Что могло бы быть...

…В горах туман густой и он для нас, как дом, А где-то дом родной с покинутым теплом, Примятая трава и в сонной тишине Приходят вдруг слова: мы братья по войне… …в пустующих полях всё выжжено огнём… Страдания и страх, в которых мы живём, Для нас повсюду бой… и мы кричим во сне, Мы рождены войной, мы братья по войне… …как много разных звёзд, как много разных слов, Война обычный мост в какой-то из миров… …мы в огненном аду, наш путь из ада в ад, И нимбы не цветут над касками солдат… На лучшей из планет мы молимся луне, На небе солнца нет, мы братья по войне… «Братья по войне» (перевод Евгений Рыбаченко)

Земля, трава, деревянный настил, пальмы и, даже, море пылали огнём. Едкий чёрный дым, смешанный с запахом крови и горелой плоти, пробирался в горло и забивал лёгкие. Он чувствовал, как пламя лижет его кожу, как пробивается под одежду и прожигает внутренности. Боль была просто адской, весь кислород был выжжен огнём, и он не мог сделать ни одного вздоха. Он открыл рот и попытался закричать от ужасной боли. Но горло сдавило спазмом и из него вырвался лишь предсмертный хрип. Последнее, что он увидел, это как пузырится и падает с его пальцев обгоревшая плоть. * * * Джаред вскочил с постели, хрипя и тяжело дыша. Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать, что это был всего лишь кошмар. Мужчина вытер липкий от пота лоб и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить сумасшедший стук сердца. – Джей, что случилось? – рядом зашевелилась проснувшаяся Женевьев. – Ты в порядке? – Да-да, милая, всё нормально, – ответил мужчина, стараясь успокоить жену. – Просто плохой сон. Спи. Женщина поднялась, придерживая свой огромный живот, и обняла мужа со спины: – Опять твои кошмары? Хочешь, я сделаю тебе свой успокаивающий чай? – Нет, не надо, – Джаред аккуратно отстранился и, чмокнув жену в висок, поднялся с постели. – Ложись спать. Мне просто надо подышать свежим воздухом. Он ещё раз успокаивающее улыбнулся и, прикрыв дверь, вышел в прихожую. Падалеки тихо заглянул в комнату, где спали их сыновья. Мальчишки сладко посапывали в своих кроватях и, посмотрев на эту идеальную картину, Джаред немного успокоился. Он осторожно прикрыл дверь и направился на улицу. На небе была огромная луна, где-то в траве пели кузнечики, а в воздухе стоял немного душный аромат техасской летней ночи. Мужчина, оперевшись на перила крыльца, прикрыл глаза и закурил, вслушиваясь в блаженную тишину. У него было всё, о чём мог мечтать среднестатистический житель глубинки: небольшая ферма, которая приносила хороший стабильный доход, уважение соседей, два сорванца сына и красавица жена, носившая под сердцем третьего ребёнка. Многие завидовали ему, но никто, даже самые близкие люди, не знал ни о том ужасе, который переживал каждую ночь Джаред Падалеки, ни о той печали, которую он носил в своём сердце и прятал за улыбкой уже много лет... * * * Джаред помнил их первую встречу, как будто бы она случилась вчера. В тот день, он, как и многие такие же новобранцы, почти с восторгом смотрел на огромный военный корабль, который должен был доставить их на Соломоновы острова*, где они собирались отстоять честь своей страны и отомстить за погибших собратьев. Падалеки, как и тысячи таких же морских пехотинцев, движимый патриотическими чувствами, пошёл добровольцем в армию после случившегося в Пёрл-Харбор. И теперь, после почти двухмесячной подготовки, вместе с собратьями по оружию отправлялся к проливу Силарк**. В корабельных коридорах царила суматоха и стоял невообразимый гул. Солдаты толкались в узких проходах, пытаясь поскорее добраться до своих кают. Джаред кое-как пробрался к двери помещения, которое должно было стать ему домом на всё время плавания. Он мигом осмотрел крохотную каюту, где стоял небольшой стол и четыре двухъярусные кровати, и забросил свой мешок с вещами на первую приглянувшуюся ему кровать. Дверь скрипнула, впуская в каюту кого-то ещё, и Джаред, обернувшись, встретился взглядом со своим соседом и тем, с кем, возможно, ему придётся пройти плечом к плечу войну. – Привет, – расплылся в очаровательной улыбке, сверкая белыми зубами, вошедший парень. Он был одного возраста с Падалеки, такого же крепкого телосложения, но уступал в росте. У парня были приятные черты лица, красивая улыбка, большие зелёные глаза с каким-то ярким жизненным блеском и смуглая кожа, усеянная веснушками. – Дженсен Эклз, – представился сосед, подходя ближе и бросая свои вещи на соседнюю койку. – Похоже, что на следующие месяцы плавания нам придётся стать друзьями, – он озорно подмигнул и опять улыбнулся. Его улыбка была такой непосредственной и заразительной, что Джаред непроизвольно улыбнулся в ответ и крепко пожал протянутую руку. – Джаред Падалеки. Дай угадаю – Техас? – уверенно уточнил он, уловив в разговоре Дженсена родной акцент и демонстративно растягивая гласные. – Точно, – засмеялся Эклз. – Что ж, рад знакомству, земляк. Я из Далласа, а ты? – Сан-Антонио, – ответил Падалеки, понимая, что они точно подружатся, и тут в каюту ввалились другие солдаты, и всё опять утонуло в шуме. * * * Все парни, с которыми пришлось делить каюту, были отличными ребятами. Соседями Падалеки стали два друга из Нью-Йорка полные противоположности: Майкл Розенбаум – похабный ловелас, который с первого дня веселил парней пошлыми историями о своих нью-йоркских любовных похождениях, и скромный тихий Том Уэллинг, которого дома осталась ждать девушка, фото которой, он бережно хранил и нежно рассматривал перед сном. Так же на верхнем ярусе, над койкой Падалеки, поселился Чад Мюррей: весёлый парнишка, который создавал впечатление раздолбая на первый взгляд, но на деле оказался очень ответственным парнем. Последними в их каюту заселились два брата из Иллинойса – Стен и Джон Перкинсоны и Кристиан Кейн - канзасец, немного угрюмый на вид, но с добрыми глазами. Не смотря на такую разношерстную компанию, все быстро нашли общий язык и стали друзьями. Но больше всех Джаред сдружился именно с Эклзом, возможно, одной из причин было то, что они приехали из одного штата, но, может быть, в Дженсене Падалеки нашёл родственную душу. У них было много общего: оба родились и выросли в семье фермеров, у обоих было по брату и сестре, они болели за одну бейсбольную команду и слушали одинаковую музыку. Часто Джаред замечал, что они даже думают одинаково, заканчивая друг за другом фразы при разговоре. Странно, но даже с родным братом, Падалеки не чувствовал себя так свободно, как с Эклзом. Скоро парни стали просто не разлей вода, это стало причиной беззлобного подшучивания со стороны сослуживцев, на которое они не обращали никакого внимания. Они могли часами разговаривать обо всём на свете, забывая о том, что их ждёт впереди. Как будто они направлялись не на войну, а были просто двумя техасскими, закадычными друзьями, встретившимися в баре за бокалом пива. Но несмотря на то, что Эклз был очень компанейский и дружелюбный, Джаред иногда замечал, что он пытался где-то скрыться, ища уединения. В один из таких моментов, Падалеки нашёл его в удалённом закутке на палубе. Дженсен сидел к нему спиной и был чем-то занят. Падалеки тихо подкрался и, заглянув ему через плечо, увидел, что парень рисует открывающийся перед ним морской пейзаж. Рисунок был чёрно-белый, выполненный обычным карандашом на дешёвой бумаге, и не мог передать красоту всех оттенков переливающегося под лучами заката моря, но всё же было заметно, что у парня есть талант. Волны на рисунке были словно живые и, казалось, сейчас зашевелятся под дуновением ветра. – Как красиво, – тихо сказал Джаред, и от его слов Эклз испуганно подпрыгнул, в последний момент ухватив покатившийся по палубе карандаш. – Чёрт, Джей, ты меня напугал, – пробурчал он, быстро комкая лист бумаги и пряча его в карман. – Дай посмотреть, – не обращая внимания на негодование друга, Падалеки попытался отобрать у него рисунок. – Почему ты никогда не рассказывал, что умеешь рисовать? – Потому что это неважно, – буркнул Дженсен, было заметно, что ему неудобно и стыдно, что друг застал его за таким занятием. – Ничего подобного, – возразил Падалеки, разворачивая смятый в спешке Эклзом лист бумаги. – Это очень красиво. У тебя, несомненно, талант. – Думаешь? – пытаясь звучать, как можно более проще, спросил Дженсен, было видно, что он практически выдохнул с облегчением, поняв, что Джей не собирается насмехаться над его занятием. – Да, – уверенно ответил Падалеки. – Моя сестра немного рисует. Конечно, не так красиво, как ты, но всё же я, можно сказать, знаком с искусством и могу уверенно твердить, что у тебя есть талант. Ты учился где-то? Эклз фыркнул: – Что ты! Мой отец считает это пустой тратой времени. Он даже слышать об этом не хочет. Если бы узнал, то тут же разорвал эту мазню. Он считает, что это не мужское дело. Дженсен опустил глаза и, прикусив губу, отобрал у Падалеки рисунок и спрятал его за пазуху к остальным бумагам. – Твой отец ничего не понимает, – ответил Джаред и через минуту молчания добавил. – Можно мне посмотреть другие твои рисунки? Эклз нервно осмотрелся, но всё же достал и недоверчиво протянул ему небольшую тетрадь: – Хорошо, но только не говори никому из ребят, – застенчиво попросил он, словно речь шла о чём-то ужасном. * * * С тех пор они ещё больше сдружились. Теперь у Дженсена не было никаких тайн, и Джаред видел, как ему было приятно разделить своё увлечение с другим человеком. Рисунки у парня были действительно великолепны при том, что он был самоучка и не уделял развитию своего таланта особого внимания. Не сказать, что Джаред что-то смыслил в живописи, но его родители нанимали для сестры учителя рисования, и Джей краем уха подслушал несколько занятий и даже прочитал пару книг, которые купил отец для Мэган. Во всяком случае, Падалеки мог отличить обычную мазню от чего-то большего, и рисунки Дженсена точно были чем-то большим. – Ты мог бы зарабатывать этим на жизнь, – сказал как-то Джаред, наблюдая, как Дженс рисует чайку, прогуливающуюся по палубе. – Это вряд-ли, – отстранённо ответил Эклз, сосредоточенно прорисовывая перья. – Почему нет? – удивился Падалеки. – Знаю, сейчас совсем не время говорить об этом, но когда закончится война... Чайка крикнула и улетела, шумно взмахнув крыльями. Дженсен разочарованно вздохнул и отложил карандаш. – Мой отец никогда не позволит мне этого. Он фермер, и я должен унаследовать его дело. Как и мой брат. – Но разве тебе не хотелось бы чего-то другого, кроме как выращивать лошадей и пахать землю? – спросил Джаред, понимая, что его ждёт такая же судьба, но он был обычным парнем, у него не было какого -то особого таланта, в отличии от Дженсена. Эклз на минуту задумался. В его глазах мелькнула грусть, и он ответил: – Хотел бы. Я хотел бы уехать куда-нибудь далеко, туда, где не пришлось бы прятаться и скрывать... – он прикусил губу и встал. – Это всё неважно, – уверенно продолжил он. – Во всяком случае сейчас... В принципе Джаред был с ним согласен. Было глупо сейчас мечтать о несбыточном. Учитывая, что они были не на круизном лайнере, а направлялись на войну. В самое пекло. И единственное, что сейчас должно было быть приделом их мечтаний – это желание выжить и вернуться домой. * * * В каюте стоял невыносимый гомон. Майкл Розенбаум, один из соседей Джареда, с упоением рассказывал, как ему почти перед самым отплытием посчастливилось снять горячую цыпочку и развлечься на год вперёд. – О, как же она стонала. А какая ненасытная была. К утру так меня уездила, что я еле поднялся с кровати. Помещение опять утонуло в смехе и улюлюкании. – Эй, Томми, может расскажешь нам какие-нибудь грязные истории о своей Кристин? – обратился Майкл к голубоглазому брюнету, сидевшему на соседней койке. – Отвали, Рози, – огрызнулся тот, насупившись. Уже, наверное, весь корабль знал о возлюбленной Уэллинга, о которой парень говорил с любовью и трепетом и очень обижался, когда парни делали грязные намёки в её сторону. – Да, брось, – не унимался Рози. – Не верю, что она отпустила тебя даже ни разу не перепехнувшись. Неужели, малыш Томми, не заслужил сладкого. – Придурок, – буркнул Том, отворачиваясь от друга. – А ты, Падалеки, – обратил своё внимание Розенбаум на Джареда, – ждёт тебя какая-нибудь знойная цыпочка дома? Может расскажешь нам несколько жарких историй с её участием или у вас всё так же невинно, как и у малыша Томми? Джей рассмеялся: – С твоими победами мне точно не сравниться, если, конечно, они правдивы. И никто меня не ждёт. – Да зачем ему девчонка, когда у него есть Эклз, – бросил с верхней койки Чад Мюррей. Каюта опять утонула в хохоте. – А я всё думаю, почему это вы ото всех прячетесь в последнее время, – ржал Майкл. – Так у вас всё серьёзно? Небось Эклз получше любой цыпочки будет? – Да пошел ты! – выпалил сквозь зубы Дженсен и демонстративно отвернулся на своей койке лицом к стене. – Эй, ты чего, да я же пошутил, – попытался перевести всё в шутку Розенбаум. Но Эклз так и не обернулся. Рози всегда был болтливым и острым на язык. Но его шутки были незлобными и не имели цели кого-то унизить. Все парни за месяц плавания уже поняли это, и реакция Дженсена была немного странной. – Эй, – тихонько толкнул его Падалеки, – Рози ведь всегда такой придурок. Не обращай внимания. Эклз ничего не ответил, лишь повернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Но Джаред всё равно увидел, что его щёки пылали румянцем. * * * О том, какой ад им предстоит пройти, парни окончательно осознали хмурым ноябрьским утром, когда их собрали на палубе перед высадкой на сушу. Корабль вошёл в пролив Силарк, который был забит американскими судами. Отсюда отлично виднелся Гуадалканал*** за контроль, над которым положили жизни не один десяток американских солдат. Над островом валил чёрный дым, и даже издалека были слышны выстрелы. Им провели инструктаж и высадили на берег, где их встретили и повели к американскому лагерю. Дорога под палящим солнцем заняла полдня и, когда они добрались до места дислокации, то умирали от жажды и перегрева. Их распределили и позволили отдохнуть. Прибывшему подкреплению были рады как никогда, ведь именно сейчас велись самые ожесточённые бои. Японцы всеми силами пытались вернуть себе Хендерсон-Филд, который обороняла морская пехота США. Эти попытки привели к ряду крупных сражений, что достигли кульминации как раз в начале ноября. Остров в буквальном смысле превратился в решето от множественных бомбардировок. Джаред был очень счастлив, что попал в один взвод с Дженсеном. За месяцы совместного плавания этот парень стал для него родным. А в условиях, где каждую минуту ждёшь смерти, находиться рядом с близким человеком – лучший подарок судьбы. А дальше начался ад: к чему бы их не готовили в учебке, какие бы истории они не слышали – реальность оказалась ужаснее в сто раз. Первый день на линии фронта Джаред провёл в каком-то оцепенении. Он на автомате реагировал на команды командира, прятался в окопах и закрывал уши ладонями, дрожал в агонии, когда от взрывов его засыпало землёй. Весь мир сузился до липкого чувства ужаса за свою жизнь. Они стреляли по пытающимся прорваться японцам, укрывались от встречного огня и перезаряжали дрожащим руками пулемёты, молились, чтобы на их головы не посыпались снаряды, которыми их щедро поливали с неба. Падалеки понял, что вся романтика и доблесть остались позади. Здесь не было героизма, всё сводилось к одному правилу: убей или убьют тебя. В самые тяжёлые моменты, когда снаряды взрывались на расстоянии нескольких метров, а пули входили в землю рядом с головой, он забывал, какие благородные порывы побудили его подписаться на это. Он уже не думал ни о какой доблестной мести за своих соотечественников, сидя на деревянном настиле, под которым чавкала грязь, или прячась под плащом от ливня. Единственное о чём он мог мечтать было то, чтобы это всё, как можно скорее, закончилось. Он был всего лишь человеком. Испуганным мальчишкой из солнечного Техаса, который оказался не готов принять ужас войны. А был ли кто-то готов к этому? Джареду иногда было стыдно за свою трусость, он не знал, испытывают ли подобные чувства его братья по оружию. Никто из парней не говорил на эту тему, а он и не спрашивал. Но в глазах сослуживцев он видел такой же страх. Во всяком случае, в глазах Дженсена. Тот больше не улыбался, из его глаз исчез тот тёплый блеск, что заметил Джаред при их первой встрече. И теперь, сидя по колене в грязи, тот только тяжело дышал, прижимая к груди винтовку. * * * Через неделю случилась первая действительно тяжёлая атака. Японцы не жалели снарядов, а пехота пыталась любыми способами вернуть утерянные позиции. Весь мир утонул в грохоте взрывов и криках агонии раненых. Падалеки отполз со своей позиции к ящику с гранатами, как вдруг взрыв прогремел, казалось, за самой спиной, опрокидывая его лицом в грязь и присыпая землёй. В голове звенело, словно рядом кто-то беспощадно бил в колокол. Мир вертелся и никак не хотел останавливаться. Джаред понял, что кричит, но не слышал своего крика, оглушённый взрывом. Когда осознание того, что он жив, пришло, Падалеки кое-как приподнялся, и сквозь алую пелену боли попытался осмотреться. Ужас парализовал его, когда он увидел засыпанного землёй Эклза, который неподвижно лежал рядом. Джаред знал, что снаряд взорвался на безопасном расстоянии, иначе они оба были бы уже мертвы. Но в ту минуту из его головы вылетели все разумные мысли. Он так испугался, что Дженсен погиб, что он больше никогда не увидит его улыбки, не услышит его мягкий смех, что ничего не соображал. – Нет!!! – прокричал он охрипшим горлом, не слыша собственного крика. – Нет! Он рванул в сторону и, нащупав безвольное тело, засыпанное землёй, начал судорожно рыть землю руками. – Господи, только не это. Прошу, умоляю тебя! – шептал он онемевшими губами. Джаред освободил друга от земли и, втащив его себе на колени, только спустя пару минут понял, что он жив. Эклз оказался на несколько метров ближе к эпицентру взрыва, но, к счастью, всё обошлось. Парень дезориентировано смотрел невидящим взглядом. Его зрачки испуганно расширились, а из-под каски бежала тонкая струйка крови. Падалеки судорожно прижал его к себе, стараясь унять панику и дрожь. Из оцепенения их вырвал гул мотора «Зеро» и то, как рыжая земля взбугрилась под градом пуль. Падалеки схватил Эклза и толкнул впереди себя. Парни чисто на инстинкте поползли вперёд, пытаясь сбежать от свинцового дождя. Они в панике ползли на коленях по окопу, и в какой-то момент Дженсен на что-то налетел, упал и в ужасе бросился назад. Джаред ничего не понял и хотел толкнуть его обратно, как его взгляд остановился на перемешанном с землёй липком, противном месиве. Падалеки никогда не жаловался на слабый желудок, но его тут же вырвало от увиденного. То, что когда-то было человеком, теперь превратилось в бесформенную массу из костей и плоти. Когда первая волна отвращения прошла, Падалеки поднял глаза и увидел сидящего и тяжело дышащего Эклза. Парень был белее мела и безучастным взглядом смотрел на свои ладони, которыми вляпался в то, что осталось от его брата по оружию. Его глаза были настолько пустые, что Джаред испугался, что он сошёл с ума. – Дженсен! Дженс... – он, скользя коленями по липкой от крови и ещё чего-то земле, подполз к Эклзу и, схватив того за воротник, тряхнул, приводя в чувства. Дженсен перевёл огромные глаза на кучу того, что недавно было человеком, и замер почти не моргая. Он, как и Падалеки пару минут назад, был в шоке. Джаред только теперь заметил, что парень весь покрыт кровавыми ошмётками. Из оцепенения их вывел следующий взрыв, который раздался совсем рядом. * * * Ночью, после той бомбардировки, когда наступило несколько часовое затишья, они лежали рядом на деревянном настиле в окопах, и Джаред почувствовал, как вздрагивают плечи Эклза. Дженсен не сказал ни слова за весь день. Весь остаток сражения они прятались и отстреливались, механически перезаряжая пулемёт. Эклз действовал, как зомби, словно ничего не понимал и не чувствовал. А теперь, в момент обманчивого затишья, его броня дала трещину. Джаред прижался к другу и обнял его. Дженсен тут же повернулся и, уткнувшись холодным носом ему в шею, зашептал: – Это был Томми. Господи, Джаред, это был Томми. Я видел, как его разорвало на куски. Как частями его тела забрызгало меня. Джаред знал, что Эклз не мог этого видеть. Взрыв произошёл в долю секунды и Уэллин был на расстоянии не меньше тридцати метров от них. Скорее всего, эти ложные воспоминания были последствием шока и осознания того, что смерть была близка как никогда, и внутренности твоего друга разлетелись вместе с землей. О том, что это был Том Уэллинг, они узнали вечером. Томми – весёлый, улыбчивый парень из Нью-Йорка теперь превратился в кровавое месиво. Парень, который прошлым вечером сочинял письмо для своей любимой, которое так и не успел отправить. Джаред уткнулся носом в макушку Дженсена и сильнее прижал его к себе, поглаживая по напряжённым плечам. Они лежали в кромешной темноте и полной тишине, которая в последнее время пугала не меньше шума боя, ведь в любой момент грозила разразиться громом взрывов. Эклз затих, но Джаред, продолжая поглаживать его по спине, прошептал: – В момент взрыва я думал, что нам конец. А когда понял, что жив, то так испугался за тебя, даже больше, чем за себя. Я думал ты погиб... Он чувствовал, как лицо заливают слёзы отчаяния, страха, боли, сожаления за Тома и других солдат, чья жизнь так несправедливо оборвалась в самом расцвете сил. – Джен, я так испугался... Я не смогу выжить в этом аду, если рядом не будет тебя. Пообещай, пообещай мне, что мы выберемся, – Падалеки сам не понял, о чём именно просил, он просто шептал бездумно, сильнее прижимая к себе друга. И тут Эклз завозился и, приподнявшись на руках, ни минуты не раздумывая, прижался к губам Джареда сухим поцелуем. Падалеки даже не успел понять, что это как-то неправильно, как Эклз уже отпрянул от него и, устроившись рядом, не говоря ни слова, размеренно задышал, тесно прижимаясь к Джею. Джаред тоже ничего не сказал, просто ошарашенно смотрел в небо и слушал тихое дыхание рядом. Странно, но он немного успокоился и даже на мгновение почувствовал себя в безопасности с Эклзом под боком. Падалеки так и не смог придумать причину поступка друга. Наверное, это были последствия шока и банальная нехватка человеческого тепла. Остановившись на таких мыслях, он провалился в сон. На следующей день пришло подкрепление с воздуха, и им удалось отогнать японцев далеко на восток. * * * После долгого месяца сражения, за время которого Джаред увидел все возможные виды смерти, наступила небольшая передышка. Говорят, ко всему привыкаешь. Сначала Падалеки ни за что не мог поверить, что сможет жить с постоянным страхом за свою жизнь, что потеря друзей станет привычным делом. Но месяцы ежедневного пребывания в аду научил его и этому. Через несколько дней после гибели Уэллинга, на растяжке подорвался Рози, после пулями прошило тело Чада, а совсем недавно – снесло голову Кейну. О судьбе братьев Перкинсонов, которые во время плавания делили с ними каюту, Джаред ничего не знал. Они во время распределения попали в другой взвод. Оставалось только надеяться, что им повезло больше. Но особо задумываться над этим не было времени. Не было времени ни на шок, ни страх, ни на сожаления. Нужно было продолжать бороться, пытаться сберечь свою жизнь, и жизни ещё живых сослуживцев. А теперь наступившее затишье только изматывало страхом и безысходностью. Они рыли новые окопы и пытались не думать о новых сражениях. Появилось время подумать о чём-то ещё, кроме войны. И в памяти Падалеки иногда всплывала та ночь, после гибели Тома, когда впервые так близко пришлось пережить смерть сослуживца, и последующий за этим поцелуй и ощущение сухих и мягких губ Эклза. Джаред так и не поговорил с Дженсеном о той ночи и том, что тогда случилось, к тому же, Дженсен вёл себя так, словно ничего и не было. Джаред пытался тоже забыть этот поцелуй, но не мог. Теперь, в момент обманчивой безопасности, он постоянно возвращался к этим воспоминаниям и ничего не мог с собой поделать. Возможно, причина была в том, что это было единственным светлым моментом, который произошёл с ним за всё время пребывания здесь, единственные счастливые эмоции, не связанные с войной. Тот сухой минутный поцелуй прожигал губы, а воспоминания о нём закручивали внутренности в тугой узел. Он смотрел на работающего рядом Эклза и не мог объяснить, что чувствует. Казалось бы, на войне, когда каждая минута может стать последней, такие глупости не должны лезть в голову, но Падалеки ничего не мог с собой поделать. В один из вечеров, когда все отдыхали и пытались согреться возле небольшого костра, он впервые за долгое время увидел в руках Дженсена карандаш и клочок бумаги. Эклз не рисовал с того момента, как они высадились на сушу. Обстоятельства не располагали, когда весь мир утопает в звуках взрывов, невозможно думать о чём-то, кроме страха за свою жизнь. Теперь, после нескольких дней затишья, Джен вспомнил о любимом занятии, возможно, так он пытался абстрагироваться от происходящего. Падалеки поразило и то, что он впервые делал это, хоть и сидя немного в стороне, но при всех, не стесняясь. Как будто его уже не волновало, что подумают другие. Хотя в тот момент всем было абсолютно плевать на то, кто и чем занимается. Джаред тихо поднялся, подошёл к другу и, посмотрев на лист, увидел себя. Дженсен поднял на него глаза и, немного смутившись, как будто бы был застигнут врасплох, спросил: – Можно?.. Джаред зачарованно кивнул и, усевшись рядом, смотрел, как Эклз выводит аккуратные штрихи. Поневоле взгляд перешёл с рисунка на сосредоточенное лицо Дженсена. Падалеки украдкой разглядывал друга в мерцающем свете, мимоходом замечая, какие у него длинные ресницы и красивые губы. В памяти опять всплыл тот поцелуй, и Джаред поймал себя на мысли, что совершенно не запомнил, какие эти губы на вкус. За то мгновение, что они касались его, он не успел их распробовать. Он скользнул взглядом по загорелой шее и почувствовал необъяснимое желание коснуться её губами, провести языком, зарыться носом в её изгиб, вдохнуть запах парня. А потом подняться, оставляя цепочку поцелуев, выше по мужественному подбородку к совсем не по-мужски привлекательным губам. И перед глазами возникли картины, как он накрывает рот Эклза страстным поцелуем, как опрокидывает его на землю, зарывается пальцами в волосы, как другая рука пробирается под одежду, оглаживая подрагивающий от ответного желания живот... Тут Джаред встретился взглядом с Дженсеном и понял, что его разглядывания не остались незамеченными. Он почувствовал, как лицо вспыхнуло от стыда. Дженсен внимательно смотрел на него, забыв о своём рисунке, и в его потемневших глазах Падалеки видел что-то такое, чего сам не мог описать. Они смотрели друг на друга целую вечность, а потом Джаред опустил взгляд. Он быстро поднялся, буркнул, что ему надо отлить и быстро удалился, понимая, что ещё минута, и он не выдержит, утащит Дженсена подальше, набросится с поцелуями, а потом... Об этом ему было даже стыдно и страшно думать. Он чувствовал, как тесно и неудобно стало ему в штанах и от этого становилось ещё больше не по себе. Схожие чувства он испытывал лишь однажды, когда провожал соседскую девушку Женевьев домой с танцев. Было мокро после дождя, она поскользнулась и подвернула лодыжку, и Джаред донёс её до дома на руках. Тогда, прижимая с себе хрупкое тело, он почувствовал, как его окутывает теплой волной. То, что он испытывал теперь, было и схожим и отличалось одновременно. Дженсен был мужчиной, не хрупким и не нежным, а сильным и крепким. Он был его другом, и Джаред не мог чувствовать то, что чувствовал. Это было так неправильно и так правильно одновременно. Падалеки был так сосредоточен на соих переживаниях, что даже забыл испугаться, когда на его плечо легла чья-то ладонь. Он резко обернулся и встретился взглядом с Эклзом. Что-то такое было в его глазах, что Джей не смог сказать ни слова. Дженс тоже молчал, он уверенно потянулся к ширинке армейских штанов Падалеки и, освободив потяжелевший член, бухнулся на колени, без каких-либо предупреждений тут же захватив его в плен своего горячего рта. Джаред испугался, вышел из минутного оцепенения и хотел возразить, но умелые манипуляции друга, выбили все мысли из его головы. Он, оперевшись спиной на какое-то дерево, закусил рукав правой руки, чтобы не закричать от волны прошивающего его тело удовольствия. Левой рукой он зарылся в отросшие за месяц, спутанные волосы Дженсена и, услышав одобрительное мычание, полностью отдался ощущениям, уставившись взглядом в проглядывающее сквозь ветви дерева небо. Удовольствие накатывало огромной волной, и Падалеки еле сдерживался, чтобы не закричать, забыв о возможности того, что их могут обнаружить и последующего за этим позора. В тот момент всё вылетело из головы, он грубо сжал волосы Дженсена в кулак и, выгнувшись, кончил, пряча рык в изгибе своего локтя. Когда послеоргазменная нега немного прошла, он увидел, как Эклз поднялся с колен, вытер испачканную собственным семенем руку о траву, застегнул ширинку и так же без слов удалился в сторону лагеря, оставляя Падалеки наедине со своими мыслями и осознанием произошедшего. Джаред простоял около десяти минут, пытаясь привести дыхание в норму, и уложить в голове произошедшее, а потом привёл себя в порядок и направился следом за Дженсеном. Когда он вернулся, Эклз уже сидел рядом с другими солдатами и только окинул его встревоженным взглядом. Падалеки сделал вид, что ничего не случилось и сел с другой стороны. Он старался не смотреть на друга, краем уха слушая разговоры солдат и вглядываясь в горизонт, где сверкала холодная луна. * * * У них так и не нашлось времени поговорить на следующий день. Падалеки постоянно ловил на себе встревоженные взгляды Дженсена. Наверное, парень вчера, как и Джаред, поддался порыву и теперь жалел о содеянном, переживая о том, как случившееся воспринял Падалеки. Джей сам не знал, что чувствует, поэтому всячески избегал Эклза на протяжении дня. С одной стороны, он понимал, что это неправильно, но с другой – ничего не мог с собой поделать. Сомнения и навешанные обществом стереотипы не давали ему покоя. Он целый день маялся между выбором разума или сердца. К вечеру он всё же смирился со своими желаниями и наклонностями и окончательно решил признаться в этом другу. Чёрт, они в самой жопе мира, на грёбаной войне и чувства к Дженсену были единственным лучиком света в этом аду. Он не был уверен, увидит ли завтрашний рассвет, так к чему сомнения и предвзятость? Джей нашёл в себе силы признаться, что его чувства к Дженсену уже давно далеко не дружеские. Как бы там не было, но Эклз, похоже, чувствует тоже самое. И хоть такие отношения осуждаются и под запретом, возможно, это единственное, что у них осталось перед смертью. Но его планам не суждено было сбыться, так как внезапно над ними опять взорвалось небо. В воздухе перенёсся «Зеро», и земля превратилась в решето от пуль. Джаред бросился на дно окопа и, падая на землю, почувствовал, как его тело прошило горячим металлом. Он инстинктивно прижал руку к животу и почувствовал, как ладонь заливает тёплой кровью. Боль была просто невыносимой. Падалеки не мог пошевелиться, он судорожно хватал ртом воздух и не мог даже закричать. Вдруг знакомые руки ухватили его и оттащили в укрытие, переворачивая и укладывая на спину. Джаред увидел небо, усыпанное чужими звёздами, и испуганное лицо Дженсена в свете от вспышек. Он что-то кричал, судорожно пытаясь остановить кровотечение и перевязать рану. Но Падалеки не слышал его. Мир медленно ускользал, он смотрел в ночное небо и понимал, что умирает. Прошло несколько минут, но ему показалось, что пролетела целая вечность. Он почувствовал, как отделился от тела и воспарил над многострадальной землёй, направляясь к мириадам звёзд, туда где не было боли, смерти и горя. Он почти был готов остаться там навсегда, но настойчивый голос не оставлял его, звал обратно, утягивал назад. – Джей!!! Джаред распахнул глаза, возвращаясь в реальность, и тут же взвыл от боли. Он смотрел на Дженсена и видел в его глазах страх. – Держись, слышишь?! Держись... – судорожно шептал он. – Кровотечение несильное. Только не закрывай глаза. Не оставляй меня... То ли тело медленно проваливалось в состояние болевого шока, то ли присутствие Эклза так подействовало на него, но Падалеки внезапно почувствовал, что боль отступает, а на сердце становится спокойно и легко. Джаред приложил все усилия, чтобы поднять руку и дотронуться до Эклза. Он был так счастлив, что тот оказался рядом. – Дженс, – прошептал он и тут же закашлялся кровью. Он чувствовал, как жизнь покидает его, но ни страха, ни паники уже не было. Единственное, что он видел сейчас, были огромные зеленные глаза, бледное лицо и искусанные губы Дженсена. Джареду опять очень захотелось прикоснуться к этим губам, ещё раз почувствовать их вкус, который тогда так и не удалось распробовать. Каким глупцом он был, пытаясь подавить в себе это. Боясь и запрещая, даже думать об этом. Он же видел в глазах Дженсена ответное желание. Почему спасовал? Почему не воспользовался той минутной передышкой, теми несколькими часами покоя, что они отвоевали у войны? Почему потратил такое драгоценное время на сомнения и колебания? Он зашептал пересохшим губами, но Эклз не расслышал его. – Что? – парень наклонился ближе. – Ничего не говори. Береги силы. Скоро тебя вытащат отсюда. Дженсен сам не верил в то, что говорил, это было заметно по тому, как срывался его голос. – Дженс, – прошептал Падалеки. – Что, Джей, – так же шепотом ответил Эклз, наклоняясь ещё ниже. – Поцелуй меня, – на грани слышимости прошептал Джаред, но Дженсен его услышал. Он ошарашенно приподнялся, на минуту забыв, где они находятся и что вокруг происходит, и уставился на Падалеки взглядом полным боли, отчаяния и неописуемой нежности. – Поцелуй меня, пожалуйста, – прошептал ещё раз Джаред. – В последний раз. Лицо Эклза исказилось нечеловеческой мукой, он всхлипнул, понимая, что это действительно может быть конец и, немедля ни минуты больше, наклонившись, припал потрескавшимися, сухими губами к губам Падалеки. Этот поцелуй был наполнен горечью, болью и соленый от слез и крови, но он был лучшим в жизни Джареда. Время, казалось, остановилось. Померкли звуки взрывов и крики, исчез весь мир и жестокая реальность, остались только двое людей, созданных друг для друга, но у которых не было будущего. А следом пришла тьма. * * * Второй раз Падалеки пришёл в себя уже в госпитале, где молоденькая медсестра сообщила, что им очень повезло отбить атаку, а Джаред оказался очень живучим и дотянул, пока его, после окончания сражения, отвезли в госпиталь на базу. Ему не единожды повторяли, что он родился в рубашке, ведь после таких ранений не выживают. Медсестры называли это чудом, а Джаред был настолько слаб, что не мог ни о чём думать. Позже, когда тело немного окрепло, он пытался выяснить хоть что-то о парнях из его взвода, но никто ничего не знал. Лишь через несколько дней он узнал, что японцы прекратили попытки вернуть остров под свой контроль и начали эвакуацию. Оставалось только надеяться, что Эклз выжил в той мясорубке. Джаред провёл на больничной койке Рождество, вслушиваясь в тихие разговори сестёр о том, что армии США удалось отвоевать Гуадалканал, и их робкие надежды на быстрое окончание войны. Падалеки думал, какой ценой далась эта победа и сколько семей не дождётся своих сыновей домой. А на следующий день случайно услышал, что множество войск перебросили на мыс Глостер****. Когда Падалеки немного набрался сил, он сразу же подал прошение отправить его на фронт, надеясь, что его вернут в прежний отряд. Но вместо этого его вызвал к себе лейтенант: – Поздравляю, сынок, для тебя война окончена, ты летишь домой. – Что? – не понял Джаред. – В Америку. Твоя служба окончена. Ты отличный солдат и прекрасно показал себя в боях на Гуадалканале, но твоё ранение было очень серьёзным. Врач говорит, что тебе понадобится около года на восстановление. У меня лежит приказ приставить тебя к награде. Страна благодарна тебе за оказанную услугу. Вот так всё просто. Здесь не было времени и возможности возиться с такими, как он. Каждая койка была на вес золота. С линии фронта ежедневно прибывали сотни раненых. Государство откупилось от него наградой и небольшим жалованьем, списав в утиль. Хорошо, хоть конечности остались при нём, тогда как доброго метра кишечника он всё же лишился. * * * На гражданке, во время и после реабилитации, Падалеки не мог найти себе места. Он разными способами пытался узнать о судьбе Эклза. Из патриотически настроенных статей газет он узнал, что американские войска захватили хребет Аогири, что положило конец японским оборонительным действиям в зонах на мысе Глостер. Всё чаще можно было услышать предположения о скором окончании войны. И Падалеки с жадностью ждал этих новостей. А когда война закончилась, и солдаты массово начали возвращаться домой, он совсем утратил сон. Ему казалось, что если он немедленно не найдёт Дженсена, то случится что-то непоправимое, хотя такие мысли были абсурдными. Война закончилась и выжившим больше ничего не угрожало. Он постоянно писал и подавал прошения в разные инстанции. И однажды ему всё же пришел конверт, получать который он бы не желал никогда. Сухими стандартными строчками его оповестили, что рядовой Дженсен Эклз погиб 29 мая 1944 года подорвавшись на мине. Это было читать вдвойне больнее, ведь основные бои там закончились ещё в январе. Тем не менее, операции по зачистке ещё продолжались, и морские пехотинцы отдавали свои жизни, казалось, уже на отвоёванной земле. Так свою жизнь во благо родины положил и Дженсен, не дождавшись всего нескольких дней до прибытия на помощь американской армии и окончательного завершения боевых действий. Джаред на минуту отчётливо увидел умирающего, истекающего кровью Дженсена, как он мучался в агонии, скребя ногтями землю. Как в его глазах блестел страх. Джаред помнил как это происходило, ещё слишком свежие были воспоминания о собственном ранении и испытанных при этом эмоциях. Но тогда рядом с ним был Эклз, сжимал своей ладонью его руку и это помогло, утолило адскую боль. А был ли кто-нибудь в смертную минуту рядом с Дженсеном? Держал ли кто-то его за руку, говоря успокаивающие слова? Джареду страшно было даже представить, что нет. Что жизнь его любимого оборвалась в страхе, агонии и одиночестве под безразличным чужим небом. Джаред судорожно сжал письмо, а потом, впервые за всё время на гражданке, дал волю слезам. Он рыдал и кричал, чувствуя, как внутри что-то обрывается, умирает, как часть его покидает тело навсегда. В комнату вбежали испуганные отец и мать. Мэган звонила в скорую, родители пытались узнать, что случилось, а он не мог успокоиться, потому что понял, 29 мая, на проклятой им земле, умерла часть его души... * * * Адрес семейства Эклзов ему, не сразу, но всё же удалось узнать. А вот приехать за чуть больше двухсот миль от Сан-Антонио, он не мог собраться долго. Всю дорогу он пытался придумать слова, что скажет омрачённым горем родителям. Я знал вашего сына? Мы служили вместе? Он был замечательный? Кажется, я люблю его?.. Оказавшись на крыльце незнакомого дома, он неуверенно постучал. Дверь открыла молоденькая девушка, где-то одного возраста с Мэган, и уставилась на Падалеки пристальным немного ошарашеным взглядом. – Здравствуйте, – прошептал он, нервно теребя полы своего мундира. Он сам не знал, зачем нарядился в форму, возможно, чтобы Эклзам сразу стало ясно, кто он и зачем пришёл. Девушка, очень похожая на Дженсена, ещё минуту смотрела на него ошарашенно, а потом ответила: – Здравствуйте. Вы, наверное, Джаред Падалеки? – и не дав парню опомниться от шока, отошла в сторону приглашая его в дом. – Проходите. Джаред несмело зашёл и осмотрелся по сторонам. Дом был чем-то похож на его. В таких жили классические американские семьи по всей стране. Он почему-то сразу представил, как здесь бегал, играя, маленький Дженсен, и в груди опять заныло. – Я Маккензи, – продолжила тем временем девушка, – сестра Дженсена. Мать умерла несколько месяцев назад, смерть брата очень её подкосила. А отец с Джошем, другим моим братом, сейчас в городе по делам. Первый шок миновал, и Джаред вопросительно уставился на девушку, что вела с ним беседу, словно они были давно знакомы. – Простите, – перебил он её, – но откуда вы меня знаете? Девушка грустно улыбнулась: – Дженс написал вам письмо... И поймав ещё больше непонимающий взгляд Падалеки, продолжила: – После его смерти некоторые вещи брата отправили нам домой. Честно говоря, это какое-то чудо, потому что тело его мы так и не увидели, – Маккензи всхлипнула, но продолжила. – Нам вернули его жетон, несколько рисунков и письмо, адресованное Джареду Падалеки из Сан-Антонио. Я собиралась разыскать вас, чтобы отдать его. Я сразу поняла, что вы, скорее всего, его сослуживец. Но потом заболела мать, и у нас появились другие заботы. – Да, – Джаред пытался совладеть с эмоциями. – Но как вы узнали, что я – это я? – О, – ответила Маккензи, – среди рисунков Дженсена был ваш портрет. Я сразу, почему-то, решила, что вы и есть тот Джаред, которому мой брат написал письмо и хранил при себе до смерти. Джаред судорожно вздохнул, вспомнив как Эклз, кажется, целую жизнь назад рисовал его портрет в свете костра и что произошло потом. Девушка быстро удалилась куда-то вглубь дома, но через несколько минут вернулась с пожелтевшим конвертом в руках. Дрожащими руками Падалеки взял потёртое письмо и закусил губу, чтобы сдержать слёзы. Он расцеловал бы руки, тому, кто подобрал, сберёг и отправил эти несколько клочков, ничего не значащих для чужого человека, бумаг, но таких важных для него сейчас. – Мы не открывали его, – зачем-то сказала Маккензи. – Вы позволите? – спросил Джаред, открывая конверт. – О, да, конечно, – встрепенулась девушка. – Присаживайтесь, а я пока заварю вам кофе. Она удалилась на кухню, а Падалеки опустился на диван и непослушными пальцами вскрыл конверт. Желтоватая бумага была исписана красивым ровным почерком.

Дорогой, Джаред. Возможно, ты будешь смеяться, но я, как и Том когда-то, пишу тебе письмо, которое, тоже, вряд ли, достигнет своего адресата. Сейчас мы воюем на мысе Глостер и здесь настоящий ад. Хотя, после того, что мы прошли на Гуадалканале, кажется, ничего уже не страшно. Честно говоря, я рад, что тебя здесь нет. Что ты жив и сейчас в безопасности. И если я выживу, то обещаю, что обязательно тебя навещу. Надеюсь, ты захочешь меня увидеть. А пока... Помнишь, ещё в начале нашего знакомства, ты задал мне вопрос: не хотелось ли мне чего-то другого, не той судьбы, что уготовил мне отец? Я долго думал об этом. О многом задумываешься, когда смерть ходит по пятам. И знаешь, я придумал то, что могло бы быть... Я хотел бы уехать с тобой в Париж. Говорят, там люди не такие консервативные, как у нас, и парижане очень раскрепощённые. Мы бы сняли квартирку с видом на Эйфелеву башню, и я бы рисовал парижанок за деньги. Знаю, это глупые мечты и в реальности нам бы было очень сложно. Но в моих грёзах, мы были очень счастливы. Что ж... Возможно, так случится в следующей жизни... На самом деле, я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Ты забудешь войну, найдёшь милую девушку, и вы обзаведётесь парой-тройкой детишек. Если нам не суждено быть вместе, я бы очень этого хотел для тебя. Желаю тебе счастья, Джей.

Душой и телом твой Дж. Р. Эклз. 11.01.1944г.

* * * Джаред ещё раз втянул полную грудь тёплого техасского воздуха и вернулся в дом, но возвращаться в спальню он не спешил. Мужчина прошёл в свой небольшой кабинет и достал из ящика стола старую Библию. Он открыл её и бережно достал пожелтевший лист бумаги, исписанный до боли родным почерком, и собственный портрет, нарисованный на обрывке бумаги карандашом. – Я сделал всё, что ты для меня желал, – прошептал он, ласково проводя кончиками пальцев по строчкам письма. – Жаль, что не получилось так, как могло бы быть. Но я верю, это не конец, и мы обязательно встретимся в другой жизни...