Five reasons

      У Бакуго Кацуки есть ровно пять причин ненавидеть Тодороки Шото.       Вообще-то их намного больше, но большинство из них можно отнести к каждому живому существу, а эти пять, если так можно сказать, особенные, как и двумордый ублюдок. Это, кстати, тоже бесит.       Во-первых, Тодороки, сука, идеальный. Звучит так, будто Бакуго — одна из этих вот глупых девчонок, вздыхающих это Тодороки вслед с затуманенными глазами и слащавыми улыбками. Кацуки от этой мысли блевать тянет. И хрен поймёшь, от чего именно, всё отвратительно.       А двумордый идеален. Всегда поглаженные рубашки, изящные галстуки, завязанные шнурки, которые словно приклеены, ни разу не развязались. Он никогда не опаздывает, никогда не орет в кабинете вместе со всеми, из-за чего Бакуго даже позлиться не может на него за шумиху (хотя он злится). И даже на него, Бакуго, не кричит раздраженно или испуганно, стоит ему начать подрывать всё или просто орать. Ладно, черт с ним, ну бывают такие зануды.       У Бакуго есть ещё одна причина. Тодороки до невозможности спокойный. С ним Бакуго чувствует себя взбесившейся псиной холодного хозяина, везущего с пугающим равнодушием пса на усыпление. Странные мысли, конечно, не страннее двумордого, но к ним хотя бы привыкнуть можно. Кацуки даже как-то эксперимент устраивал. Сколько раз Тодороки хоть что-то выразит на своей смазливой морде. Ноль, сука, просто ноль. Бакуго пугал его, словно глупый ребёнок, вырубал вдруг свет в его комнате, будил своим страшным воплем и даже ходил на расстоянии двадцати сантиметров весь день. Как горох о стену. Один раз только Тодороки вздохнул почти устало и почти по-человечески, спросил со светским спокойствием, чем может помочь, и отвернулся, когда получил в ответ парочку грубых слов. Всё.       На этом человечность Тодороки закончилась.       Третья причина заключалась в том, что у Тодороки было всё что нужно для того, чтобы стать героем номер один. Сильная причуда? Да хоть две! Влиятельный папаша? Пожалуйста! Неплохая наружность и некая тайна в его молчании, чтобы заинтересовать общество? Легко!       Бакуго на секунду вдруг затыкается прямо посреди своего безмолвного монолога и режет оторопело пространство взглядом. Неплохая наружность? Тайна, сука?! Чертов двумордый, видимо, и третью причуду имеет. Заставлять людей сомневаться в здравости ума.       Приехали, Кацуки…       Возвращаясь к монологу, Бакуго вздохнул, успокаиваясь, и с неохотой признал, что не всё у Тодороки так уж гладко. Влиятельный папаша не очень-то бережно пылинки сдувает, совсем не бережно и вообще не сдувает так, как следует, в общем-то говоря, мать сдувает сыну в лицо кипяток… Ладно, решает Бакуго, эта причина спорная и требует справедливых размышлений, а ему копаться в жизни двумордого лень и стремно до жути.       А вот четвёртая совсем не спорная, вполне себе ясная, справедливая и, как считает Бакуго, должна была по правде стать самой первой. Да хоть единственной, ее хватит на все вопросы.       Тодороки серьёзно считает его, Бакуго, своим другом. Будто тупоголового Деку с его идиотским синдромом «всемоидрузья» ему не хватало! Кацуки орал, чуть ли не с кулаками лез, чтобы двумордый перестал звать его своим «неплохим товарищем». Любой другой на его месте давно перевёлся бы в другую школу, лишь бы подальше от Кацуки, но Тодороки же, как упоминал он выше, кирпич хренов, а не человек. Вот ему и похрен на взбесившегося Бакуго.       Последняя причина немного накрученная, но Бакуго, такой уж он, немножечко до пизды. В общем, эта причина заключается в том, что Тодороки Шото не умеет улыбаться. Конечно странная причина для злости, но Бакуго почему-то цепляет. Человек он вообще или нет?!

***

      Они спокойно (насколько это возможно) подходили к зданию общежития после пересдачи экзамена на временную лицензию, как Бакуго вдруг вспомнил свой список из пяти причин. — Ты, кирпичная рожа, улыбаться умеешь, не?!       Тодороки, идущий чуть позади (Бакуго всё же смог добиться позиции чуть спереди), остановился. Кацуки, сам не понимающий, как это вопрос вырвался, сначала стушевался, а после всё же уверенно развернулся к Тодороки. — В смысле? — переспросил Шото, и его губы вдруг странно дернулись, будто у кролика, грызущего морковку.       Бакуго это показалось смешным. Ситуация тоже. Тодороки ещё, ну вылитая сова, блять, голову наклонил и моргнул немного вытаращенными в непонимании глазами. — Ты ещё ухни, черт тебя дери… — себе под нос буркнул Бакуго и обернулся уже, чтобы поскорее скрыться от чуть менее бесящего сегодня Шото, чтобы позлиться на него в своей комнате и вернуться с новым запасом агрессии, как вдруг услышал странный звук.       Не веря своим ушам, Бакуго развернулся снова, настороженно глядя на коротко хихикнувшего одноклассника. Его в пот прошибло от внезапного понимания.       Он смог! Он рассмешил, блять, кирпич! — Ты…       И замолк. Как-то даже и говорить нечего Бакуго было.       А Тодороки смотрел на него, словно бы не чувствуя зависшего в воздухе чувства неловкости, прикусывал губы изнутри и чуть улыбался, снова наклонив набок двухцветную голову.       Возможно, подумал вдруг Бакуго, он не так уж и безнадёжен.       А сердце у него колотится, часто, испуганно, трепетно, словно у той самой глупой девчонки, вздыхающей вслед идеальному Тодороки Шото.