Психоз

      Почему-то казалось, что правильных решений в её короткой никчёмной жизни вовсе и не было. С горем пополам законченная старшая школа и оплаченный заботливыми родителями колледж, диплом которого мирно валялся где-то под грудой нижнего белья. Слишком спешная свадьба, а затем такой же быстрый, громкий развод. Ей уже двадцать пять, а нет ни детей, ни любящего мужа, ни даже подходящей работы с начальником, которого Мэри бы ненавидела.       Все изменилось в тот момент, когда один из заклятых друзей предложил бартер: она примет участие в уличной заварушке с морей крови и сломанных носов, а он в свою очередь выложит кругленькую сумму, да ещё и часть от ставок отстегнёт. Отказываться было глупо — Мэри, конечно, была не на мели, но уже скоро должен был виден берег: подработок становилось всё меньше, да и работодатели все более прижимистыми.       Кто её знал, те помнили, как она могла отправить в нокаут с пары ударов там, ещё за старой кирпичной стеной, измалёванной граффити, в старшей школе. Спасибо заботливому папуле, который своим волевым решением отправил дочурку на уроки самообороны, а той и прекращать не захотелось. Мэри не дралась, как это обычно говорят, как кошка, она была больше похожа на ястреба или стервятника: билась мощно, но осторожно, нанося быстрые, грубые удары по слабым местам. Глупой девушка не была — интерес к учёбе подкачал, вот и не вышло ничего путного.       Даже сейчас она помнит эту драку в мельчайших деталях: каждый замах, каждый нырок для выхода из-под удара, и при мысли о ней до сих пор поднывает плечо, в которое громила угодил своей лапищей, кажется, чуть не выбив кость из сустава. Она победила — не удивительно, но все равно приятно. И вот тогда-то, когда держась за горящее пламенем плечо, Мэри смотрела на честно заработанные отсчитываемые ей деньги, закрутился кавардак.       Словно из ниоткуда появился мужчина, явно не вписывающийся во всю эту дешёвую обстановку с драками и потными мужиками в закоулке, проплаченном полицейским. В дорогом пальто и тростью с замудрёнными вензелями из черепков, стоящей, наверное, как пара боингов на авиобазе, весь замасленный, слишком идеальный и совершенно неправильный. С хитрой, нагловатой ухмылкой на губах он, проигнорировав зачинщика, что было бы вероятнее всего, ведь именно богатеям интересно, как рабы лупасят друг друга, направился прямиком к ней, заставив недоверчиво сдвинуть брови к переносице. Этот жест, кажется, развеселил его ещё больше, и он, расшаркиваясь в любезностях, уверил, что ему нравится, как Мэри ведёт бой. Та только здоровым плечом повела и, дерзко утерев кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, поспешила ретироваться. Мужчина ей явно не нравился. Догнал её вопрос, брошенный в спину: когда ждать следующего выступления? Девушка, не особо долго раздумывая, лишь сухо бросила — когда залижу раны после предыдущего. Как же она тогда просчиталась.       На следующее утро последствий от драки как и не бывало, и Мэри даже подумала, что всё это ей привиделось, но деньги, замусоленной стопкой лежащие на столе, говорили об обратном. Она сидела на кровати около получаса, крутя их в руках, а потом решила, что больше никогда не пойдёт на эти чёртовы бои. Что-то там явно было не чисто.       Опровержение слов нагнало её спустя месяц. На работу её никто не брал даже простой уборщицей — люди грубили, отнекивались и гнали прочь, скрывая в глазах неповторимый ужас, а денег в пачке с каждым днём становилось всё меньше и меньше, пока она не разменяла последнюю пятёрку. Всё началось заново — бои, кровь, слёзы и отвратительный запах металла и пота. Она дралась, чтобы выжить, будто в дикой природе, с каждым разом получая всё больше удовольствия, чем выгоды. И каждый раз, когда ей в руки всучали засаленные десятки, появлялся Кроули, как он сам представился. Мэри всё ещё относилась к нему настороженно, но уже вступала в беседы, а пару раз даже разрешила проводить до дома, когда её состояние совсем уж не питало особых надежд. Один раз ему даже пришлось дотащить Мэри на руках, когда мелкая, юркая девчонка потрепала её на арене, чуть не оставив без конечностей.       Да, Мэри помнит, смутно из-за помутившегося сознания, но помнит, как Кроули медленно шёл с нею на руках под уличными фонарями, будто с трофеем, со своей неизменной ухмылкой на губах, а она всё сильнее куталась в пропитавшееся её кровью определённо дорогое мужское пальто и порывисто дышала в его шею, пытаясь не отключиться от боли, парализовавшей тело. В её памяти даже сохранились моменты, как он укладывал её в постель, а она, кажется, бредила и, в последний момент схватив его за край пиджака своей горячей ладонью, попросила остаться, потому что знает — за ней кто-то наблюдает. Знала бы тогда, кто за ней наблюдает, не проронила бы ни слова, но всего знать невозможно.       Кроули тогда хрипло рассмеялся, словно домашний кот, и, глянув в её подёрнутые болью и страхом глаза, пододвинул старенькое кресло ближе к кровати, заставляя Мэри выдохнуть. Тот закинул ногу на ногу и соединил вместе руки, и она ещё раз подумала, что он был совершенно неправильным, слишком высокомерным и самоуверенным для этого района, или города, да или вообще штата!       «Спи, сегодня я буду охранять твой сон и надеру задницу всем, кто посмеет посмотреть на тебя».       Мэри в этот момент, кажется, даже улыбнулась. Сейчас улыбаться не хотелось.       Ещё один душераздирающий крик где-то на этаже выше и она вздрогнула так, что начали позвякивать толстые цепи, на которых, словно новый мессия, приговорённый к казни, она повисла, широко расставив руки. Боль в плечах тупо била куда-то в мозг, но воспринимать её уже не было никаких сил. Мэри с каждым днём было всё тяжелее думать, мысли путались в голове и выскальзывали, будто боец, покрытый маслом, из захвата. Ей хотелось спать, вкусно поесть и, как бы когда-то глупо не звучало, просто полежать глядя на синее небо, такое высокое, хотящее упасть.       Стук, стон, крик — аккомпанемент, музыка, его новая игра. Она не могла больше этого слушать и, чтобы это прекратилось, нужно было сказать только одно слово, которое поставило бы на всём крест.       Когда тёмный силуэт заполоняет проём двери и закрывает последнее освещение от струящихся огнём факелов из коридора, Мэри судорожно продолжает сопротивляться страху, хоть губы и дрожат. Кроули идёт не спеша, растягивает удовольствие от гулких звуков шагов, отталкивающихся от стен и заставляющих её сжиматься ещё сильнее, пускай и через боль. Он чувствует, как её сердце пропускает удар, уверенный, что это из-за него, и будет как никогда прав — она помнит, как попала в это чёртово место, помнит злость Кроули до мельчайшей эмоции и помнит, как её приковали цепями чуть позднее.       Сначала не было ничего такого, не считая того, что он без её согласия утащил девушку в ад, потому что игрушка должна быть вблизи хозяина, да только вот, что делать, если игрушка свободолюбива? Естественно Мэри брыкалась, даже кричала на него, ожидая прекращение чёртового розыгрыша, до того момента, пока сам Кроули это позволял. Потом всё пошло совершенно по иному сценарию. И вот она уже в камере, прикованная цепями и наслаждающаяся вечной агонией грешников. Ну чем не сценарий для медового месяца?       Кроули ухмыляется,       «Соскучилась?»       и перебирает пальцами белые как снег розы. Дёргает за рычаг на какой-то неведомой стене, и цепи звенят — она падает, с мерзким звуком приземляясь коленями на каменный пол. Мэри вскрикивает, но несильно, задушено, чтобы уж совсем не тешить его самолюбие, а на глаза слёзы наворачиваются. Демон подходит ближе и кладёт букет прямо около её разбитых колен.       «С днём рождения, Мэри».       Нежные белоснежные бутоны ярко контрастируют с грязным, покрытым кровью и слезами полом. Она смотрит на них, как на проказу, но через мгновение с трудом всё же тянет руку, защемленную болью. Цепь тянется за ней змеёй, норовит прижать к земле, но желание прикоснуться к живому берёт верх. Мэри трогает лепестки дрожащими пальцами — такие нежные, словно шёлк, и чувствует, как по щекам всё-таки струятся слёзы.       Она кожей чувствует, как Кроули раздражён, и, когда он немного резко хватает её за подбородок и разворачивает к себе, совершенно не удивляется.       «Прекрати смотреть на них так, как должна смотреть на меня».       Мэри хочет ухмыльнуться, но все старания рассыпаются в прах, когда Кроули тянет руку и большим пальцем утирает слёзы с её щёк. Она чувствует тепло от его кожи, вспоминает, как когда-то тянулась к нему за ещё одним поцелуем, обнимала просто потому, что хотела, ещё тогда не зная, что попала под колпак к самому королю Ада, и громко всхлипывает, дрожа всем телом, будто в лихорадке.       Сейчас от Кроули пахнет кровью, смешавшейся с дорогим парфюмом, и, резонируя, мечутся мучения и боль, и она не знает, чего хочет больше прижаться к нему сильнее или отшатнуться подальше, потому что две эти личности не складываются у неё в голове в одну. Демон склоняет голову к плечу, рассматривает её, забавляется, а потом говорит то, что окончательно ломает истончённую волю.       «Может, вернёмся домой? Нельзя же пропустить весь праздник, прохлаждаясь в камере. Я уверен, тебе уже надоело здесь сидеть».       Мэри ссутулится, дрожит, но не может отвести от него свой взгляд, даже когда Кроули отпускает её, и говорит тихо, хрипло, будто учится говорить заново.       «Я согласна, Кроули».       И тот ухмыляется шире, чем обычно, понимая, что ответ этот был не только на нынешнее предложение. Она теперь вся его, целиком и полностью, и сегодня наконец соединится с ним. Кроули любит брать всё грубо, лишь бы получить, но не то, что касается постели. Ему нужно согласие, полная добровольность то, что Мэри отказалась ему дать.       Он галантно подхватывает её на руки, до того щёлкнув пальцами, заставив кандалы рассыпаться и быть утянутыми обратно в землю, и чувствует её боль, запах крови и пота, совсем как тогда, когда он впервые заглянул на шоу, устраиваемое его давним дружком, отсчитывавшим ей десятки.