В другой раз

- Кто автор? В застенках городской тюрьмы удушающе пахло маслом от ламп. Одну такую местный комендант держал в руке. В другой его руке шелестели от ритмичного встряхивания бумаги. То ими, то лампой он водил у взятого под стражу перед лицом, а тот, рассевшись на полу, только следил за чужими движениями, точно кот за верёвкой с бантиком на конце. Бантиков на коменданте пока не наблюдалось, а как была завязана лента в его волосах, заключённый не видел. На его собственной пёстрой одежде красовались узлы, надписи, нарисованные от руки звёзды и косо улыбающиеся луны – всё это выдавало в нём уличного артиста. - Не говорите, что вы не знаете. – Рука, сжимающая бумаги, рывком опустилась вниз. Комендант лишь выровнял её вдоль тела, а казалось, будто швырнёт сейчас все листы артисту в лицо, для этого стоило лишь вовремя разжать пальцы. Однако, этого он не сделал, напротив, сжал их сильнее, словно запрещая себе подобный жест, хотя в голове у себя наверняка желал проделать такое, скорей, с лампой. У артиста каждая вызывающая деталь на одежде загорелась бы. Заключённый отвёл глаза, улыбаясь плотно сжатыми губами, мол, что ж, тогда помолчим. Стражники, пока волокли его сюда, доходчиво объяснили, что приказы коменданта надлежит исполнять. И он, без сомнения, исполнял, превращая это в пантомимическое представление. Комендант покивал в воздух, бесшумно похлопывая себя стопкой бумаг по бедру, жестом подозвал одного из стражников, передал ему лампу, затем присел. Сверкнули серебристые пряжки на его сапогах. - За одно чтение этих стихов вас высекут на площади. Артист пожал-передёрнул плечами. - Это пожалуйста. И поднял глаза. Отводить взгляд, когда начальник стражи присаживается рядом с тобой, казалось совсем уж хамством. Уже за это его позволительно было бы высечь. Комендант удобства ради оперся локтем о собственное колено, заранее понимая, что на этом разговор не окончится, усмехнулся краешком рта, - над верхней губой красовался крошечный белёсый шрамик, - и протянул: - Вы не поняли, любезный. Я имею в виду, всех вас. Заключённый округлил глаза, в них мгновенно проступил неподдельный ужас. Сегодня он выступал не один. И пускай стихи читал только он, пускай он был одним из немногих в труппе, кто вообще умел читать, стража уволокла всех, и пока ему полагался допрос, остальным полагалось жаться друг к другу в тесноте какой-то другой камеры. Артист резво и перепугано замотал головой: - Их нельзя... И был прав. Среди них были дети, а всех, младше шестнадцати, запрещалось наказывать подобным образом. Среди них были девушки. А их, обычно, просто жалели. Комендант пожал плечами, пародируя чужой жест: - А тех, кого нельзя, отправим по работным домам. Что же вы больше не улыбаетесь? Любые стычки со стражей для уличных артистов обыкновенно оборачивались вопросами одного, максимум – двух, дней: публичная порка, экзекуция на заднем дворе тюрьмы или просто ночь в её стенах. А после их отпускали туда, где взяли – на площадь, клянчить у прохожих монеты до следующего инцидента. Комендант же сейчас угрожал тем, до чего ни у кого никогда не доходили руки – полноценным разбирательством. Он угрожал разобраться, кого из них можно к столбу, а кого, в силу возраста, стоит отправить туда, где юным беспризорникам и место – работать на пользу общества и короны в окружении суровых надсмотрщиков и высоких заборов. - Господин де Виаль... – Заключённый мотнул головой ещё раз, видимо, так умоляя, жалостливо свёл подкрашенные брови. В жёлтом свете лампы и в бесстыжей усмешке не было видно, что он давно уже не юноша, а теперь вдруг стало. Стали заметны небольшие морщинки на лбу, такие же - в уголках глаз. Лицо де Виаля же напротив, будто разгладилось, он перестал хмуриться и кривить губы, приняв выражение самое доброжелательное. Не лгали только глаза – строгие, металлические, как те пряжки на его офицерской обуви. - Что, Фабо? – Он чуть склонил голову, изобразив самый покровительственный тон. В ответ промолчали. Артист мялся, бесшумно шевелил губами, но так и не решался выдать что-нибудь вслух. Слишком уж было страшно или, может, слишком уж много ему за это молчание заплатили? В любом случае, де Виаль предлагал в разы больше, чем деньги – свободу для тех, кого её отсутствие убивает. - Скажете сейчас, и я пощажу их. Посидят здесь ночь, а утром выпущу. Всех. Фабо даже не стал скрывать, с каким облегчением выдохнул - словно после удачного завершения фокуса, в собственном умении показывать который был не до конца уверен. Он быстро вернул взгляду хитринку. - А я? Комендант неспешно поднялся: - А ты упустил свой шанс, когда не сказал сразу. Кривоватые кудри качнулись в такт движению головы – заключённый задрал её повыше, чтоб не терять чужое лицо из виду, скользнул пальцами по отрывку красной ткани, намотанному на манер то ли шарфа, то ли шейного платка. - На площадь? Интересно, как артисты такого толка справлялись с тем, чтобы завивать волосы? Заплетали на ночь косички? Тут ещё вопрос, когда в их понимании начиналась ночь. - На площадь. Фабо облизнул пересохшие от краски губы. Не смотря на то, что он дорисовывал им острые уголки, цвет краски, - яркая фуксия, - делал его похожим на престарелую проститутку даже более, чем на клоуна. - Быть может, мы иначе договоримся? Он, видно, от чужой показной жестокости и сам забоялся, выразительно поглядел на пояс с форменной пряжкой, облизнулся ещё раз. Ему вдруг страшно расхотелось плетей. Назначенных этим человеком – особенно. Де Виаль, явно ожидавший имени автора наконец, на мгновение замер, осознавая, что за предложение ему только что прилетело, а затем развернулся к двери. - Это бесполезный диалог. – И протянул стражнику руку ладонью вверх, - Давай ключи, поболтаю лучше с детишками. Заключённый мигом встрепенулся: - Нет, постойте! И даже дёрнулся было вскочить на ноги, но забыл про цепь, опоясывающую лодыжку, и шумно грохнулся на колени. Стражник тут же замер, прекратив попытки отцепить ключи от пояса, а вот де Виаль только нетерпеливо тряхнул рукой, бросил ему: - Не слушай. - Это граф де Ланге! Стражник один увидел, как в этот миг у коменданта округлились глаза. Он, не оборачиваясь, переспросил: - Что ты сказал? Фабо так и замер на коленях, его пальцы нервно терзали красный, пожалуй, всё-таки, шарф. - Адиль де Ланге, его стихи. Прошу вас, только детей не трогайте. С этой самой секунды коменданту стало не до детей. Они с графом были хорошо знакомы ещё с гимназии. Вот только теперь один был представителем власти, другой – расфуфыренной молодой оппозиции. Их пути разошлись сразу после учебы: де Виаль просто выпустился, де Ланге, будучи младше, остался доучиваться свои положенные три года. Они по-странному любили друг друга тогда, как могут любить юноши, из которых один, имея лишь имя и упорство, пробивает себе дорогу сам, а другой, имея в дополнение к имени богатство, а взамен упорству – баранье упрямство, красиво называемое «взглядами» и «принципами», просто ждёт, пока всё само свалится на голову. И оно непременно сваливается – наследство, поместье, званые вечера, пустые разговоры под вино об обществе и политике, не имеющие и шанса перерасти в нечто большее. Де Виалю же достались бумаги, темницы, допросы и бесконечное количество шансов потерять любые остатки благородства. Он знал, - ему по профессии положено было знать, - какие мысли витают у графа голове, но и подумать не мог, что де Ланге станет их рифмовать. Удаляясь по коридору, слыша, как запирается решётка камеры, комендант вдруг осознал, что даже спустя столько лет сохранил к графу некоторую нежность. *** Де Ланге явился в его кабинет таким, каким появлялся везде - красиво завитые волосы, накрахмаленные манжеты, благородный шлейф духов, искусная вышивка на камзоле – цветы и птицы, щегольская трость. Он не походил на павлина, нет, он знал меру – в одежде, в жестах, в количестве пудры на лице. О том, знаком ли он с мерой в словах, им ещё предстояло поговорить. - Сеид, сколько мы не виделись? – Графова доброжелательность осеклась о чужие хмурые глаза и неснятые даже в помещении, хотя этикет требовал того, перчатки. Адиль и помнил его металлическим и жестким, но то, что он увидел сейчас, слишком уж походило… на коменданта, на тюремщика, на палача. - Ваших рук дело? – Без лишних приветствий де Виаль пододвинул ему листок. Это был его кабинет, но графа он встречал, не сидя за столом, а рядом с ним стоя, словно за главного тут был не он, а портрет его величества, украшавший стену. А в присутствии короля, как известно, сидеть не положено. - Моих... – де Ланге коснулся белыми пальцами бумаги, будто погладив собственные строчки. Помнится, в одном из этих стихов он призывал такие портреты снимать, заявляя, что король – не ангельское распятие, чтобы висеть в каждом доме, в каждой конторе, разве только не над каждой дверью. - Что ж, - Сеид без церемоний подхватил его под локоть и подвёл к окну, - Взгляните на ваш результат. За окном, - оно выходило на площадь - с артиста сдёргивали рубаху, а он непрерывно оглядывался и говорил что-то, возможно, просил не порвать её ненароком, или просил пощады, или грубил. По лицу было не понять, грим мешал. Зато по лицу прохожих было понятно – такое представление их тоже вполне устраивает. - О ангелы, Фабо! - Адиль рванулся вперёд, но его удержали на месте, встряхнули. - Стойте, не позорьте себя. Гляньте, сколько там людей. – Комендант имел в виду, что одним шагом ближе к стеклу, и их станет видно с улицы. Де Виаль и не думал отпускать, так и впивался пальцами в чужое предплечье, в дорогую расшитую ткань. У де Ланге от беспомощного гнева задрожали ресницы. И они замерли оба, друг напротив друга – олицетворение правосудия и неприкосновенности. Кто бы увидел, решил бы, что вопрос между ними стоит, как минимум, веры. Но затем Адиль в этой хватке будто ослаб, плавно отстранился вглубь комнаты, - тут уж его не посмели удерживать, - помолчал немного и выплюнул: - Вы монстр. А за окном прозвучал первый удар. Сеид повёл тёмной бровью: - А вы идиот, если думали, что за это никто не поплатится. Граф всплеснул руками так, что зашелестели манжеты, задел бумаги, лежащие стопкой, но, кажется, совершенно этого не заметил, только выпалил на грани нервного смеха: - Почему он? – Спрашивая это, похоже, не у коменданта, а у самой судьбы тоном таким, каким спрашивают обычно «Ну зачем ты надо мной издеваешься?» Стопка листов покачнулась, но не упала. Де Виаль бросил ещё один взгляд на площадь, убеждаясь, что там всё идёт как надо, что никто из толпы, вместо того чтобы наблюдать за экзекуцией, не пялится в окна, и тогда тоже вернулся к столу, на ходу разводя руками. - А кто? Вы? Предлагаете графа выдрать на потеху толпе? О, я бы с радостью, вам бы это пошло на пользу, но, боюсь, моё начальство не одобрит. Прежде, чем де Ланге вдохнул достаточно, чтобы ответить, Сеид развернул его к разложенным бумагам и, как нашкодившего мальчишку, ткнул в затылок, хотя такие жесты начальство тоже вряд ли одобряло. Его за это, пожалуй, могли бы точно так же отвести к столбу, скажи граф хоть слово. Но он не скажет – оба понимали это. Так что комендант преспокойно обошёл стол, расселся в кресле, наблюдая, как Адиль, так и не выпрямившись, бегает взглядом по строчкам собственных сочинений, видно, пытаясь по-быстрому определить, что именно попало к властям в руки и насколько это страшно. Для него самого, для артиста, для де Виаля, который, без сомнения, не даст этим бумагам покинуть эти стены. Не для них ли сейчас, - август на дворе, - горел камин? Хотел бы Сеид наказать его по закону – не звал бы сюда. За ним бы конвоем явились в поместье, и дальнейшие разговоры велись бы многими этажами ниже – в темнице. Где бунтарям и положено находиться. Де Виаль подпёр висок кулаком: - Это вы дали ему эти стихи. На что рассчитывали? За окном прозвучал первый вскрик, Адиль поморщился, снова помолчал. На секунду могло показаться – зачитался, но он тут же поднял глаза. - На вашу милость ко мне. – Он бессильно усмехнулся, - Неужто не узнали мой почерк? Они будто снова в гимназии, их разделяет стол, разбросанные по нему листы, баночки с чернилами, перья, и он просит у юноши, старшего на три курса, не рассказывать учителям, как он застукал его, будущего графа, целующегося с какой-то девушкой за поворотом длинного коридора. Сеид в тот раз ничего не рассказал и ничего не потребовал за это. А потому в следующий раз пропала даже необходимость просить. У коменданта в уголке губ пролегла складка: - Знаете, что он предлагал мне, испугавшись плетей? – Это должна была быть колкость, но он, не закончив её, осёкся, - Постойте, на милость к вам..? Де Виаль только сейчас осознал вдруг, что, будь на месте артиста кто другой, граф разнёс бы ему кабинет, кричал бы о справедливости и о законе, а тут вот стоит, словно виноватый, отвечая, едва шевелит губами. - Постойте, он вам что... не безразличен? Де Ланге печально улыбнулся, мол, неужели только сейчас догадался? Там, в гимназии, в тот раз - это была не девушка. Просто кто-то во избежание слухов не гнушался надеть платье. - Я люблю его. - Так бесстрашно открываются только врагу, только тому, кто точно не поймет. – И с ним не нужно прятаться по углам. Де Виаль впервые за этот разговор, нет, за этот день, нет, за эту неделю, наверное, выглядел по-настоящему обеспокоенным, качнул головой: - Это не любовь. - Это любовь. – На несколько коротких мгновений Адиль и ему, и себе показался победителем. Но затем комендант поднялся на ноги, повторяя чужую позу, склонился над столом. - Она запретна. - Никто не в праве запрещать любовь! В следующую секунду де Виаль ухватил его за воротник: - Если сейчас не закроете рот, к вечеру окажетесь на виселице вместе со своим возлюбленным. Вы меня поняли? – Он почти шипел, глаза пустые-пустые, остекленевшие, а затем разжал пальцы, как-то совсем обречённо пронаблюдав, как из них выскальзывает шелковый платок, расшитый по краям совсем крошечным цветочным узором. От самого графа тоже пахло цветами, едва ощутимо, мягко и притягательно. Адиль отстранился, забегал по комнате чуть повлажневшими глазами, бегло поправил нашейный платок, края камзола, произнёс чуть задушенное. - Более чем. На его нежных пальцах красовалась пара изящных колец. Сеид с усилием отвёл взгляд, кивнул в воздух. - Прекрасно. – И пару раз обернулся на окно и на дверь. - Но я хочу, чтобы и вы поняли. – Де Ланге обошёл стол по кругу и встал к коменданту почти впритык, произнёс сокровенно, понизив голос, - В этом мире нет ничего кроме любви. Де Виаль фыркнул и почему-то поспешил снова сесть, поправил стопку бумаг: - Какая чушь. Вы лжёте себе, граф. Свою любовь вы отправили к столбу ради стихов. Адиль прислушался. Толпа за окном значительно перекрикивала его артиста, значит, ничего страшного. Для Фабо не в первый раз и, что уж там, не в последний. - И больше так не поступлю. Комендант повёл бровями, мол, да ну, как интересно: - Перестанете писать? - Займусь этим как-нибудь в другой раз. Знаете, в следующей жизни. Говорить про перерождение было таким же безрассудством, как и призывать народ снимать портреты короля. Однако, указать графу на это сейчас – только зря испортить соглашение, а потому де Виаль смолчал, не ответил на эту фразу ни взглядом, ни жестом. Тогда де Ланге склонился к нему, прищурил красивые глаза и, понизив голос, переспросил: - Так что, говорите, он предлагал вам? *** Вокруг всё мерцало: много-много цветных солнечных зайчиков, бликов, лучей, а между ними – стекло, тонкое-тонкое, закруглённое по краям, как цветочные лепестки. На одном из них, покачивая ногой, сидела девушка и перебирала перья на своих крыльях. А затем другая, чем-то обеспокоенная, со связкой ключей на поясе, из неоткуда возникла прямо перед ней. - И что Она сказала? Та, что с крыльями, неопределённо пожала плечами: - У Неё планы. – Поймала тоненький лучик, словно тот был ленточкой, несколько раз обернула вокруг пальца, и он тут же истаял без следа. Ключница фыркнула: - Надеюсь, скорые? Их клетки не выглядят прочными уже давно. – И присела рядом, не на соседний лепесток, а на тот же самый. Крылатая чуть подвинулась. - Не просто скорые – срочные. – Повернула голову и улыбнулась той улыбкой, которую, - по ней это было видно, - долго сдерживали, - И, не поверишь, я за это в ответе. Та, что с ключами, кажется, и впрямь не сразу поверила, округлила глаза, - один лавандовый, другой синий, как горечавка, - и только чуть отмолчавшись спросила: - И чего же Она хочет? - Велела Адиля отблагодарить. Подарить ему... безопасность. За то короткое время, пока они сидели на лепестке вдвоём, блики, плотным мороком окружавшие цветок, дважды сменили цвет. Когда ключница открыла рот, он был глубоко золотым. - Он был графом, куда уж безопаснее? Крылатая качнула головой, явно не соглашаясь. На её перья осело золото. - Он был вынужден молчать, для поэта это худшее наказание. Она решила наконец дать ему слово, сказала, скоро это будет нужно, как никогда. - А что Сеид? – Услышав имя, ключи затрепетали на поясе, словно живые. Пришлось накрыть их ладонью. - А ему урок. – Ещё один луч оказался пропущен сквозь пальцы и быстро исчез. - Ой... – Ладонь прижала ключи сильнее, словно желая, чтобы они не слышали. - Нет, не думай. Хочет, чтобы он научился любить. Любить всех тех, кому не давал жизни и голоса. И любовь свою проявлять, ну, знаешь… по-человечески. Ключница покачала головой. Что такое «по-человечески» она понимала слабо – её работа состояла не в этом. - Как же это устроить? - У меня есть идея. Хлопнули, расправляясь, крылья. Пух полетел во все стороны. - У тебя всегда есть идеи. – Та, что с ключами, устало потёрла синий глаз, а как убрала руку и моргнула дважды, он сделался зелёным, - Погоди, а Фабо? Что с ним? Крылатая уставилась в одну точку, хотя в этом сплошном свете сложно было за что-нибудь зацепиться взглядом, а затем произнесла будто заученное наизусть: - Сказала, каким клоуном был, таким пускай и остаётся. И сорвалась с места. *** - Ты нервничаешь? У той, у кого это спрашивают, рюкзак увешан значками, брелками и ленточками. У той, кто это спрашивает, вместо рюкзака шопер, на нём – эмблема в виде красной звезды, очерченной кругом, обернись раз и насчитаешь не меньше трёх таких же на стенах, заборах, на мусорных баках, просто на земле. Девушки идут быстро, и сумки качаются у них на плечах. - А я могу не нервничать? В прошлый раз она на меня так смотрела! «Так» - это «оценивающе», «угрожающе», «строго», но девушка, - скорее даже, девочка, - обходится без эпитетов, заменяя их выразительным тоном и бурными жестами. На её запястья нанизано с десяток фенечек и просто ниток, а на футболке с принта улыбающейся луны слезает краска. - Она не будет на тебя смотреть, мы будем в моей комнате. – Шопер придерживает рука, на которой из украшений только тоненькое колечко. – Фабо, моя тётя самая лучшая на свете. Ты мне веришь? Фабо морщит нос, кривляясь, и, судя по взгляду, не верит ни капельки. Тогда её спутница продолжает: - Она знает о тебе, мы сотню раз об этом говорили. Она читала все мои стихи. - Даже тот, что про графа и того… палача...? - Девушка перевешивает спадающий рюкзак с одного плеча на другое. - Коменданта. Да. Фабо только качает головой, одними губами рифмуя это «да» с тем, что рифмуется лучше всего, и они обе невольно ускоряют шаг. - Проходите! Адиль, ты что, без куртки ходила? - женщина средних лет с суровым лицом и чёрными волосами, не тронутыми сединой, открывает им дверь, предлагает чай. За столом царит почти смешная неловкость, они говорят то о погоде, то, совсем немного, о школе. И Фабо всё никак не может определиться, что выглядит глупее – то, как она, следуя просьбе, называет хозяйку дома просто по имени, по имени такому же грозному, как и она сама – Сеида, или то, как она выдаёт это косое со всех сторон «вы». Кажется, кто-то обещал ей быть в комнате, а не ждать тут втроём, пока остынет чай, перечислять, сколько новых звёзд, - не в круге, в колесе! - появилось в соседнем дворе, кто повесил себе на окно такую, а кто - снял. Когда же она наконец набирается смелости об этом напомнить, хотя бы взглядом, звонит телефон. Адиль выходит поговорить в коридор, а её гостье за это время кажется, она выучит все магниты на холодильнике на память. Сеида подпирает висок кулаком, не морщась пьёт кипяток из чашки, оборачивается только тогда, когда её племянница, вернувшись на кухню, вместо того что бы сесть опирается плечом о дверной косяк. - Это мои звонили. Хотят, чтобы я подъехала поразвлекать их на вечер, к старой площади. Говорят, нас сегодня будет побольше, чем обычно, так что у микрофона нужна я. Столичные площади, от старых до новых, сплошь изрисованы звёздами. Там пока что нет баррикад, зато регулярно появляются сцены – с них кричат лозунги, песни, стихи. Их разбирают, собирают заново, ломают и чинят. Выступающих арестовывают, выпускают, арестовывают опять. Вот только звёзд на стенах с каждым днём всё больше и больше. С каждым днём всё больше желающих приходить, всех ведь не арестуешь. Вот сегодня, к примеру, сцену поставят прямо под бывшей городской тюрьмой – вместо неё там уже целую вечность обыкновенный офис, а про саму тюрьму пишут только в учебниках по истории. Фабо вскакивает, готовая ретироваться с неудавшихся гостей. Сеида неспеша поднимается тоже: - Погоди, я всё же дам тебе куртку. И когда они с племянницей остаются вдвоём у шкафа, устало шепчет: - Ты мне тут на днях утверждала, что любишь её, и что экзамены никак не дают вам встретиться… - Стихи я люблю больше. – Адиль напоследок целует её щёку и повторяет ещё раз, – Старая площадь, прям под твоим бывшим офисом. Если я трубку с третьего раза не возьму, - Она разводит руками, - Звони уже не мне. В подъезде Фабо виснет у Адиль на руке, быстро целует в губы. - Может, я с тобой? Та торопливо запихивает в шопер какую-то папку, проверяет наличие тётиного номера, переписанного на бумажку на случай, если заберут телефон. - Нет. Если я встряну, тётя меня отмажет. А ты иди домой, не хочу тебя подставлять. Фабо не успевает за ней по лестнице, спотыкается, но не падает, вздыхает на ходу: - Но ты ведь хотела… У Адиль на куртке, прямо на спине, вышита звезда в колесе. Она оборачивается: - В другой раз.