Пустая

Сдохнуть. Всё, что тогда хотелось — сдохнуть. Всё, на что я способна была — сдохнуть. Всё, что было в моих силах… Сдохнуть. Задохнуться пыльными потоками ветра, бьющими в моё лицо. Захлебнуться слезами и подавиться собственной кровью. Выблевать все внутренности, чтобы под рёбрами было пусто. Я пустая. Нет никаких сил. Не осталось. Я просто устала от всего происходящего вокруг. Грёбаный месяц я переживала это. День за днём варилась в этой грязной жиже, не представляя, что буду делать, когда урода найдут и эта карусель закончится. Сдохну, наверное. — Девушка, не дадите позвонить? А я что? Меня учили помогать людям. А потом удар по голове. Темнота, всё кружится, тошнит. Даже не плакала — не понимала, что происходит. Просто пыталась прийти в себя и хоть что-нибудь увидеть. Но когда увидела — закрыла веки... В свои тринадцать я стала засматриваться на парней, отмечая, что мне нравятся брюнеты. В четырнадцать я посмотрела первое порно, мечтая, что, когда вырасту, встречу того единственного, с кем у меня будет волшебный первый раз с долгими поцелуями и словами любви. В идеале при свечах и в пустой квартире. В пятнадцать я его встретила, как мне казалось, но мы постоянно ссорились и ничего путного не построили. В шестнадцать меня изнасиловали. Грязно, пошло, до ужаса больно. Никакой любви и поцелуев, конечно. Только беспорядочные удары по моему девственному телу и уничтожение гордости. Кому-то захотелось поразвлечься с симпатичной незнакомкой, которая просто гуляла летним вечером в парке. А у кого-то в этот момент рухнул мир. Жизнь, которую я нарисовала себе, разрушилась на мелкие кусочки. Свалилась в пропасть карточным домиком. Прямо в пекло. Без возможности восстановления. В тот вечер я перестала верить в людей. В тот вечер я, казалось, возненавидела всех мужчин. В тот вечер я сдохла. Правда. Особенно, когда мимо прошёл какой-то мужчина с собакой, остановившись и всмотревшись в кусты, где меня почти убивали, а когда я вскрикнула о помощи — просто ушёл. Насильник не церемонился. Бил, как хотел, брал, как хотел. Кричал, заставлял, засовывал свой член прямо мне в глотку, наслаждаясь видом окровавленной девчушки. Херов маньяк. Казалось, что я уже умерла. А всё происходящее — Ад. Его противные руки, срывающие мою одежду и наносящие очередные удары. Тошнотворный голос, когда он приказывал наклониться пониже, чтобы войти глубже. Ноги, ударявшие меня по рёбрам. Мне казалось, что он никогда не закончит. Что это издевательство будет продолжаться вечно. Я давилась своими слезами и пыталась убрать с лица спутанные длинные волосы. Обрезала потом в каре, кстати. Дня через три. Он толкался в меня бёдрами и стонал, а я искренне не понимала, как можно получать удовольствие от этого. Это же грязь. Это ведь мерзость. Это неправильно, некрасиво… Это так пиздецки, страшно, правда. — Как тебя зовут? — этот урод спрашивал, глядя на меня сверху вниз, когда прижимал меня лицом к своему члену, заставляя захватить его на всю длину. До самой глотки. До рвотного позыва, чтобы ещё больнее. Чтобы потом, помимо всего, ещё и горло саднило. Хотелось блевануть прямо на него. Или укусить до крови, чтобы никогда больше не смог сделать то, что делал со мной. Но я боялась. Сдохнуть. Потому что мне казалось, что он достанет нож и воткнёт мне его прямо под рёбра. Или в живот. А потом уйдёт и оставит истекать кровью, сдыхать на мокрой от дождя земле, как израненного зверя. Именно поэтому приходилось молчать. Потому что вырываться не получалось, а кричать больше не было смысла. Всем похер. Сесть на землю и пытаться собрать себя в кучу, глядя в удаляющуюся спину. Никогда не пойму, как можно быть таким ублюдком. Из губы текла кровь, а правый глаз закрывался из-за опухоли от удара. Куча ран, синяков и кровоподтёков. А ещё огромная выжженная дыра в душе, которую не залечить. Не спасут мази и пластыри, даже таблетки или уколы. Она огромная. И на всю жизнь… Больнее всего было смотреть на маму, когда я прибежала домой, кое-как замотавшись в разорванные тряпки. Её рыдания эхом отдавались в моей голове, и я не могла понять, кому из нас больнее. — Мам, не плачь, ладно? Я же жива, мам, прошу… И этот факт — единственное, что заставляло меня жить, а не вскрыть себе вены, пока принимаю ванную. Не спрыгнуть с крыши многоэтажки, а завтракать по утрам и стараться делать вид, что я в чём-то заинтересована. Я жила потому, что мне дали на это шанс. Хотя временами всё же хотелось сдохнуть. Я не плакала ночами в подушку, не выла на полу в душевой и даже не боялась оставаться дома одна. Я просто садилась, опиралась спиной о стену и смотрела пустым взглядом вперёд, беспорядочно прокручивая в голове картинки произошедшего. Издеваясь над самой собой. Пусть и делала это непроизвольно. Не специально. Просто оно само. Невозможно избавиться. Выкинуть. Выжечь. Забыть или перестать думать. Легко не плакать. Забыть — невозможно. Весь грёбаный месяц я жила то в больнице, то в полиции, понимая, что эта смутная компания — то, что поддерживает меня на плаву. То, что заставляет подниматься с постели, приводить себя в порядок и отвечать в очередной раз на идиотские вопросы. — А что, не могла убежать? — А почему не отбилась? — Нужно было кричать о помощи! Сука. СукаСукаСукаСукаСука. Грёбаная сука — жизнь, в которой никто и никогда не прислушивается к чужому мнению. Не слышит людей. Гнёт свою линию, не понимая, что делает больно. Я пыталась, тёть, правда. Или ты думаешь, мне доставляло удовольствие рыдать под сорокалетним мужиком, разрывающим мою девственность? Когда ублюдка нашли, и всё прекратилось… Меня оставили в покое на несколько месяцев, пообещали не трогать максимально долгое время, чтобы дать мне прийти в себя, я… Я только в тот момент осознала, что произошло. И это выбило почву у меня из-под ног. Снова захотелось сдохнуть. Снова излюбленная поза, снова пустой взгляд вперёд, снова беспорядочные мысли. И ни единой слезинки. Закончились. Пустота. Нет ничего больше. Ни слёз. Ни боли. Ни веры в людей. Ни-хе-ра. Пустота. Зудящая, убивающая, холодная и противная. Выжженное поле. Дотлевшая сигарета. В один момент захотелось плакать. Выть. Душить себя слезами, чтобы хоть как-нибудь выплеснуть всю боль, что скопилась в душе. Потому что синяки проходили. Раны затягивались. А пустота не заполнялась ничем. Свернуться клубочком на холодном полу и тихо всхлипывать показалось мне хорошим вариантом. В голове в очередной раз прокручивая картинки того пиздеца. В тот момент я поняла, что те высказывания, что душевная боль куда сильнее физической — абсолютная правда. До шестнадцати лет не верила, а тут прямо пришлось. Лучше бы не приходилось. — Дочь? — мама боялась, что я покончу с собой, постоянно вырывая меня из кокона собственных мыслей. — Как ты? — Уже хорошо, — я тогда первый раз улыбнулась. — Больше не болит, ма. Ничего не болит. Я отпустила, там теперь пустота. Я пустая, мам. Полностью. Но я обещаю, что заполню её. Обещаю, что не останусь такой навсегда. Я обещаю тебе, мам, что на выжженном поле вырастут новые цветы, которые будут цвести лучше прежних. Я обещаю, ма, что больше не буду плакать. Но пока я пустая. Пустая. Но уже не хочу сдохнуть.