из напарников не ответил на звонок, Мори сразу приказал отследить их телефоны. Но когда и это не дало результатов, босс велел Хироцу и его людям немедленно проверить их квартиры. Именно Хироцу нашёл двух подростков без сознания и с пустыми глазами. Именно он вызвал скорую и со своими людьми оказывали им первую помощь. Именно он не позволил им умереть.       Чуя очнулся лишь спустя двое суток в медицинском корпусе с капельницей в руке. Коё спала рядом на кушетке. Парень даже почувствовал вину перед женщиной. Небось большого количества нервов лишилась.       На полное выздоровление напарники потратили около месяца. Хотя оба считали, что все могло бы быть быстрее без дотошности Мори.       Накахара тормозит на обочине. Ниже только песок и море. За спиной улица Сурибачи, когда-то его дом. Сейчас он там чужак и враг. Парень закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ловит себя на мысли, что Порча в некотором роде делает ему одолжение. Даёт ему отдохнуть и оторваться от реальности. И Арахабаки может быть не таким плохим, а просто одиноким богом.

***

      Задания с ролью куратора или «принимающего» работу выдавались все чаще. Все реже Двойной Чёрный стал выходить на передовую. Все реже они стали видеться. Все чаще стали выискивать макушки друг друга в толпе мафиози. Все чаще стали кидать украдкой взгляды друг на друга во время собраний.       Статус предопределял вид работы. Активная сменилась на рутинную. Чуя пропускает несколько бокалов алкоголя в одиночестве и пишет отчеты. Осаму пьет в компании друзей и тренирует Акутагаву. График с каждым днём заполняется все сильнее, еле успеваешь мотаться по совещаниям и местам зачисток. Ночёвка «дома» — хотя это была просто квартира с некоторыми вещами и вовсе не обжитая — становится подарком в конце недели. Рабочий стол, в лучшем случае диван — вот что становится кроватью в этот год.       Накахара хочет скинуть с себя звание «главы», чтобы вдохнуть чуть больше кислорода.       Чуе уже восемнадцать. Вау, он дожил до этого романтизированного возраста. Как жаль.       Чуе восемнадцать, а на календаре август и 2008 год.       Чуе восемнадцать, а он уже устал от жизни как столетний человек, про которого случайно забыла смерть.       Исполнитель пытается провернуть ключ в двери собственной квартиры. Замок отвечает жёстким отказом. Стоит опустить ручку и дверь пригласительно открывается. Парень проходит внутрь, вешает пальто и шляпу — они тут же слетают и падают на пол — и проходит дальше. Ему открыто плевать на то, что в его квартире мог кто-то находится. Что и подтверждается.       Он сидел в гостиной, на ручке дивана. Он кажется даже не обратил внимание на хозяина, вошедшего в комнату. На руках и бинтах уже засохшая кровь, на лице нет уже, казалось бы, приросшей повязки, а взгляд отсутствующий. Чуя подходит к нему и кладёт пальцы на щеку.       — Одасаку погиб, — голос Дазая донельзя тихий, на грани слышимости.       Осаму иногда говорил о Сакуноске, о том какой он хороший друг. Сам Чуя не был с ним особо хорошо знаком. Они пересекались на нескольких миссиях, обмениваясь приветствиями. Один раз были на совместной. Раз Дазай утянул Накахару выпить с ними в компании. Но не больше. По сути Чуе было плевать на смерть Оды. Но он знал, насколько Одасаку был дорог Осаму. Он мог представить какую боль сейчас чувствовал напарник.       Чуя садится на корточки напротив, берет его руки в свои. Грязные бинты падают на пол слой за слоем, оголяют истерзанную кожу. Парень аккуратными действиями отрывает их от этой кожи. Тащится в ванную нет никаких сил. Накахара находит на кухне марлевую салфетку, слегка смочив ее, он вытирает кровь с рук напарника. Дазай смотрит на него стеклянным взглядом. Он следит за медленными, словно гипнотизирующими действий рук, облачённых в чёрные перчатки — шатен подарил их и чокер на вступление в организацию. Он смотрит на выпавшие на лицо медные пряди. Осаму тянется рукой к его щеке. Чуя льнет к ней, закрывая глаза.       Накахара встаёт в полный рост и обнимает Дазая. Глава поддаётся, стискивает пальцы на пиджаке, утыкается в плечо. Чуя запускает пятерню в тёмные волосы, поглаживает их, устраивая подбородок на макушке. Осаму млеет под этими действиями.       Они пробудут в таком положении наверное с четверть часа, прежде чем шатен предложит перебираться в спальню. Рыжий избавится от пиджака, жилетки и портупеи, оставаясь в одной рубашке и брюках. Он прижмёт к себе напарника, Осаму вновь поддастся, закроет глаза. Чуя мог бы наговорить слов сожаления и поддержки, но вот только зачем? Слова — главная фальш этого мира. Их вес легче грамма. Это простой звук, который растворится в воздухе за доли секунды. А они для себя давно заключили, что слова им не нужны.       Ночь пройдёт быстро, почти во мгновение. Сон накроет с головой лишь в пятом часу утра — Дазая он проглотит уже во втором. Бороться с этим не выйдет, да и необходимости нет.       Он вновь проснётся в пол шестого. За окном только начнёт светать, а постель рядом ещё не успевает остыть. Накахара обнаружит на себе покрывало и слабо улыбнётся.       Спустя несколько часов на совещании они вновь увидятся, и Чуя в очередной раз убедится в актёрском даре напарника. На его игру можно — да и нужно было — смотреть часами. Парень уже хочет задать себе вопрос о реальности вчерашнего вечера, но вопрос отпадает не успевая даже сформироваться — бинты на лице отсутствовали. Значит все было взаправду.       Чуя выдыхает и думает, насколько ещё хватит Осаму.

***

      Когда дела принимали, скажем так, не особо хороший характер, страдали в первую очередь низы организации. Их загоняли почти до смерти, заставляли работать в несколько раз больше, они становились лошадьми для пахоты. Когда такое происходило, было принято считать, что верхушка организации особо ничем не занимается. Чушь полнейшая. Они носились, как пчелы по улью, с бумагами и поручениями. Пытались все и везде успеть: на совещание поприсутствовать, планы и графики составить, отчеты подать, ещё и дополнительные написать и подать отдельным архивом.       Тогда день Чуи начался не с кофе, а с новостей об утерянной поставке, несколькими сорвавшимися сделками и потерянными деньгами, очень большими деньгами.       Мори со всех спускал не по три, а сразу по десять шкур. И первые полетели головы ответственных за поставки и экономическую сферу Мафии. Потом головы тех, кто сорвал сделки. И дальше, и дальше.       Теперь все главы сидели по своим каморкам в окружении бумаг и не щадящего временем. Они бывало даже не успевали выйти за стаканчиком кофе, чтобы просто не уснуть — спали они, к слову, в своих кабинетах, и лишь каких-то жалких полтора часа выделенные на беспокойный дробленый сон.       Накахара и Дазай за эту неделю ада увидели друг друга от силы раза два. Один из них заходил в кабинет, второй наоборот. Они просто кивали друг другу и вновь скрывались за дверями.       Этот ад на земле закончился лишь неделей спустя. Хотя более верно сказать, вестник ада решил притормозить своих коней и дать жалким людишкам вздохнуть. Чуя этой возможностью пользуется сразу и едет к себе домой.       Желание вырубиться на любой более ли менее мягкой поверхности затмевает собой все остальное. И парень почти ползёт до дивана, на нем и вырубаясь.       Сон оказывается разрезанным настойчивым стуком в дверь. Накахара проклинает свой чуткий слух. Он смотрит на часы — 23:49. Он убьёт этого гостя.       Сначала появляется мысль послать все к черту и попытаться уснуть вновь, потом — а почему бы и не открыть? Ведь если там киллер, то это могло продлить ему отдых на ближайшую вечность.       За открытой дверью оказывается не киллер, — к сожалению или счастью Накахары — а его напарник.       Дазай выглядит не лучше него: мешки под глазами, слегка растрепанные волосы, лёгкая усталость в глазах — Чуя уверен, что этого там ещё больше, просто Осаму умеет хорошо скрывать — в остальном исполнитель выглядел почти хорошо, но лишь по обложке.       — Привет, — Осаму смотрит в глаза, скользит по всей фигуре, вновь возвращается к глазам.       — Привет, — Чуя приваливается плечом к стене, также рассматривая парня перед собой.       Несколько секунд гробового молчания. Рука Дазая оказывается на щеке Накахары. Секунда бездействия. Осаму медленно, будто немного неуверенно, прильнёт к губам напарника. Чуя почти не задумывается, кладёт ладони на щёки главы, закрывает глаза и отвечает.       В голове пронесётся мысль, что это их первый поцелуй за год недо-отношений.       Эту ночь они разделят на двоих. На холодной простыне будут лежать и легонько приобнимать друг друга. Зарываться пальцами в чужие волосы и молчать. Их тишина была красноречивей любых слов. Только сегодня ее жизнь была недолгой. Дазай прерывает молчание.       — Чуя, почему ты не ушёл из Мафии? Почему не сбежал? — шёпот Осаму бархатный, ласково оплетающий и пленящий.       Чуя приподнимает глаза и криво усмехается, смотря в янтарь напротив.       — Это самый тупой вопрос, который я когда-либо слышал от тебя. Да и вообще. Давай на чистоту, Осаму. Ну съебусь я, дальше что? Это раз. Два, ты думаешь Мори даст мне это сделать? Да он всех спустит, лишь бы нашли «ценный ресурс», блять. Ну, а дальше или смерть, или полная каторга. Три, думаешь, если бы я мог, то был бы тут все ещё? Если бы я мог, я бы не задумался ни о чем.       Чуя кривит губы в усмешке. Дазай анализирует все сказанное и приходит к ужасному заключению. Осаму готов в богов поверить, лишь бы то, что было на поверхности все эти годы, разбилось как ваза, исчезло как время. Он не хочет принимать, что Накахара полностью прав, от начала и до конца. Он не хочет, чтобы Чуя не был из людей, для кого так близко вариант ухода. Он не хочет принимать, что Чуя уже давно собственность, вещь Мафии. Но ему приходится. Чуя один из самых дорогих камней в короне портовой Мафии. Её главное украшение, вещь. Красивая, уникальная, но настолько хрупкая. Ещё хуже становится от осознания, что именно ты, Дазай Осаму, привёл его сюда, запер, посадил на цепь и подарил Мори. Как истинную собачонку. Как пополнение в его коллекцию.       Дазай не отвечает, лишь больше притягивает Накахару к себе. И вновь молчит. Чуе ответ не нужен. Они оба все понимают и без слов.       Ветер гуляет по комнате, играет с тюлью и незавешенными шторами. Лунный свет стелется по полу, подчеркивает редкие пылинки в воздухе. Тишину разрезает лишь редкий шум за открытой дверью балкона.       — Дазай.       Тихий голос, без столь привычных рычащих ноток, напыщенной самоуверенности, звучит совсем по другому, будто и не Чуин вовсе. Осаму совсем немного отодвигается и смотрит ему в лицо. Глаза цвета лазури не смотрят на него, они смотрят куда-то сквозь тело напарника.       — А когда ты уйдёшь?       Вопрос выходит слишком двояким и неясным… Для стороннего человека, лишнего. Шатену же не составляет труда верно его расценить, ну или как он считает верным.       — Никогда. От тебя я никогда не уйду.       Аквамарины глаз почти сразу оказываются прикованными к янтарям напротив. Дазай улыбается легко и нежно.       Чуя верит ему, любит его. Он словно маленький доверчивый мальчик. Но Осаму не раз доказывал, что ему можно довериться, что ему можно верить.       Чуя улыбается — нет, не своим оскалом, ухмылкой или жалкой пародией на улыбку. Он растягивает губы в слабой, почти незаметной улыбке. Но эти характеристики меркнут на фоне более важной: эта улыбка искренняя, светящаяся. Такая улыбка появляется впервые за три года.       В глазах Чуи мелькает былой утерянный огонёк жизни. Всего на секунду, но это заставляет отразится неясную эмоцию на лице Осаму.       Они пробудут вместе всю ночь. А в следующую Дазай исчезнет.

***

      Он исчез, не оставив никаких ниточек, никаких зацепок, адресов. Будто человек с именем Дазай Осаму никогда не существовал, никогда не вступал в Портовую Мафию.       Чуя узнает о предательстве лишь спустя сутки, когда Мори вызывает его к себе в кабинет. Когда спокойным голосом проговаривает «Дазай-кун дезертировал с миссии и предал Мафию». После этих слов Накахара больше не слышит ничего. Ему нет особо дела до того, что его бывший напарник бросил своего воспитанника, Акутагаву, одного, нет дела до того, что несколько людей погибли в результате этого. В голове бьет лишь одна мысль: он соврал.       Внутри все бьется хрусталём. Тот самый красивый самоцвет все же дает трещину… Но только глубоко во внутренней геометрии отполированного камня. И именно Мафия сделала его таким. Идеальным.

***

      — Да мне плевать! Землю носом ройте! Вы обязаны найти его! Этот предатель должен понести наказание!       Голос из-за крика принимает высокие ноты. Взгляд испепеляет людей в чёрном перед ним.       Чуя выматывает своих людей, как пахотных лошадей. Найти Дазая стало для него задачей номер один. Он твердит себе, что занимается этим лишь для того, чтобы наказать предателя Мафии. Внутренний голос смеётся и говорит, чтобы он больше уверял себя.       «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала» вторит в тысячный раз треклятый женский голос. Накахара давит желание пробить телефоном стену. Он вновь льёт в бокал алкоголь и выпивает залпом. Хорошее вино, жаль что выпивается столь варварским способом.       Он ищет хоть малые ниточки, зацепочки, которых не было. Все было сожжено, а пепел развеян по ветру. И никогда ничего не найти.       Неделя пролетает в один миг. Двадцать пачек сигарет оказываются выкуренными, Chateau Petrus — выпитым. Два тренировочных полигона превращены в пыль. Подчиненные почти трясутся от страха с отчётами о тщетности поисков.       А потом внезапная тишина.

***

      Дверь заперта на все затворы. Луну скрывают облака, погружая каждый неосвещенный уголок в беспросветную тьму.       Огонёк зажигалки возгорается на секунду. Было удивительно, что газ там ещё остался. Оголенная рука подхватывает фотокарточку, мирно лежащую рядом. На ней изображены двое молодых людей. Один держит в руке стакан с виски, второй сидит на стуле, закинув ногу на ногу, и опираясь поясницей и локтями о стойку. На вид им лет по двадцать — близко к реальности. Оба преимущественно в чёрном, выделяются разве что наличие бинтов у одного и шляпа на голове другого. На лицах лёгкие ухмылки, сам вид, если присмотреть, немного небрежный. За спинами барная стойка и алкоголь — о месте съёмки думать не приходилось.       Он рассматривает фото несколько десятков секунд. Пальцы чересчур сжимают край фотографии, заставляя его немного помяться. Значения не имеет.       Огонёк зажигалки вновь оживает. Он пляшет вместе с ветром, но вновь замирает, когда над ним оказывается уголок фотокарточки.       Фотографии не горят. Они тлеют — медленно и печально, превращаются в пепел, вздуваясь пузырьками глянцевой бумаги. Фотографии горят красиво. Более чувственно. Пламя поедает глянцевую бумагу, оставляет после себя лишь ломкий пепел, находящий свою гробницу в наполненном бокале. Пламя уничтожает фото так же, как и время уничтожает прошлое.       Он замечает, что почему-то последними сгорают именно их лица. Огонь выделяет их, заставляет изменяться, становиться более отчетливыми. А потом пожирает и их, меняя эмоции.       Он сжигает не фото, он сжигает того, кто на нем. Чтобы больше не думать. Чтобы больше не вспоминать. Пусть он и знает, что будет думать и будет вспоминать.       Он запоминает в мельчайших деталях как горит фотография, не моргает. Огонёк играет на яркой радужке безжизненных глаз. А после хочет забыть все, ведь так будет легче. Но не может.       Пламя больно покалывает кончики пальцев. Он отпускает, и огонь сжирает последний миллиметр фотокарточки, бросает ее пеплом в вино.       Телефон неприятным светом разъедает темноту. Чуя жмёт отправить уже написанное сообщение об прекращение поисков. И вновь все погружается во тьму.       Он залпом осушает бокал с игристым. Говорят, чтобы забыть и перестать чувствовать, нужно проглотить свои воспоминания. Чуя не верит, но пробует, выпивая и пепел, утопленный в вине.       Накахара прокручивает слова сестрицы, которые она твердила как мантру. Понимает насколько она была права, и каким дураком был он, не поверив ей. Парень готов под каждым ее словом поставить подпись, лишь бы жалкие отродья ненавистного света были уничтожены, лишь бы веру, надежду и любовь начало блокировать людям — таким как они это лишь очередная помеха в делах, предназначенных для них и уготовленными им судьбой. Лишь бы больше никогда не чувствовать этой боли.

***

      На потолке всегда много трещин. Вы никогда не увидите их беглым взглядом. Нужно вглядываться, скользить по ним медленным вдумчивым взглядом. Лишь тогда они покажутся и скинут свои вуали идеальности.       Чуя видит насколько потолок его дорогой квартиры исполосан этими ранами. Но вместе с этим видит сколько образов хранят в себе трещины.       Воздух в комнате душный, спертый и пыльный. Исполнитель никогда не замечал насколько эта комната была пуста и сера. Накахаре плевать.       Сегодня он не вышел на работу. Завтра тоже. Парень продолжит почти неподвижно лежать и сверлить глазами потолок. Телефон так и продолжит разрываться где-то на полу. Для слуха это лишь противная трель, да и к ней ты тоже привыкаешь быстро. И вот она больше не раздражающая помеха, а неслышимая мелодия, утопающая в остальной какофонии не имеющих значения звуков.       Аппетита нет, желания продолжать своё существование тоже. Чуя не замечает как наступают за окном уже золотые сумерки. Лучи заходящего солнца с трудом пробиваются через грязное окно комнаты — Накахара раньше и не замечал мутности стекла, а теперь это не имеет значения.       Чуя переворачивается на бок и утыкается взглядом в стену. Глаза закрываются, но он знает, что не сможет уснуть. Арахабаки подозрительно молчит. Парню все равно. Он приобнимает себя руками без перчаток и долго-долго думает.

***

      Телефон замолкает лишь на вторые сутки — сел. Странно, что Мори-сан никого ещё не отправил, и дверь была на месте. Накахара был уверен, — если так вообще можно было выразится в его состоянии — что не пройдёт и суток его молчания, как Чёрные Ящерицы вынесут дверь и завалятся всем составом в квартиру. Может босс понимает, что мальчику нужно все осознать и принять. Если это так, то юноша был ему благодарен — хоть за что-то!       Чуя глубже вдыхает больше пыли нежели воздуха. Его выкручивает будто при ломке. Эта ломка не по алкоголю или наркотику, это ломка по одному человеку. Накахара хочет разорвать грудь руками и раздавить сердце, хочет вскрыть череп ножом и им же выскрести отдел, отвечающий за память и эмоции.       — Я ненавижу тебя, Дазай.

***

      — Привет, Дазай! Как у тебя дела? Надеюсь ужасно. Хотя к чему я так жесток? Прости-прости-прости. Я хочу сказать тебе огромное спасибо за твой уход. Ты не представляешь как я счастлив, что ты съебал нахуй! Правда, Дазай, спасибо. Я наконец разобрался в себе и понял, как сильно все это время ненавидел тебя.       — Хей, Дазай. Я долго думал чего бы тебе такого пожелать в честь ухода. Подарочка не будет, ты уж извиняй, напарник, не барышня. Короче, о чем я? Ах, да! Я желаю чтобы твоя новая попытка самоубийства удалась. Чтобы ты сдох и больше никогда не напоминал о себе. Интересно, а кто-нибудь вообще придёт на твои похороны? Я Точно нет. Можешь даже не звать. А хотя как ты позовёшь… В любом случае! Cдохни быстрее, Дазай.       Голос такой весёлый и спокойный. Чуя будто светится, если верить интонациям. Сообщения уходят на автоответчик, ведь телефон так и не оказывается доступен.       Накахара заряжает свой, чтобы высказать ему все, после чего вернуть все на круги своя. Но перед этим отписывается сестрице, чтобы она не волновалась за него.       Энергия внезапно переполняет его. Будто внутри него проснулся источник и теперь бьет ключом.       — Знаешь, ты мог попрощаться хоть. Сказать, что собираешься съебать, а не нести чушь в ту ночь… Хах, ты отвратителен, Дазай.       Сообщения уходят в никуда. Они так и останутся непрослушанными. Чуя в этом уверен.       Чем больше оборотов совершала стрелка на часах, тем мельче становился источник.       — Осаму. Ты, подонок, ну напиши ты, блять, хоть слово! Какого черта ты молчишь?!       Когда птицы болеют, первыми выцветают их перья. Они больше их не раскрывают, не летают.       Голос Чуи выцветает с каждой новой нотой.       — Хей, Осаму. Почему ты сказал то тогда?       — Осаму. Ты ведь просто играешься! Ты думаешь, я тебя не знаю?! Ты просто решил потрепать нервы Мори и мне! Ты ведь так любишь чужие эмоции! Я же знаю это, Осаму! Но не думаешь, что все это затянулось?!       Хочет эмоций? Будут. Будут! Да сколько угодно, сколько пожелаете! Да пусть хоть этот потомок Тутанхамона утопиться в них, захлебнётся! Главное, пусть закончит свою чёртову игру.       — Осаму… Вернись… пожалуйста…

***

      Потолок уже выучен. Из звёзд тоже можно складывать различные рисунки. Звезды красивые, яркие. Жаль, что они лишь отражают свет.       Чуя стряхивает пепел с сигареты и отправляет его в дальний полет с семнадцатого этажа под покровительством ветра. Он пробирается под тонкую ткань рубашки, развивает рыжие волосы, взявшиеся колтунами.       Общий вид с балкона до банального скучен, сер и неинтересен. Чуя даже не смотрит вниз, лишь вверх. Вчера ему никто так и не ответил. Сегодня тоже была тишина. Накахара прикрывает глаза усмехается. А что он ждал?       Он выкидывает бычок и опирается ладонями о балюстраду. Чуя тянется рукой к телефону и находит нужный номер. Он уже все решил для себя, осталось лишь немного подождать.       Совсем немного.

***

      Вино медленно покачивается из стороны в сторону, оставляя после себя следы на стенках бокала. Накахара ленивым и пустым взглядом наблюдает за этим. Много думает. Мысли бегут беспорядочным потоком, от них уже голова болит. Но вот заткнуть он это не может.       Больно. Очень больно.       Почему как только этот шестёрка сдох, он сразу ушёл. Неужели он был так важен, важнее всего остального? Да какого черта?! Не Одасаку был с ним все время. Не Одасаку вытаскивал его из петли и из-под пуль. Не Одасаку видел все, что скрыто под слоями бинтов. Не с Одасаку он жрал наркоту, чтобы сдохнуть. Не с Одасаку он сбегал с важных совещаний, чтобы отдохнуть от заебавших рож. Не с Одасаку он говорил — пусть очень редко и под градусом — о том, что творилось у него на душе. Не к Одасаку приходил, когда ему по-настоящему плохо. Тогда почему он выбрал именно его? Почему эта ебанная пешка оказалась ему важнее?!       Чуя не может понять.       За что с ним так поступили? Зачем играли? За что его оставили в пепле слушать собственный вой? Это действительно забавно — смотреть, как он сгорает заживо?       Зачем воспитали и посадили на цепь ждать чего-то, как собачонку?!       Стоп.       Чуя вздрагивает. Он реально только что сравнил и назвал себя собачонкой Дазая?       Господь, до чего его довели! В голове возрождаются слова трехлетней давности.       «— Но если выиграю я, то ты будешь моей собачкой до конца своих дней!»       Ну, Дазай, можешь радоваться. У тебя есть верная псина, которая ещё долго будет скулить из-за того, что хозяин ее бросил в пустом мире.       Плечи вновь опускаются. Накахару ведёт. Он тихо смеётся, сжимая рукой волосы. Он сдавливает бокал с такой силой, что по нему идут трещины.       Да катись оно все в ад!!!       — Ненавижу тебя!!!       От крика голос хрипит. Бокал оказывается запущенным в стену. Осколки падают на пол с противным звоном — боже, как он бьет по ушам. На некогда белой стене распускается красная роза вина, струится к полу.       Чуя сползает с кровати, приваливается к ней спиной. Он глотает слезы, задирает голову, чтобы ни одна слезинка не скатилась вниз по щеке.       Он кусает губы, жмурит глаза. Господи, как больно.       «— Ты ждал чего-то другого, Чуя? Мой милый Чуя, запомни: Предают те, кого ты защищаешь, те, кому ты доверился, те, за которых ты готов схлопотать пулю.»       Тяжелый голос бога в голове сейчас является таким необходимым. Арахабаки впервые за полторы недели напоминает о себе, в самый нужный момент. Бог не выказывает ему своё недовольство, не усмехается со слабого человечка. Голос звучит так спокойно и умиротворяюще.       — Я ненавижу его…       «— Конечно, Чуя. Хочешь, мы найдём его и убьём? Причиним столько боли, сколько он тебе?»       Это и вправду звучит заманчиво. Накахара даже согласился бы, если бы…       — Не имеет значения… Больше нет…       Голос Чуи подобен шороху. Он почти неуловим и не слышим. Он бесцветный, что у любого, кто его услышит, зашевелятся волосы на голове, а по коже побегут мурашки.       Он поднимается на ноги, когда за окном уже поздние сумерки. Накахара натягивает на рубашку кардиган — первое, что попалось под руку. Крупную пачку денег прячет под одеждой и выходит в своих апартаментов, не заботясь о том, чтоб закрыть дверь на замок.       Йокогама ночью прекрасна. Она так спокойна и одинока. Ее не рвут и не топчут толпы людей и пробки машин. Все так тихо. Чуя любил бы ночь, если это не было временем Мафии.       Закоулки и подворотни уже теряют то величие Йокогамы. Тут пахнет нищетой и дешевым алкоголем. Не удивительно, почему выбрали именно это место для встречи.       Накахара знал в лицо того, с кем заключает сделку. В таком деле нужна была полная осведомленность и аккуратность.       Этот человек находится быстро. Все проходит гладко, в конце концов рискнет попытаться обмануть главу исполнительного комитета Портовой Мафии только умственно-отсталый.       Мори контролировал всю продажу запрещенных веществ и поставил запрет на продажу их былому Двойному Чёрному — в голове Огая ещё свежо воспоминание с передозировкой лучшего дуета. Поэтому было необходимо найти того, кто согласится тайно ему продать наркотик. Это было сложно и дорого. Но это было возможно.       И сейчас, вернувшись домой, Чуя закидывает один единственный шприц с красной жидкостью внутри в тумбочку.       Глаза сразу закрываются, стоит головой коснуться подушки. Сон не будет долгим, но Точно не будет тревожным.

***

      Окна вымыты до радостного блеска лучей в них. Лишней пылинки нет места. Пол натерт до состояния зеркала, его можно использовать заместо этой стекляшки, он по всей квартире, а не только в коридоре и ванной. Идеально заправлена кровать, и нет ни единой складочки. Пара пакетов мусора стоит у выхода — он вынесет их, когда закончит раскладывать одежду по шкафам.       Квартира вылизана до кристального блеска. Истинная мечта идеалиста и перфекциониста. Но стоит присмотреться чуть лучше, как эта чистота начинает пугать своей идеальностью.       Мусор, как и обещалось, оказывается в контейнере. Просторная ванная набирается водой. Чуя опускается туда прямо в одежде. Хочется утопиться или вскрыться. Жаль, что рядом нет ничего острого, а захлебнуться не получится из-за инстинкта самосохранения, будь он проклят. Он пролежит там около часа в состоянии прострации. Закинет намокшую одежду в пустую корзину для белья — жаль, что теперь нет времени ее выстирать. Еле ощутимый запах шампуня и геля расползутся по всей ванной.       Накахара наденет чистую рубашку и джинсы, уберёт мокрые волосы в незамысловатую гульку. Он просидит в спальне под открытым балконом до самой ночи. А когда «очнётся» от своего транса, будет уже почти полночь.       Самое время.       Чуя распускает гульку и собирает кудри уже в привычный низкий хвост. Откроет верхний ящик тумбочки. Шприц окажется на столе. Он тянется за лежащей ручкой и какой-то бумажкой. Сзади она пуста. Сойдёт.       У Чуи очень красивый почерк. Он аккуратен и каллиграфичен. Буквы словно плывут по листу бумаги. Интересно, а если бы у него не было силы, и он не ввязался в преступную жизнь, кем бы он мог стать? Может писателем? И по бумаге струились бы строчки приключенческого рассказа с хорошим концом, а не отчеты об убитых? Накахара не видит смысла думать об этом, так ведь не случилось.       Буквы складывают всего несколько слов, всего для одного человека. Юноша отодвигает лист на середину — он сразу заметен, ведь все остальные бумаги разложены по папочкам на краю.       Он отодвигает рукав выше, оголяя сгиб локтя и вены. Ремнём от портупеи он перетягивает чуть выше. Вторая рука подхватывает приготовленный шприц.       Один. Игла преподносится к уже проявившейся вене.       Два. Она медленно разрывает кожу и входит в вену.       Три. Наркотик болючий, но на это все равно. Главное эффект, который он даёт.       Четыре. Чуя откладывает пустой шприц на стол и медленно плетётся на приглашающе открытый балкон.       Пять. Воздух такой свежий. Он не отравлен дымом машин, негативом людей. Накахара подходит к бортику и закрывает глаза.       Шесть. На лице расцветает счастливая улыбка. Он хотел бы посмотреть в глаза жизни и передумать. Но печальный пейзаж будущего отбивает это желание напрочь.       Семь. Чуя садится на балюстраду спиной к городу. Машет ногами, недостающими до пола. Он мечтает, что когда умрет станет ветром. Будет осенним ветром летать по свету, на землю падать первым снегом, приносить дожди и морозы, а потом уносить их, давая солнцу светить ярче. Хозяйничать в чужих волосах, уносить слова далеко-далеко. Быть свободным и беспечным. Глупо? Да. Но никто ему не запретит мечтать, уж тем более когда скоро все обернется пеплом.       Восемь. Наркотик начинает действовать. Он ведёт рукой перед собой. Она трясётся. Перед глазами все плывет. Способность вспыхивает и тут же гаснет, отказывается больше активироваться. Значит пора.       Девять. Многие считают самоубийство — очень смелым поступком. Юноша лишь смеётся. В этом нет ничего смелого, в этом нет ничего решительного. Самоубийство — это отчаяние. Отчаяние максимального уровня.       Десять. Он делает глубокий вдох. В голове мелькают отрывки этой жизни: как он маленьким напуганным мальчиком очнулся в центре взрыва, без прошлого, без семьи, без права на обыкновенную жизнь, как обрёл семью в лице «Овец», как потерял их в одно мгновение из-за собственной способности, из-за которой они его взяли — как иронично, как вступил в Мафию, как ругался с Дазаем, как раскрылись друг другу на крыше Мафии, как смеялись по пути в порт или в баре, как танцевали вместе; в голове обрывками звучат разные фразы, сказанные кем-то вскользь или вполне осознано, чтобы помочь осознать что-то очень важное. Но все это заглушает сказанное Осаму «никогда».       Выдох. Чуя закрывает глаза и улыбается. На шее осталась последняя цепь. Пришло время ее порвать.       Он резко откидывается назад, пальцы размыкаются, больше ни за что не держатся.       Ветер обтекает тело в полете. Вроде бы то, что происходит всегда, особенно с Королем гравитации, но раньше это ощущалось совсем по-иному. Может виной тому способность?       Он открывает глаза и с лёгкой улыбкой подмечает: небо сегодня…       Глухой удар.       Чуя любил красный. Цвет силы, власти, страсти, жизни. Всего того, что не было у Накахары. Поэтому и любил, наверное.       Это был его родной цвет, цвет его способности, цвет собственной крови и крови врагов. Боже, как он прекрасно выглядел: красная аура «Смутной печали», капли крови на молочной коже и светлой рубашке. Если и есть живое воплощение эстетики, так это был лишь Накахара Чуя.       Кровь медленно растекается по асфальту из проломленного затылка. Она укутывает мертвое тело в свою пелену. Красный был его любимым цветом, был его цветом до конца и после него.       Семнадцатый этаж. Цифра мала, но какие ощущение! Полет длился всего несколько секунд, но сколько подарил. Какое чувство свободы и окрыленности! Лучшее последнее воспоминание.       Семнадцатый этаж. Цифра мала, но с какой лёгкостью исполняет последнее желание. Он будто выдаёт ребёнку столь желанный подарок на Новый год, гладит по головке за хорошее поведение. Открывая яркую коробку, мальчик видит самый желанный подарок — смерть. Быструю и безболезненную.

***

      Какие люди жадные! И даже не важно до чего, лишь бы иметь то, чего нет у других, будь то деньги, вещи или события и информация. Ну-с, сегодня некоторым будет какой информацией похвастаться. В голове сразу рождается начало диалога: «Прикинь, я сегодня ночью тело какого-то суицидника видел. В окно сиганул. Вот идиот с депрессией без повода».       И почти всем плевать, что этот человек был кому-то дорог, жил, чувствовал, любил ещё несколько минут назад. И понятно, почему плевать, ведь покойникам тоже все равно, что о них будут говорить после их кончины.       Полиция сразу отгоняет собравшихся зевак на несколько метров от мертвеца. Кто-то после этого сразу уходит, кто-то остаётся и сожалеет о кончине такого молодого юноши. Но никому из них нет дела до юноши, стоящего дальше всех. Юноши, чьи руки и шея укутаны в бинты, на плечах бежевый плащ, а на щеках мелкие незаметные слезинки.

***

      Тонкие пальцы медленно и аккуратно вплетались в длинные рыжие кудри. Когда Накахара только решил их отращивать, Дазай тихо внутри себя радовался. Он слишком любил этот вихрь медных волос.       Он редко позволял себе открыто их касаться. Только когда они наедине или же Чуя и вовсе заснул. Как это и было сейчас.       Осаму аккуратным движением убирает вывалившиеся на лицо пряди, заводя их за ухо. Чуя всегда был таким безмятежным и в какой-то степени беззащитным во сне. Парень знал, что спит его напарник чутко. Но только если рядом никого. С Дазаем же он иррационально отдаётся в сон, что даже танком не разбудишь. Это было связано не только с Арахабаки, который переставал терроризировать сон своего носителя, ведь дар Дазая заставлял его заткнуться, но и с безмерным доверием и чувством безопасности рядом с напарником. А ведь так не всегда было.       Он проводит тыльной стороной пальцев по щеке, слабо улыбаясь. Ему некому рассказать о таком человеке, как Накахара Чуя. Некому рассказать как сильно он потонул в этом человеке. Теперь он Точно не вынырнет, да и желание на это нет.       Дазай считал, что у него отсутствует то, что люди называют «душой», «совестью». Глупые легенды, которые кто-то придумал, чтобы санкционировать действия других, и профессионально внушил от человека к человеку. Как же он ошибался.       Мафиози нравилось смотреть на результаты своих действий. Ему нравилось смотреть на разрушенные залы, особняки, Тела убитых им людей, выпуская в мертвецов пули, чтобы уже мертвое тело дергалось. Нравилось то, до чего он доводил людей, со стороны наблюдая за этим. Но смотреть на то, что его эгоизм сделал с Накахарой — сил не было. Внезапно появившиеся совесть начала разъедать появившуюся из ниоткуда душу.       Чуя сразу показался ему особенным. Слишком яркий, слишком сильный, слишком живой. Все то, чего Осаму так не хватало. У него отсутствовало это, тем самым делая из него Неполноценного человека.       Именно он уверил Мори-сана в необходимости затащить Накахару в организацию. Именно он настоял на том, чтобы их поставили в дуэт. А все для того, что наблюдать за этим человеком, ловить каждую его эмоцию, каждое его действие, чтобы понять, что же это такое «быть живым». Не замечая, что этим он убивает в напарнике человека.       Сейчас же Дазай готов отдать Чуе весь свой кислород. Свою кровь. Свою силу. Свое везение. Всего себя. До последней косточки. До последней клетки. До последнего смутного отблеска сознания.       Что угодно, лишь бы он не чувствовал той боли, что носил столько времени в груди. Лишь бы он не чувствовал той боли, что причинял ему Осаму.       Часы показывают три часа ночи. Многие предписываются этому времени мистическое значение. Дураки.       Окно раскрыто нараспашку, впуская холодный ветер ночи. Осаму прижимает напарника чуть ближе к себе, словно котенка. Так хоть немного, но теплее.       — Знаешь, а я совсем забыл, как выглядит твоя настоящая улыбка, — на грани слышимости шепчет Дазай.       — И как глаза у тебя горят… Так ты ещё более прекрасен.       Осаму неслышно вдыхает и прикрывает глаза.       — Я тебе клянусь, разлука будет недолгой. Всего две недели. После этого я вернусь навсегда.       Парень прерывисто выдыхает, чуть задирая голову.       — Я за это время все улажу с документами и возможным хвостом. Вот Мори удар Хватит, когда ещё один важнейший член организации сбежит. Он Точно попытается нас поймать. Но не сумеет, — он слабо улыбается.       Тишину ночи разрывает рёв машины, крики некоторых ночных птиц, стрекотание сверчков в конце концов. Исключая последнее, все это остается таким неестественным, натянутым, что хочется просто уничтожить. Закрыться в маленький вакуум без звуков и жить там вместе с ним.       — Знаешь, когда Одасаку умирал, его последней просьбой было покинуть мафию и спасать людей… Он также сказал, чтобы я вытащил и тебя отсюда. Сказал, что только слепой не заметит как ты чахнешь тут… Выходит, что вся Мафия слепа.       Коё всегда звала Чую цветком тьмы, коем была она, Осаму, Акутагавы и многие остальные. Дура.       Только Дазай понимал — не был Чуя никаким цветком тьмы. Просто все хотели, чтобы он не отличался от остальных.       Накахара был истинным цветком света, брошенный во тьму, где был вынужден медленно умирать из-за отсутствия света. Брошенным туда Дазаем самолично.       Молчание длится долго. Дазай будто собирается со всеми мыслями. Он впервые кому-то выговаривается, пусть даже его слушатель и спит. Так даже лучше.       — Чуя… Я, на самом деле, не представляю, что нам делать, когда мы сбежим. Попробовать жить как обычные подростки? Хах, что-то мне кажется, что у нас не получится так… Но ты ведь будешь рядом, значит все будет хорошо… Знаешь, Одасаку сказал мне, что я никогда не смогу заполнить пустоту в своей… душе, что я никогда не найду то, что так страстно ищу… Только сейчас я понимаю, что он ошибся. Потому что только благодаря тебе, Чуя, я смог обрести смысл жизни. Только ты смог хоть немного, но заполнить эту пустоту. На самом деле я просто хочу быть с тобой. Не важно где, какой ценой. Ты стал главным в моей жизни. Ты — все, что у меня есть. Все, что есть в моей жизни. Только благодаря тебе я все ещё жив, — он шепчет это словно одержимый своими демонами, словно зависимый.       — Я помню, ты говорил, что хочешь побывать во Франции… Тогда сразу возьмём туда курс? — он большим пальцем поглаживает его щеку и аккуратно прислоняется лбом ко лбу.       Когда парень увидел ту искорку в глазах и светлую улыбку, он сразу понял, что станет для него самым важным. Он дал себе негласное обещание, что сделает все, лишь бы эта улыбка каждый день была на его красивом лице, а огонёк никогда не гас.       — Я люблю тебя.       Осаму оставляет лёгкий поцелуй лбу у спящего рыжего чуда. Часы показывают почти четыре утра. Ему уже пора.       Дазай тихо поднимается с кровати. Теперь он накрывает напарника тонким пледом, закрывая окно.       Дазай неизменно уходит раньше. Чуя знает, что, когда проснется, на столе его будет ждать свежесваренный кофе. Так было всегда.       Так больше не будет никогда.

***

      Тело накрывают белой тканью. Ветер колыхает плащ и тёмные волосы. А в голове лишь одна мысль: «не успел».       Дазай закрывает глаза.       » — Я наложу на тебя заклятие и ты никогда не вырастешь!       — Ты что несёшь, кретин?!»       Он вдыхает глубже.       «— А ты не слишком ли самоуверенный? Я терпеть таких не могу.       — Ну, а я ненавижу тех, кто считает себя умнее всех».       Мигалки полицейских машин раздражают. Хочется разбить их.       «— Ну ты и идиот! Ты это специально?       — Конечно!»       Слезы щиплют глаза. Он утирает их одним быстрым движением.       «— Тот, кто первым докопается до истины — победил.       — И даже не надейся на свою победу! Я буду первым!»       Осаму грустно улыбается своим воспоминаниям. Тогда, когда им был ещё по пятнадцать и шестнадцать. Когда не было все так плохо.       «— Ты первый, Чуя… Ты мой первый провалившийся план… Прости меня, Чиби…»       Все кончено.

***

      Море монотонно билось о берег. Ветер покрывал зеркальную гладь воды рябью. Птицы кричали о чём-то своём. И замолкали лишь над ровными рядами светлых камней.       Светловолосый мальчишка быстрым шагом спустился по небольшой лестнице. Оглядев пустое кладбище, Ацуши подметил, что вот она — мертвая тишина. Это не абсолютная лишенность звука. Это оказываешься в месте, будто отделённом от всего мира, месте где с виду все живо, но на самом деле все, что тут есть — это мертвецы и слезы.       Накаджима впервые оказался на Йокогамском кладбище. Раньше он лишь слышал о таком месте, но не приходил сюда. Он бы и не пришёл, если бы не вынужденная мера.       Этой мерой оказался его собственный наставник — Дазай Осаму. Великовозрастный ребёнок, как звал его Куникида. Глупость и гениальность в одном лице. Истинное дурачество, веселое настроение и попытки самоубийства. Именно так характеризовали его детективы, когда Ацуши только вступил в агентство.       Юноша описывал его по-своему: хороший человек с чём-то ужасным в прошлом, более ужасным, чем Портовая Мафии. Он помнит, как Дазай рассмеялся с того, как мальчишка назвал его «хорошим человеком».       Накаджима подчёркивает для себя, что никто из них не знает истинного Дазая Осаму. Он лишь выглядит открытой книгой, но сам заперт на тысячи замков.       Ацуши проходит вдоль ровных рядов могил. Где-то лежат цветы, где-то они заросли плющом. Разумом он понимает, что искать тут наставника глупо, но что-то все равно вторит ему осмотреться.       Мальчишка крутится на месте и краем глаза замечает маленький холмик и что-то на нем. Ветер поднимает листья, кружит их, а после бросает резким порывом. Ацуши быстрым шагом идёт к замеченному месту.       Ступеньки покрыты мхом и почти сравнены с землёй. Маленький ребёнок бы соскользнул и упал вниз. Наверху, в тени раскинувшегося дерева, всего одна могила и один человек.       Дазай сидел к нему спиной. Он привалился ей к могильному камню, затылком касаясь его. Его глаза были закрыты. Он будто и не заметил вторженца. Накаджима готов поклясться, что первый раз видит детектива в таком спокойном и расслабленном состоянии.       Ацуши складывай руки в молитвенном жесте, будто прося прощение за вторжение. И лишь после, открыв глаза, взглянул на имя владельца могилы. Некий Ч. Накахара.       — Ты что-то хотел, Ацуши?       От обращения в свою сторону, светловолосый вздрагивает, ведь считал, что его не заметили. Потом понимает, Дазай услышал как он поднимался по лестнице.       — Да, я искал вас. Куникида-сан просил найти Вас и попросить прийти в офис на собрание, — Ацуши прячет руки за спину, перекатывается с пятки на носок. Он чувствует в воздухе нечто странное. Сразу понимает: его чувство вины за нарушенное… таинство? Да, юноша считает это слово лучшим описанием.       Вопрос напрашивается сам собой. Он кажешься слишком личным, но не задать его не выходит.       — Дазай-сан, а тот, кто тут похоронен… Был Вам дорог?       Дазай открывает глаза внезапно. Моргает несколько раз. На лице отражается лёгкое недоумение. Но оно быстро сменяется на расслабленное улыбку.       — С чего ты взял?       — Первый раз вижу, чтобы Вы посещали чью-то могилу.       — А выглядит так, будто я посещаю чью-то могилу?       — Если честно, то да.       Дазай тихо смеётся и опускает голову. Дорогой человек, да?       Он закрывает глаза. Вырисовывает его образ в голове. Вспоминает каждую деталь, что так бережно хранит за задворках памяти. Острые черты лица, яркие голубые глаза, непослушный вихрь огненных волос. Низкий, немного прокуренный голос с рычащими нотками, нежная, светящаяся улыбка.       Был ли Чуя дорогим для него человеком? Хах, конечно.       — Ты прав, — Дазай поднимается на ноги, оборачиваясь к подопечному, — это дорогой мне человек. Был, и им остается.       Осаму проходит мимо Ацуши. Тихий ветер трепещет волосы и плащ, будто обласкивая. Детектив глубоко вдыхает. Пришло время вновь стать Дазаем из Вооруженного Детективного Агентства.       — Скажи Куникиде, что я не приду на совещание. Хочу испробовать новый способ самоубийства.       Ацуши смотрит ему вслед, думая когда же наставник прекратит свои заведомо неудачные попытки.       Дазай медленно спускается с холма и уходит с кладбища, оставляя мальчишку одного на могиле неизвестного ему Ч. Накахары.       Пару месяцев назад он пересекся здесь с Коё. Тогда она задала вопрос о том, как Осаму совесть не мучает приходить сюда. Дазай на это тогда лишь усмехнулся и сказал, что совесть — это привилегия живых. А он мертв. Умер вместе с ним в ту ночь.       Сейчас он сделал все, что от него требовалось, все, что было необходимо. Теперь же пришло время узаконить его состояние на бумаге. Сегодня он полюбит август.