Лицо

      Каждую ночь Утахиме не хотела засыпать, а каждое утро — смотреться в зеркало.       Она плачет. Смотрит в зеркальное отражение, искажённое трещинами, и горько, навзрыд плачет. Касается изящными пальцами некогда идеального лица, проводит по едва ли зажившему шраму и кричит.       Крик, полный невыносимого ужаса, оглушает Иори, отражаясь от голых белых стен и паркета.       Горло жжётся, а в голове звучит — «Думаешь, ты такая особенная, Утахиме? Ты шаман, а не женщина. Забудь про внешность».       Но Иори не забывает. Она укладывает волосы так, чтобы они прикрывали правую половину лица. Полностью, скрывая уродство. Только так она может позволить себе выйти на люди.

Но внутреннее уродство скрыть никогда не получится.

      Драгоценное, яркое, чуткое сердце — оно по-прежнему бьётся в груди Утахиме, оно там, всегда было там. И даже будучи разбитым, будучи потерянным, будучи разодранным, выдранным, истерзанным — оно всегда оставалось таким.       Но сейчас Иори прячет своё нежное сердце за семью замками — не достать, не вырвать. Она начинает верить в свою чёрствость. Словно бы шрам делал уродливым не только её лицо, но и всю натуру.       Она одним видимым глазом всматривалась в прекрасные, идеально чистые лица коллег и впивалась своими ногтями в ладони — ещё чуть сильнее и потекла бы кровь.       Ценят ли они свои лица?       Дольше всех она смотрит на Сатору и всегда, без исключения, презрительно кривит губы. Не потому, что он всегда издевается и поддевает Утахиме — она думает, что слабые ниточки морали и этикета едва ли сдерживают его оттого, чтобы не начать шутить про её шрам — а потому, что Годжо скрывает своё притягательное лицо за глазными повязками и мерзкими больничными бинтами.       Что за безвкусица?       Иори стоит на балконе и дышит. Она не курит, и осуждает за это Сёко, но в руке у неё тлеет сигарета. Прогоревший фильтр обжигает пальцы, оставляя после себя ранки.       Что-то капает ей на ладонь. Утахиме шипит от боли, выкидывая сигарету в стакан с чистой водой. Она ни разу не затянулась, всего лишь вдыхала эти ядовитые токсины в лёгкие. Всё в порядке. Она — в порядке. И плачет, потому что прожгла руку. Разве могут быть другие причины? — Ты такая дрянь, Утахиме Иори, такая жалкая дрянь, — шепчет девушка, вдыхая свежий воздух. — В-а-а-а, — совсем по-детски протянул голос за её спиной, — Утахиме снова плачет. Да ты ещё и куришь! Это, между прочем, очень вредно, ты знала?       Иори вздрагивает и судорожно поправляет волосы, растрёпанные ветром, закрывая лицо. — Чего припёрся, Годжо? Вали куда шёл! — огрызается Утахиме, не думая оборачиваться. — Как грубо! — оскорблённо, с долей издёвки, подмечает Сатору.       Но не «валит», как было велено. Наоборот — встаёт рядом, но на безопасном от агрессивной Утахиме расстоянии, и упирается острыми локтями в перила.       Глаза и половина лица привычно скрыты бинтами. Иори этого не видит, но знает точно. — По чём грустишь? — без особого интереса спрашивает шаман. — Я не грущу. — А вот и грустишь. — Нет, — снова огрызается девушка. — А вот и да, — хмыкает Сатору. — Да нет! — вскрикивает раздражённо Утахиме и сжимает стальные перила руками — вот-вот погнутся от её гнева. Сатору победно смеётся: — Ты сказала только что: «да». Так что ты грустишь. Сама призналась.       Иори выдыхает злобно сквозь плотно сжатые зубы и мысленно шепчет себе слова успокоения. С этим человеком бесполезно спорить.       Завязывается молчание. Когда прошла целая минута, то Утахиме твёрдо решила уйти, не находя причин составлять компанию этому наглому парню. А вот Сатору, словно бы прочёл мысли девушки, внезапно произнёс: — Утахиме. — Чего тебе?       Она недовольно щурит свои глаза, ожидая очередной колкости. — Почему ты закрываешь лицо ото всех?       Ей бы выть сиреной от ужаса и злости. А Иори уж было поверила, что он не опуститься до такого… — Да когда ты, наконец, оставишь меня в покое?!       Утахиме замахивается, чтобы со всей силы ударить поганого циника, но Бесконечность Годжо удар не пропускает. Сатору усмехается, на мгновение отменяя технику, и быстро хватает её одной рукой за запястья, сводя их вместе, обхватив пальцами точно железными прутьями. — Да что я такого сказал? — забавно недоумевает Годжо, нависая над ней, — Ты постоянно злишься, — бурчит он, но сильно её не сжимает, — Будешь продолжать в том же духе, то рано постареешь и станешь некрасивой старухой! — Отпусти меня, поганец! — вопит девушка, — Я тебе сейчас наваляю, понял? Вертела я, сам знаешь на чём, то, что ты сильнейший! — Утахиме кричит, опустив лицо вниз, и пытается вырваться, — Я долго терпела твои издёвки! Но шутки про моё лицо я терпеть не собираюсь, ясно?..       Она вдруг всхлипнула и это не скрылось от слуха Годжо. Он изумлённо выгнул брови, правда за повязкой из бинтов этого было не видно. — Думаешь… Думаешь, мне нравится этот уродливый рубец? Думаешь, если бы была возможность, я бы его не вылечила? Да я… — Утахиме не сдерживается и роняет на бетон солёные слёзы, — Да я в зеркало на себя смотреть не могу!.. А ты… ты ещё и шутить осмеливаешься… Да как ты вообще!..       Её запястья, наконец, отпускают, и Иори чувствует лёгкость. Но не долго. Подбородок обхватывают чужие пальцы и поднимают лицо вверх.       По ушам вдруг ударил характерный звук чиканья ножниц. Всего мгновение и Утахиме не чувствует под ногами земли. Нет, Сатору не поднял её на руки. Он… обрезал её волосы.       Блестящие от слёз глаза распахиваются до предела и Иори хватает руками не успевшие упасть на бетонный пол локоны.       Она не знает, что спросить у него в первую очередь: «откуда у него с собой ножницы?» или «ты бессмертный?». Впрочем, в голове, вместе с тем, ещё миллион проклятий в адрес Годжо, но с губ срывается только тихое: — Что ты наделал?       Сатору жмёт плечами, мол «я вообще не при делах, что ты меня спрашиваешь?» и подходит к, буквально выпавшей из реальности, Утахиме поближе.       Девушка всё также стояла неподвижно, будто бы гвоздями приколоченная, и пялилась на обрубки волос, пока Годжо проводил какие-то махинации с ножницами и её локонами. Иори было уже плевать на него и на то, что он творит; шаманка представить не могла, как долго будут отрастать её волосы до той длинны, чтобы они вновь могли прикрывать её безобразный рубец шрама. — Утахиме, посмотри-ка на меня.       Иори не хотела поднимать на него лицо, но это вышло каким-то автоматическим действием. — Ну вот, другое дело! — Сатору убрал ножницы в карман и радостно хлопнул в ладоши, — Теперь ты красавица.       Видела ли Утахиме когда-то размашистый след на лобовом стекле, когда в него бросили камнем? Естественно — сейчас, в этот самый момент, этим стеклом с колотыми следами была Иори — тонкой паутиной расходившимися по прозрачной поверхности. С открытым ртом и мокрым местом вместо глаз, смотрящих тупо в одну точку. — О чём ты? — на грани слышимости спросила она, проводя кончиками пальцев по своему лицу, — Ты… — Да успокойся ты уже, — перебивает Сатору, — Ты правда думаешь, что стала страшной из-за шрама?       Утахиме ничего не понимает. Абсолютно ни-че-го не по-ни-ма-ет.       Как омерзительно осознание, что не было даже возможности помешать случившемуся.       Единственное, что было под силу разбитой Иори — наблюдать. И потом убегать, не оглядываясь, да закрывать лицо.       Досада от бесполезности. Болезненная беспомощность.       А досада от собственного уродства может быть очаровательной?       Всё это время Утахиме вынашивала досаду, не ведая, как от нее избавиться. Как превратить её в очарование? И озарение пришло внезапно. Причём от человека, которого Иори… недолюбливала? — Просто представь, что этот миленький шрам — твой шарм, — улыбнулся Сатору, — А теперь посмотри на себя! Ты красотка, честно говорю.       Он достаёт из кармана телефон и выставляет погашённый экран перед её лицом.       В мутном, нечётком отражении — этого действительно было достаточно, чтобы рассмотреть себя — стоял другой человек.       Утахиме смотрела и не верила. Аккуратно подстриженная чёлка спадала на лоб, а личико было раскрасневшимся из-за недавних слёз. И шрам теперь… не казался ей таким страшным. — Ну, как я тебе в роли парикмахера? — елейно, с плутовской ухмылочкой интересуется Годжо, — Хотя нет, не говори, — он махнул рукой и развернулся, — Я, пожалуй, пойду. Потому что, знаешь… не хочу, чтобы ты меня побила! Ха-ха-ха!       Он ушёл, оставляя девушку наедине с собой. Она никак не отреагировала на уход Сатору, а только достала свой мобильник, продолжая рассматривать себя.       Утахиме Иори сама не понимала почему, но с того дня она никогда не меняла свою причёску, продолжая носить чёлку, показывающую всем её прекрасное лицо.