Auschwitz

      Меня зовут Юдель, а фамилия моей семьи – Эрлих, мы живём в небольшом доме, на окраине Берлина. Моя мать – Бина Эрлих, работает учительницей начальных классов в школе. У неё очень красивые вьющиеся длинные волосы, я люблю её. К сожалению, не она меня обучает, у меня учитель – чистокровная немка, а имя ей – Карла Вольф. Этой женщине около пятидесяти, но она не растеряла с возрастом свою строгость. Я заметил, что к детям еврейского и немецкого происхождения у неё разное отношение. Ругала она всех, но вот еврейских мальчишек и девчонок с большей яростью. Она относилась к нам как к чему-то грязному, почему? Я не понимаю. Мой отец – Абрам Эрлих работает врачом, он хирург. Я ещё никогда не видел человека, который буквально живёт тем, чем занимается. Он может часами рассказывать об операциях или каких-либо патологиях. Но, глядя на него в эти моменты понимаешь – он счастлив. Мы были небогатой семьёй, всё же, работники немецкого происхождения получали денег за работу больше, даже, если находились на должности ниже моих родителей. Отец был умным человеком, дома, он тихо рассказывал о том, как отвратительно к нему относятся пациенты, хамят и грубят, а порой, грозятся убить. Это ужасно. Откуда в людях столько ненависти? Это всё просто потому что мы евреи? Я часто и долго размышлял над тем, что же будет, если то, что творится сейчас в Германии возрастет в несколько раз. Что с нами будет? Нас депортируют в Израиль? Странно, но мне хотелось бы туда, хоть я и не был там никогда. Отец рассказывал, какие там красивые синагоги, ведь он родился и вырос в той стране, пока не получил образование врача и не переехал в Берлин. Тут он и встретил маму, это получилось чисто случайно – опаздывая на работу, мама споткнулась, а отец поймал её. Так и началась история их жизни. Через четыре года появился я, а сейчас мне почти десять. И всё было относительно хорошо, крыша над головой, какая никакая одежда и хлеб в доме. Мы радовались каждому мгновению, проведённому в кругу семьи.       Мать рассказала, что 2 сентября 1934 года по громкой связи объявили, что теперь функции канцлера и президента совмещены, а это значит, что теперь Адольф Гитлер – наш фюрер. Сейчас наступил сентябрь 1939 года, каково было положение еврейских семей? Ужасное. Я видел в окно, как к дому нашего соседа приехала чёрная машина, его грубо посадили внутрь и куда-то увезли. С тех пор его никто не видел. Грянули похищения и массовые убийства людей, которые относились к еврейской нации. Мать перестала выпускать меня на улицу, а её саму – уволили с поста учительницы начальных классов, аргументируя это тем, что грязнокровка ничему не может обучить чистую арийскую кровь. Финансовое положение резко пошатнуло мир в нашей семье, отец, боясь потерять своё место работы, часто вымещал злость на мне и маме. Пошли слухи о том, что Третий Рейх захватил Польшу, и теперь там в темпе строят что-то масштабное. Повсюду на улицах Берлина туда-сюда сновали люди в чёрной и тёмно-зелёной, сероватой форме. Они вели себя так, будто им позволено всё. Один раз, моя мама, придя с магазина, около двух часов громко рыдала, крича о том, что «эти арийцы себе многое позволяют!» Что с ней произошло, отец мне так и не протрудился рассказать. Теперь он всегда носит с собой пистолет и нож. Неужели на улицах теперь настолько опасно? Мне не хотелось этому верить.       Однажды утром, вся семья проснулась от дичайших криков, доходящих с улицы. Мама потащила меня за ворот серой рубашки под стол, а отец, достав пистолет подходил к двери. - Откройте! - грубый голос и приказной тон по ту сторону входной двери, погрузили меня в страх. Отец прицелился так, чтобы, когда дверь открылась, пуля попала примерно в область сердца. - Да-да, сейчас. - отец быстро открыл дверь и произвёл выстрел. В дом ворвались семь человек в чёрной и тёмно-серой служебной форме, один из мужчин, который, видимо был у них главным со всей силы ударил рукоятью Вальтера отца по нижней челюсти. Он упал и скрючился от боли на полу, сплёвывая кровь и зубы. Моя мама закричала, когда наш стол буквально отбросили к стене. - Вы-таки не имеете права! Нет! - животный визг пропитал весь дом, когда дядя в чёрной форме ухватил её за волосы. - Заткнись, тварь. - он улыбался, ему явно нравилось происходящее. Двое мужчин уже подняли отца под руки и крепко держали, не давая ему упасть. Один мужчина начал подходить ко мне. - Юдель, беги! Они убьют тебя! Беги! - кричала мать, но её голос оборвался, когда мужчина в чёрной форме ударил её куда-то в грудь, она начала задыхаться. Я заметался по комнате, думая куда бы улизнуть, солдаты, приняв это за развлечение, за игру, постепенно отсекали мне путь к отступлению. - Мама! Отец! - мне было страшно, потому что круг сужался всё больше и больше, уже некуда было бежать. - Эй, иди сюда, мы не сделаем тебе больно. - лукаво сказал один из солдат, тянув ко мне руки. Я попытался проскользнуть между ними, но крепкие руки схватили меня за ворот и не отпускали. Мужчина в чёрной форме поднял мою мать за волосы и швырнул в руки двум другим мужчинам, она пыталась вырваться, а они лишь смеялись над её жалкими попытками. Отец вновь получил сильный удар в голову, потому что сопротивлялся, он молчал, потому что уже был без сознания. - В машину к остальным их. - мужчина в чёрной форме окинул взглядом всех находящихся в доме и куда-то ушёл. Услышав это, мама задёргалась в чужих руках ещё сильнее, она забилась в истерике. Державших её это очень забавляло, они шутили над этим, им было весело. - Вот что значит грязная кровь, ты и рядом не стоишь с нашими чистокровными арийскими женщинами, свинья! Закрой пасть! - бросил один из державших её. Моего отца уже вынесли из дома, наверное, им куда проще, когда человек не сопротивляется. Около меня присел мужчина, что держал мой ворот и ухватив меня за лицо, сам направил мой взгляд на маму: - Видишь, что бывает с теми, кто сопротивляется? Не будешь так делать и тебе не будет больно. Понял? - он смотрел на меня, как на что-то низшее, я не знаю почему, но эта сила… я будто бы хотел сам встать на колени и поклониться ему. Почему? Что со мной? Это страх так играет со мной? - Д-да… - всхлипнув ответил я. – А-а, куда они их понесли? Меня тоже куда-то уведут? Что с нами будет? - другие солдаты уже унесли маму, и мы остались наедине в доме, с улицы ещё был слышен её истошный крик, до тех пор, пока я не услышал выстрел и всё прекратилось. Моё тело задрожало, я понял, что произошло, я не хотел выходить на грязную улицу, потому что там лежит моя мёртвая мать. Я не хотел видеть этого. Я закрыл лицо руками, слёзы капали на пол сквозь пальцы. - Как ты уже слышал, в отличии от тебя и твоего отца, твоя мать уже никуда не едет. Веди себя тихо и спокойно, тогда тебе не сделают больно. Как тебя зовут? - Юдель, а вас? - Ганс. Пошли со мной, предстоит поездка в другую страну, а если конкретнее, то в Польшу. - мужчина встал и отпустив ворот моей рубашки пошёл вперёд. – Не заставляй меня ждать, Юдель. Опустив голову, я пошёл за ним. На улице лил дождь, превратив дорогу в месиво из грязи. Мой взгляд мельком проскользнул по телу, которое обездвижено лежало на земле. Я не смог сдержаться и подбежал к нему: - Мама! Мама… - я трепал её за платье, но она не двигалась. Её глаза были широко открыты, а взгляд уходил в никуда. Я увидел в её глазах отражение воронов, кружащих в небе, они не переставая подавали голос. В ожидании последнего мужчины, который покинул дом последним, остальные коротали время расстреливая птиц. В ушах был только звон, я будто оглох и не слышал кроме него ничего вокруг. Я не чувствовал ветра и дождя, я в принципе не ощущал себя живым существом. Мою семью унизили, мою мать убили на улице как вшивую псину. Я смотрю на свои окровавленные руки и кричу, но не слышу себя же. Кровь окрасила её белое платье, которое испачкалось грязью, оставив свой след смерти. Вдруг я понял, что оторвался от земли, это был Ганс, который с лёгкостью взял меня за рукав рубашки и понёс к машине, будто я щенок какой-то. Я видел десятки машин, которые образовывали «очередь», чтобы выехать из Берлина. Их кузова были набиты людьми еврейской нации, во всю стоял крик и плач и неизменный вопрос «что тут происходит?». Этот мужчина, по какой-то причине посадил меня на переднее сиденье рядом с собой и занял место у руля. На мой немой вопрос: «почему я именно здесь?» он ответил: - Не обольщайся, кузов забит под завязку, там уже нет места, как бы мне не хотелось тебя туда впихнуть, ты не влезешь. - он повернул ключ и мотор пробудился ото сна. Я подумал: а не врет ли он? Там было ещё место и были другие дети, так почему? Почему я сижу рядом с чистокровным арийцем, которому ничего не стоит пристрелить меня, как последнее животное? Состав из десятков машин тронулся, и мы поехали по направлению в Польшу. Мне никогда не приходилось там бывать, зачем они нас туда везут? Они просто хотят, чтобы мы жили теперь там? Я не понимаю. - Я и отец будем жить теперь в Польше? - тихо спросил я, чтобы не вызвать реакцию, которую мне не хотелось бы ощутить на себе за неправильный вопрос. - Какое-то время – да. Но ты будешь жить там немногим дольше, чем твой отец. - не отвлекаясь от дороги, ответил Ганс. Это был мужчина с белой и очень бледной кожей, но он не был альбиносом, у него были голубые глаза и так же белые волосы. Он был худым и очень высоким, казалось, что высота потолка в салоне для него маловата. Его длинные и тонкие пальцы, могли говорить о том, что он музыкант или когда-то занимался игрой на пианино или фортепиано. Очень утончённый человек, одним словом. Он выглядел молодо, хотя его голос говорил о том, что ему больше тридцати, я не смог определить его возраст по внешности. Когда он разговаривал со мной, я вспомнил о том, что он не обозвал меня и не хамил, а говорил чётко и без оскорблений, будто интеллигент. Он не выражался так, как выражались люди, что были с ним. Я заметил, что он относился к ним так, будто их нет, как… к предметам мебели? Они для него ничего не значили, ведь, на мой взгляд, человек, который дослужился до такой должности, не посмеет очернить своё «лицо» такими манерами подчинённых. Ему было плевать на них. Почему я говорю «подчинённых»? Потому что он был в такой же чёрной форме, как и тот, что ударил моего отца по лицу Вольтером. Значит, Ганс на ровне с ним. В целом, он создавал впечатление очень здорового человека, который не пьёт и не пил никогда в жизни. - Отца тоже убьют? Как и маму? А потом и меня? - я постепенно осознавал то, что скорее всего, так и будет. Ганс задумался, он вспомнил то, что когда-то и сам оказался в той же ситуации: когда ему было шесть лет, тогда ещё не было такого геноцида, но во всю процветали убийства, даже убийства «своих». Среди народа шли разговоры о том, что же будет дальше с их страной? Многие догадывались о том, что произойдёт и смирились, как овцы, ожидая своего «пастуха» в лице человека, вроде Гитлера. Это был пасмурный день, прямо как сегодня, маленький Ганс занимался на пианино, изучая очередное классическое произведение Франца Шуберта, а точнее – Serenade, которую ему было привычнее называть - Ständchen. Пальцы поочерёдно перебирали клавиши, новое для него произведение вызывало симфонию чувств: нежность и невинность мелодии уносила его далеко в просторы собственных фантазий. Он улыбался, когда поняв, что, прогнав композицию четыре раза, ему удалось повторить её, ведь, что такое ноты мальчишка уже знал с четырёх лет. Но отец всегда был им недоволен, входя к нему в комнату, где стояло пианино, от него вырывался шквал критики о том, что он играет недостаточно чувственно, что отдаётся музыке не на сто процентов, что он в его годы мог играть уже композиции Иоганна Себастьяна Баха. Ганс часто получал линейкой по ладоням, от чего нежные пальцы юного пианиста стали грубыми. Мальчишка постепенно переставал чувствовать нежность клавиш. Но в этот вечер отец не зашёл к нему в комнату, Ганс слышал, что на первом этаже их дома творится что-то неладное. Послышались выстрелы, протестующие крики отца, который ответил отказом, на предложение идти на службу. Визги матери, которая была простой домохозяйкой и ничего особенного из себя не представляла. Она умоляла убить и её, чтобы остаться рядом с Рудольфом навсегда. Они безумно любили друг друга, но не Ганса. Просьбу Мици удовлетворили, пустив пулю в её лоб. Она умерла желанно, на её лице уже навсегда застыла улыбка. Многих ставили перед выбором: иди служить Германии или же будь убитым. Соглашались на службу не все, но большинство шли, страшась смерти. Такой же вопрос ждал и Ганса, который согласился пойти с ними. Шли года, Ганс рос и мужал, а когда Гитлер пришёл к власти, его удостоили звания унтерштурмфюрера, он мог командовать взводом до сорока пяти человек, но несмотря на это, он сам вызвался на сбор евреев с территории Германии. Ему сейчас почти тридцать шесть, но ни жены, ни детей у него не было, всё своё свободное время он тратил на желания нынешнего фюрера. Его пальцы давно позабыли, что такое клавиши пианино, он невольно подумал о том, что уже, наверное, не сможет сыграть не то, чтобы того самого Шуберта, но и Лунную сонату Людвига ван Бетховена, которая для него когда-то была через чур лёгкой. - Простите, Ганс…? - мальчишка, сидящий рядом, подал голос, который буквально вытянул мужчину из воспоминаний. - Твоего отца убьют точно, насчет тебя сказать пока ничего не могу. - он мельком взглянул на мальчишку и понял, что в его возрасте уже обучался военному делу с этого момента он позабыл о пианино, как о существующем в этом мире предмете. – А ты… Ты занимаешься музыкой? Играешь на каком-нибудь инструменте? - казалось, что он пытается увидеть в Юделе себя. - Нет, у нас не было денег на дорогие инструменты, все деньги уходили на скальпели для отца и прочий инструментарий для его работы. - с грустью в голосе отозвался мальчик. - С этого момента ты можешь забыть о том, что деньги из семьи будут уходить на отца, потому что вы больше не увидитесь с ним. - Ганс пристально смотрел на впереди едущий грузовик из кузова которого выглядывали испуганные люди. Чистокровный ариец, не смотря на попутчика рядом понял, что он, хоть и тихо, но заплакал. - Слезами ты ему не поможешь, да и себе тоже, будь сдержаннее. - после этих слов, он вспомнил, как смиренно вёл себя, после убийства его собственных родителей. Он вспомнил, как покорно слушался приказов старших, как впервые взял в руку Вальтер и убил своего сверстника, потому что ему так приказали. Собственный отец выбил из него все чувства, касаемо других людей, а первое убийство сделало его ещё более хладнокровным. Но где-то глубоко внутри, у него до сих пор не угасало чувство прекрасного, любовь к классическим произведениям на пианино останется навсегда в его сердце. Он иногда тешил себя мыслью о том, что как только закончится его служба, он вернётся к этому прекрасному инструменту и начнёт всё заново. Он начнёт заново жизнь и попытается научиться чувствовать не только музыку. - Тебе ведь примерно восемь? - предположил Ганс, мельком взглянув на худого мальчишку. - Скоро десять будет. - вытирая слёзы ответил Юдель. Примерно сорок минут они ехали молча, Ганс невольно вспоминал свою семью из-за этого мальчишки. Он начал вспоминать внешность своей матери: утончённые руки, прямой и небольшой нос, голубые глаза и густые белокурые волосы. Она всегда старалась преподнести себя с лучшей стороны, хоть и была домохозяйкой – это ничего не значило, она всегда приводила себя в порядок для Рудольфа. Мици всегда относилась к Гансу холодно, отвечая на любой вопрос односложно или же вовсе прогоняя его. Она была так горда собой, когда взяла себе фамилию мужа – Шнайдер, она считала это высшей ценностью жизни. Эта женщина настолько безумно любила своего мужа, что ничего другого в её жизни буквально не существовало – ни матери, ни отца, ни сына, ни подруг, ничего другого, кроме Рудольфа. Она была предана только ему, как верный пёс, который всегда сидит у ноги хозяина и ждёт приказа. Сначала Гансу было обидно, что родителям плевать на него, но со временем он привык и воспринимал их как соседей, не более. Рудольф в свою очередь, также восхвалял Мици, он писал в её честь стихи и часто дарил цветы, смотрел на неё каждый раз так, будто только что влюбился. А самого Ганса для них не существовало. Они могли ему только отдать какой-нибудь приказ и принять его работу без похвалы, а то и с нотациями. Иногда, у него были мысли о том, что Мици и Рудольф были бы куда счастливее, если бы его самого не было. Он считал себя их ошибкой, как и, наверняка, и они считали его ошибкой своей жизни. - Мать тебя любила? А отец? - Ганс сам не мог поверить в то, что сейчас общается с еврейским мальчиком так, будто он имеет какое-то значение. - Мама мало уделяла мне времени, поскольку работала учительницей, я чаще видел её сидящей за проверкой тетрадей и старался не мешать. – Юдель вытер ещё одну скатившуюся слезу, вспомнив тело матери, лежащее в грязи. – А отец иногда разговаривал со мной, когда у него выдавалось хотя бы свободных полчаса, но он не интересовался как у меня дела, он рассказывал мне о том, какие пациенты и по каким вопросам приходили к нему, он размышлял вслух о том, а правильный ли выбор в лечении сделал он. Ганс подумал о том, что Юдель в этом похож на него – он был сиротой, при живых родителях. Только вскоре он станет настоящим круглым сиротой, если его отца ещё не убили. - Ты примерно догадываешься, куда мы едем или мыслей нет совсем? - от напряжения, у Ганса лопнул капилляр в левом глазу, ведь он точно знал, куда везёт мальчишку и всех тех, кто находится в кузове. - Вы говорили, что в Польшу, куда конкретно, не сказали… - Юдель с интересом посмотрел на водителя, ожидая уточнений. Но Ганс не смог сказать ему о том, что везет всех в Auschwitz. Он не смог сказать юному еврею о том, что везёт его на смерть. Капелька пота стекала по его лбу, ариец никак не мог понять, что с ним происходит и почему он церемонится с Юделем. Стерев пот со лба, он продолжил молча везти машину. В горле пересохло, мысли смешались в кучу, он впервые за много лет службы задумался о том, чтобы просто сбежать из Германии с другую страну. Ганс знал много языков – долг службы обязал, он свободно говорил по-английски, по-румынски, даже по-русски, хоть и с явным акцентом. Он понимал, что если сунется за границы СССР, то его просто расстреляют, как бы он не начал раскаиваться, а к Америке он был холоден, его не привлекала эта страна абсолютно ничем. На выбор оставалась только Румыния, тем более, она пока ни была ещё захвачена и представляла собой в большинстве своём не тронутые леса. Он думал сбежать туда и построить дом в какой-нибудь глуши и забыть обо всём, что происходит сейчас. Ганс понимал, что при любой неосторожности его просто убьют, заподозрив что-то неладное. Поэтому он вёл себя так, как этого требует ситуация. - Я везу тебя в лагерь, это не простой лагерь, он... скажем трудовой. На той территории находятся пока что два лагеря: Auschwitz – 1, является как бы это сказать… административной частью, откуда отдаются приказы на те или иные действия. Auschwitz – 2, это… - у него сильно пересохло горло в попытках подобрать более мягкое объяснение для такого понятия как «лагерь смерти». – Это… место для тех, кто содержится там для работы, а также ожидает своего наказания. В планах расширяться и сейчас идёт строительство Auschwitz – 3, потому что во втором может не хватить места всем. - То есть там содержатся преступники? Но я же ничего такого не сделал… Честно! - вскрикнул мальчик в отчаянии. - Тише. - по привычке, Ганс достал Вальтер и направил его дуло на Юделя, хорошо, что он успел опомнится и не нажал на спусковой крючок, опомнившись, он убрал оружие с глаз ребёнка. – Видишь ли, наше правительство считает, что, то, что ты по национальности еврей – это уже преступление. Но, я так не считаю, у тех, кто служит нет своего мнения, мне отдали приказ – я выполняю, иначе, меня просто убьют. - мужчина сказал это чётко и без запинок, как будто бы долго заучивал этот текст наизусть. - Значит… меня убьют? - мальчик не мог заставить себя прекратить дрожать от того, что на него было направлено оружие. Ганс промолчал, он не мог позволить себе ответить на такой вопрос от по сути невинного ребёнка. Была бы его воля, он бы прямо сейчас свернул с этой дороги и уехал далеко в Румынские леса. Но, нет… Догонят и расстреляют всех на месте и его в том числе. Они оба молчали, пока не прибыли до конечной остановки. Юдель в ужасе пригнулся, чтобы сильно не выглядывать в окно: тысячи людей куда-то загоняют, кто-то плачет, а кто-то кричит во всю глотку. Вот мужчины в форме на смерть забивают отца с сыном, потому что тот попытался сбежать. Они тем самым показывают, что бежать некуда. У пленных нет выхода. Юдель понял, что это не просто трудовой лагерь, тут творится что-то похуже, ведь вряд ли в обычном лагере кто-то захочет попытаться сбежать и навряд ли его за это будут забивать грязными сапогами. Машина остановилась, Ганс глубоко вздохнул и посмотрел на мальчика: - Боишься? - без нотки сожаления в голосе спросил он и так тихо, чтобы кроме юного пассажира рядом его никто не слышал. – Сиди пока тут тихо, я скоро приду, спрячься под сиденьем и не выглядывай, пока я сам не приду, понял? Юдель кивнул и залез куда-то под старое сиденье, он старался не то, чтобы не двигаться – не дышать. Мальчик в ужасе слушал то, что творится за пределами машины: истошные крики и мольбы отпустить, выстрелы, удары, плач. Он закрыл себе рот и нос, чтобы ненароком не вскрикнуть и не сдать себя. «Почему Ганс сказал мне остаться тут? Почему он прячет меня? Он же прячет меня, да? Мне страшно, мама, мне страшно.» - только эти мысли крутились в его голове, на большее, охваченный ужасом он способен не был. Ганс обошёл машину и встретился с обычным обершутце: - Heil Hitler! - совсем юный солдат выпрямился, как доска и протянул руку вперёд под наклоном в сорок пять градусов. – С приездом, Ганс, этих в сразу в камеры или опросить и распределить? - Heil Hitler! - Ганс неохотно, но чётко повторил общепринятое среди арийцев приветствие. – Опросить и распределить. - он было хотел вернуться в салон, но вдруг остановился. – Слушай, Райнер, среди только что поступивших есть некий Абрам Эрлих, отыщите его и приведите ко мне в кабинет. - Есть, унтерштурмфюрер! - Райнер Фишер, который только недавно пришёл на службу кивнул и поспешил сообщить другим солдатам о том, кого нужно найти. Кузов машины быстро опустел, людей повели на допрос и сортировку, не для кого не было секретом, что большинство из них всё равно отправят в газовые камеры. Им не нужны были немощные старики, больные люди и совсем маленькие дети, это мусор, который не принесёт пользы, поэтому, от него нужно избавиться как можно скорее, ради процветания арийской расы. Пока поднялась шумиха по поводу поиска Абрама Эрлиха, Ганс по-быстрому открыл дверь со стороны, где сидел Юдель и нагнувшись к нему тихо прошептал: - Молчи. - мужчина небрежно взял мальчика за руку и повёл его туда, где он мог бы его спрятать. Со стороны это выглядело привычной для всех картиной: когда еврейского щенка, судя по всему ведут в газовую камеру или на расстрел. Юдель буквально оцепенел и перестал перебирать ногами, когда видел то, что творится вокруг: всё те же дикие крики, огромные здания, куда силой заталкивают людей, выстрелы и смех со стороны чистокровных арийцев. Для них это было игрой или чем-то, от чего можно получить неслыханное удовольствие. «Да чтоб тебя… Иди нормально!» - Ганс слегка потрепал мальчишку, чтобы тот пришёл в себя. Видя чёрный как ночь дым, который так и валит из труб дома, куда завозят неподвижные, порой, окровавленные тела женщин, мужчин, стариков и детей Юдель хотел уже закричать, но у него не было на это ни сил, ни смелости. Между только что прибывшими и уже обитавшими здесь, но пока ещё живыми была существенная разница: люди, которые здесь видимо не первый день, были бритыми на лысо и носили специальную одежду в полоску, она была грязно-серого цвета. Они были до ужаса худыми и тех, кто валился от бессилия и голода с ног – забирали и уносили в какое-то здание, из которого вывозили уже безжизненные тела. Мальчишка часто задышал, будто бы на улице стремительно кончается кислород. Те люди, которых он видел, в отличии от «свежих» не кричали, они молчали, потому что у них не было сил даже на это. «Спокойнее, Юдель, не смей устроить здесь истерику, иначе мне придётся ударить тебя, да так, чтобы ты потерял сознание.» - Ганс начал нервничать, но не смел показать это кому-либо, он делал вид, что всё, что происходит, это так, как и должно быть. Видя, что Юделю становится только хуже, поскольку он ещё ребёнок и не может толком сдержать своих эмоций, Ганс принял решение и достав Вальтер из кармана ударил его в затылок. Как и ожидалось мальчишка потерял сознание, Ганс перехватил его за рубашку поудобнее и направился обходными путями в свой кабинет, который находился в подвальном помещении. Добравшись до туда, мужчина спешно спустился по ступеням вниз, и закрылся на ключ в этой комнате. Включив свет, он открыл один из двух шкафов, находящихся здесь и посадил мальчика туда, надеясь, что он не очнётся в неподходящий момент. Кроме двух огромных шкафов, один – для одежды, другой – для документов и книг, здесь был ещё диван и массивный стол с одним стулом. Ганс не любил, чтобы в его кабинете задерживались надолго, поэтому намеренно выкинул второй стул отсюда. На диван же из-за норм приличия никто и не думал садиться до тех пор, пока он сам не скажет. Мужчина занял своё место у стола и ожидал того момента, когда к нему приведут отца Юделя. Через четыре минуты к нему в дверь постучались, Ганс неохотно покинул уже нагретое место и открыл дверь. К нему вошел Райнер, держа под руку Эрлиха старшего и направляя на него оружие, чтобы не возникло непредвиденных ситуаций. - Heil Hitler! - воскликнул юноша и хотел было сделать привычный жест, но понял, что не может этого сделать, так как держит еврея и оружие. – Вот, нашли, как Вы и просили. - Здоровались уже, Фишер. Что ж, прекрасно, оставьте нас, его я допрошу лично. - устало отозвался Ганс. - Но что если… - Фишер, не мешай работать, вон отсюда! - Ганс достал Вальтер и стукнул им по столу. - Есть, унтерштурмфюрер! - Райнер удалился из кабинета со скоростью пули. Ганс выдохнул и бросил взгляд на человека, которого привели только что: - Вы Абрам Эрлих? - мужчина встал из-за стола и направился к двери, чтобы закрыть её на замок. Эрлих старший вздрогнул, услышав щелчок замка. - Да. - хрипло ответил мужчина. - Врач значит? Хирург, если я не ошибаюсь? - Ганс вновь занял своё место у стола и оперевшись о него локтями сложил кисти в замок. - Да. Прошу прощения… Моя жена… - Она мертва. Ты был без сознания, когда это случилось. Её пристрелили ещё до того, как тронуться в Польшу. - холодно и без подготовки сообщил унтерштурмфюрер. На Абраме не было лица, оно будто бы потерялось, а его глаза покрыла влажная плёнка. - Давай вкратце: ты больше не покинешь это место, особенно живым, как бы мне не хотелось, я не в праве разрешать кого-то отпускать, я тот – кто выполняет приказы по части сбора и убийств. Понимаешь? Абрам ты слушаешь меня?! - увидев, что человек отчуждённо смотрит в пол, он стукнул кулаком по столу. Эрлих старший судорожно закивал. – Мне не довелось жениться и тем более любить, так что, я мало понимаю тебя сейчас, но… Твой сын у меня. Пока он рядом со мной, с ним всё будет хорошо, я постараюсь не допустить того, чтобы он сдох, как и остальные в газовой камере. Тебе я такую услугу, увы, оказать не могу. Так что… Я дам тебе выбор: либо ты покорно идёшь на смерть со всеми остальными, либо… - Ганс взвёл курок Вальтера и уставился на мужчину напротив. По щекам Абрама потекли слёзы, он опустился на колени перед Гансом, который встал и подошёл к нему. - Можно… можно сказать последние слова? - запинаясь спросил хирург. Ганс, поняв его выбор молча кивнул, целясь мужчине в висок. - Я очень много работал, как и моя жена, мы не смогли дать ему должное количество внимания, какое требует ребёнок. Особенно виноват я, как отец перед сыном. Вы сказали, что он у Вас? - Ганс вновь молча кивнул. – Если… если вы его оставите себе, то… Юдель очень одарённый мальчик, но я, к сожалению, тратил все деньги на свой инструментарий. Он очень любит книги, у него ко многому есть интерес. У него аллергия на цитрусовые, на любые. - Абрам слегка улыбнулся. – Сыпью покрывается и чешется, а чесать нельзя. А ещё он очень любит рисовать, он красиво рисует пейзажи. Его любимая еда – это жареный на сковороде хлеб, предварительно натёртый чем-нибудь, чесноком, например, а сверху ещё можно положить тоненький кусочек сыра. Он… он… - тут Абрам замолчал, поняв то, как мало он может сказать о своём сыне, он понял то, что практически не уделял ему внимания. Он не знает Юделя. Секунд тридцать прошло, прежде чем раздался выстрел. Абрам Эрлих упал, со звуком, с которым приземляется мешок картошки в погреб. Открыв дверь, Ганс быстрым шагом вышел на улицу: - Быстро сюда! Уберите эту грязь из моего кабинета! - на его зов откликнулось аж девять человек. – Двоих будет достаточно. За мной. Зайдя внутрь, два солдата ничуть не удивились и даже не стали спрашивать, что случилось, оба подумали о том, что этот жалкий еврей пытался кинуться на унтерштурмфюрера. Тело убрали быстро, как и привели кабинет в порядок. Время было около десяти вечера и Ганс, зная, что все думают, что он в это время уже спит и заходить к нему нельзя, вновь закрыл дверь на замок. Подойдя к шкафу, мужчина пару раз слегка стукнул о его дверцу пальцами: - Юдель, ты пришёл в себя? - он медленно открыл дверцу и увидел забившегося в угол мальчишку. – Выходи, поговорим. Уже единственный в своём роде Эрлих дрожа вылез из шкафа. - Садись. - Ганс указал на диван и сам сел на него. Юдель устроился с краю дивана, он не слышал того, что тут творилось, мальчишка пришёл в сознание минут пять назад. - Где я? - вполне адекватный вопрос задал он. - В моём кабинете, но я здесь не живу, хотя, последнее время… Неважно. Мне нужно кое-что тебе сообщить, слушай и вникай. Это место – лагерь смерти, никто кроме нас - он показал рукой на себя. – живым отсюда не выходит. Сюда свозят людей разных наций и цвета кожи, а также евреев. - мужчина указал пальцем на Юделя. – Сначала все приезжие подвергаются сортировке: стариков, больных чем-либо и совсем маленьких детей сразу же отправляют в газовые камеры или же расстреливают, ну, или отправляют к Йозефу Менгеле. Оставшиеся – работают до тех пор, пока не умирают от голода, бессилия и холода. Внезапно заболевшие – тоже в газовые камеры или расстрел. Тот дым, который ты сегодня видел, это дым из труб крематориев, где мёртвые тела сжигают. Иногда туда попадают и живые… - Ганс задумался. – но это тоже неважно. Я отдал приказ отыскать твоего отца, которого нашли и привели сюда. Мы поговорили. Отпустить его отсюда я не мог, но дал ему выбор: окончить жизнь в холоде, голоде и на каторге, а в итоге попав в газовую камеру задохнуться в муках или же… пуля в висок. Он сам выбрал пулю, а я подарил ему быструю и безболезненную смерть. Что же ждёт тебя дальше… Вечно прятаться в моём шкафу ты не сможешь. Поэтому мне придётся отправить тебя к остальным. Я лично набью тебе татуировку и заполню твои документы, тем самым, мне будет всегда известно твоё местонахождение и, если что, я могу отдать приказ о том, что этот номер убивать нельзя, пригодится ещё. Тебя побреют на лысо, ты познаешь, что такое холод и голод, но я постараюсь это облегчить. Потерпи примерно полгода, и я тебя заберу. Дай мне слово, слово мужчины, хоть и юного, что ты не опустишь руки, Юдель. - Ганс смотрел на мальчишку, который тихо сидел, он не плакал, он уже устал плакать, ему просто уже нечем было. - Да. - сипло ответил Юдель. - Когда я заберу тебя, то подделаю документы и фамилия у тебя будет моя – Шнайдер, а имя твоё будет… - мужчина слегка задумался. – Вольфганг. Вольфганг Шнайдер. Ты всё понял? Юдель часто закивал, но не издал ни звука. - А теперь приготовься к тому, что будет немного больно. - Ганс встал и подошёл к столу, выдвинув ящик, он достал чернила и иглу. Спустя полчаса на запястье Юделя появилось число «30091905», мальчик взглянул на него и удивился, он не хотел даже думать о том, что столько людей находится здесь. - Не переживай, я набил дату своего рождения, а не порядковый номер, мне так будет проще запомнить. И да, многим набивают просто числа, чтоб не повторялись, здесь нет никакой последовательности. Посиди немного, я заполню документы и отведу тебя туда, где ты будешь прибывать примерно полгода. - Ганс сел за свой стол и принялся заполнять бумажки. Юдель сидел тихо, он понимал то, что ему нужно забыть своё имя и фамилию навсегда. Он больше не Юдель Эрлих, он Вольфганг Шнайдер, сын Ганса Шнайдера. Он знал, что все имена, начинающиеся на «Вольф» можно сократить до этого слова. Теперь уже Вольф, отважился задать главный вопрос: - Ганс… почему Вы не убили меня, как Абрама? - его голос перестал дрожать, ему казалось, что с сегодняшнего дня он постарел внешне и внутренне лет на десять, также он понимал, что своего отца, он уже не может назвать отцом. - Видишь ли, Вольфганг, ты напомнил мне меня в детстве. Хватило ли этого для того, чтобы оставить тебя в живых? Вполне. Опережу тебя ответом на вопрос: «почему же тогда другие дети похожие судьбой на Вас мертвы?» – потому что они были никакими, они смиренно молчали и не пытались даже заговорить со мной. Они были как… клише, которое повторяется из раза в раз, а ты не такой, это тебя и спасло. Я удовлетворил твой интерес? - Ганс писал очень быстро и почти уже закончил заполнять форму. Юдель молча кивнул и продолжал рассматривать свою метку узника. - Так, пошли. - Ганс взял документ с собой и жестом приказал мальчику подойти. Шнайдер небрежно взял его за руку и повёл в одно из зданий, где содержатся только дети разных возрастов, но здоровые и дееспособные. У входа в такое здание, он вновь встретился с Райнером Фишером. - Вот, вы упустили одного из виду, будь внимательнее, а то доложу, куда надо. Понял? - он грозно посмотрел на молодого солдата. – Я уже заполнил документ, выдайте ему форму и побрейте. Он кажется худым на вид для своих лет, но он вполне дееспособен. - Ганс оттолкнул мальчишку от себя в руки Фишера. - Есть, унтерштурмфюрер! - Райнер покрепче схватил мальчишку за рубашку и повёл за собой. С этого момента жизнь Вольфа изменилась до нельзя – его лишили волос, выдали полосатую, тёмно-серую форму и в первый же день не дали ни еды, ни воды. За месяц работ мальчишка потерял немного в весе, он мечтал о том, чтобы Ганс поскорее забрал его. Иногда мальчик делился коркой хлеба с теми, кому было гораздо хуже, чем ему. Прямо на его глазах за этот месяц застрелили двадцать шесть детей. Тринадцать – умерли сами, прямо в той комнате, где они находились ночью, когда их ненадолго отпускали поспать. Как и говорил Ганс, детей, подавших хоть малый признак того, что они заболели, сию же секунду уводили на убой. Дети ничего не обсуждали между собой, они приходили и валились с ног, несколько часов сна казались счастьем, но даже это счастье не могло заставить никого улыбнуться. Иногда, Вольфа забирали на час-два, его приводили по приказу Ганса в его подвал. На это время Шнайдер закрывал дверь на ключ, чтобы никто не зашёл, он кормил и поил мальчика, интересовался о его самочувствии. Мужчина читал ему книги, которые без дела пылились в его кабинете и изредка, пел Вольфу песню про шарманщика, которую, как колыбельную, пару раз в детстве пела ему самому мать: - Drüben hinterm Dorfe Steht ein Leiermann Und mit starren Fingern Dreht er was er kann… Barfuß auf dem Eise Wankt er hin und her Und sein kleiner Teller Bleibt ihm immer leer… Вольф и подумать не мог, что у Ганса такие вокальные таланты, его голос, казалось, был тёплым, как одеяло, которым стараются укрыть человека, который невзначай его скинул с себя. Эта песня, которую теперь наизусть выучил мальчик была о шарманщике, который из последних сил на играет холоде, но всем всё равно и его никто не слушает, все идут по своим делам и в тарелке у него ни гроша. Это песня о человеке, который, не страшась окруживших его псов продолжал играть, но вдруг, ему встречается тот, кто останется теперь с ним. Эта колыбельная научила меня тому, что даже в самом тёмном месте, состоящего из зла, может показаться тоненький лучик добра. Время неумолимо шло вперёд и вот прошло уже четыре месяца с тех пор, как я здесь. За это время, Ганс забирал меня раз пять, чтобы не вызвать подозрения. Он отговаривался тем, что мой отец был хирургом и многое рассказывал мне, вот и устраивает допросы, чтобы узнать полезную информацию. После тяжёлого рабочего дня, я вернулся на своё место – холодный пол в одном из углов. Вдруг, через несколько минут, к нам заходят солдаты и один из них, тот самых, что когда-то ворвался когда-то ко мне домой и ударил моего отца Вальтером начал зачитывать номера, а люди, с которыми он пришёл, отбирали детей строго по произнесённым числам. - Мне нужны: 5374, 3944958, 565683, 453209, 30091905, 6548, 4593499 и 4939, дальше, вы знаете, что делать. - мужчина в чёрной форме развернулся и куда-то ушёл. Оставшиеся здесь отыскали всех по списку и меня в том числе. Я не понимал, что происходит, неужели Ганс отдал приказ…? Как так? Я заплакал. Да, впервые за эти четыре месяца здесь, я заплакал. Мне было больно. Мне было всё равно, что я задохнусь в газовой камере, мне было ужасно больно от того, что меня предал Ганс, который за время, проведённое здесь в буквальном смысле, стал мне отцом. Нас для начала привели большую комнату, где прямо на полу валялась куча одежды. Мужчина, который был тут уже до нас приказал полностью раздеться. Кто-то делал это с чувством отчаяния, а кто-то думал «наконец-то», но, никто не плакал. Никто. Просто потому что не мог. Даже я. Я смиренно начал снимать с себя уже привычную для меня одежду. По вызову в кабинет к Гансу спустился Райнер Фишер. - Heil Hitler! - отчётливо прокричал молодой ариец. - Прислать ко мне «30091905». Сейчас же. - что-то дописывая проговорил Ганс. - Никак не могу, унтерштурмфюрер! - парень выпрямился по стойке смирно. - Что значит не могу? Я сказал привести ко мне в кабинет «30091905»! Сейчас же! - кричал во все горло Ганс. - Простите, унтерштурмфюрер, но… Я серьёзно не могу его привести сюда, у меня нет доступа к газовым камерам. - озадачено проговорил Фишер. - Что ты сказал? Газовым камерам? Кто отдал приказ?! - мужчина достал из ящика стола свой Вальтер и ключи от грузовика. - Я точно не знаю, Ганс! Я честно, не знаю! Всей своей любовью в Германии клянусь, не знаю! - Райнер чуть ли не на колени падал, пытаясь угодить вышестоящему. Шнайдер вытянул руку вперёд и пустил пулю прямо в сердце Фишера. Юный солдат только успел сделать вдох и только. Сорвавшись с места, он побежал к ближайшей газовой камере, куда по идее ведут людей с двух зданий, в одном из которых находятся дети. Отдышавшись, он подошёл ко входу, где его поприветствовали солдаты, выполняющие данный им приказ. - Срочно найти мне «30091905», он здесь по ошибке. Бегом! Он знает ценную информацию! - двое свободных солдат начали поиск нужного номера и только спустя пятнадцать минут нашли его, мальчишка буквально стоял у входа в саму газовую камеру. Крепко, практически до боли, Ганс ухватил Вольфганга Шнайдера за плечо и быстро увёл за собой. Остальные не придали этому значения, ведь, если унтерштурмфюрер сказал, что он что-то знает и нужен, значит знает и нужен. Приведя полностью голого мальчика к себе в кабинет, Ганс сорвал покрывало с дивана и укутал его. Вольф, увидев мертвое тело на полу даже не вздрогнул, ему было уже плевать, он голоден и холоден, мальчишка остался совсем без сил. Шнайдер порылся в кармане и достал ключи от грузовика: - Сейчас, ты немного согреешься, и мы поедем. Прости, у меня тут нет одежды, от слова совсем. Но… - мужчина снял свой пиджак, раскрыл одеяло и сам надел его на Вольфа, потому что у него не было сил сделать даже малейшее движение. Вновь укутав его в одеяло, на этот раз с головой, Ганс под завязку зарядил Вальтер, взял с собой побольше патронов и схватив мальчишку, ринулся вверх по лестнице к своему грузовику. Аккуратно открыв дверь со стороны пассажира, он положил туда Вольфа и как можно тише закрыл её. Подойдя к водительской двери, он уже хотел сесть внутрь, как вдруг его окликнул один из солдат: - Унтерштурмфюрер! Унтерштурмфюрер, подождите! - к нему подбежал обычный солдат, на подобии Фишера, но имени этого он не знал. - Чего тебе? - со строгостью в голосе спросил Ганс. - Вы без пиджака, а уже вечер, заболеете. - подметил молодой парень. - Ты за этим меня окликал? Тебе заняться нечем?! - смотря прямо в его наглые глаза со злостью в голосе проговорил Ганс. - Никак нет, унтерштурмфюрер! - поняв, что сделал что-то не так, парень даже слегка задрожал. - Тогда займись делом и пошёл вон отсюда! - приказал Шнайдер. - Есть, унтерштурмфюрер! - юноша тут же скрылся с глаз. Выдохнув, Ганс сел за руль и тронулся с места. Его никто не остановил на выезде, потому что видели через стекло, кто там и это только на руку легло. Вольфганг мирно спал на сиденье рядом, а Ганс не отрывал взгляда от дороги, до самого выезда из Германии. Когда они миновали границу можно было выдохнуть. Всего от Берлина до Румынии чуть больше чем полторы тысячи километров, ехать чуть меньше, чем двое суток с одной остановкой, как и планировал Ганс. Нужно купить еды, воды и одежду для обоих. За время поездки, он и мальчишка сблизились ещё больше, прямо как отец и сын, разговаривая абсолютно обо всём. - Вольф, ты же понимаешь, что как только я сделаю документы в Румынии, то ты должен будешь называть меня отцом, иначе мы вызовем подозрение и у нас будут проблемы? - спросил Ганс у мальчика. - Да, отец. - ответил Вольф, уже одетый и сытый. Так они миновали границу Румынии и, немного не рассчитав попали в район Восточных Карпат, где пришлось пересесть на конный транспорт. Через разговор с возницей Ганс выяснил, что много кто продаёт неплохие одинокие дома в Трансильванском районе, потому что, люди хотят быть ближе к Бухаресту. Возницу ничуть не смутило то, что мужчина потом заговорил с ребёнком на чистом немецком, хотя до этого говорил по-румынски, ему было плевать, потому что ему обещали хорошие деньги. Заехав в лесную глушь, возница привёз их к дому своего знакомого, который так мечтал его продать. Сделка состоялась быстро, этот человек мигом уехал на экипаже, на котором приехали отец с сыном, оставив всю мебель в доме. С тех пор, семья, состоящая из Ганса и Вольфганга Шнайдер, спокойно живут в посреди лесов Трансильвании, позабыв тот кошмар, что творился до этой, новой жизни. - Отец, а ты научишь меня играть на пианино? - задал вопрос за ужином мальчишка. - Обязательно, сын. - Ганс уже начал понемногу вспоминать, как играются уже давно забытые им композиции.

The End.