В час, когда становится былью небыль

Омыты золотом трав вековые скалы, Леса предгорья оделись в свой срок багряным. На чёрном - алое: листья ковром застлали Дорогу торную в честь возвращенья тана. Три с лишним года, но кажется - три столетья Вился тот путь на свету и во тьме бездонной. А как вернулся - один бы сумел ответить: Чужак-охранник, что следует неуклонно За юным герцогом верной суровой тенью. Жаль, молчалив и не склонен болтать пустое, Задержит взгляд - так охватит оцепененье... Да может, к лучшему. Может быть, и не стоит. Изломный год позади. Будет щедрой осень, О прошлых бедах останется только память. Поля в низинах уже заросли с покоса, И собран в срок урожай - не сгубить дождями. Дела на севере издавна шли непросто, Трудов немало, а тану едва ли двадцать, Но там, где старого замка печальный остов Лежал в руинах - гранит принялся срастаться. Ожить забытым легендам пора настала, И вновь хранят свой израненный край литтэны. Вот башни высятся вместо глухих завалов, А первый плющ зеленеет на крепких стенах. "В земле живой ото сна пробудились духи, У древних сил, не иначе, наш тан - избранник..." И всё чуднее в народе витают слухи, И улыбается тихо чужак-охранник, Да ввысь глядит, как голодный - на корку хлеба. А раз окликнули: - пришлый, не будь в обиде, Да неужели давно ты не видел неба? - Так он со странной усмешкой в ответ: - не видел. Отстали сразу. Последнему дурню ясно: Застенков и кандалов по стране хватает, И этот вышел из плена как зверь опасный, Ручной - для тана, а прочих не подпускает. Хоть беспокойством от века кипит столица, Но впредь поборами север душить не станет. Сюда влечёт синеглазого кэналлийца Не зов вражды, лишь забота о юном тане. А тот, счастливый, охотно встречает гостя, Не прежний мальчик - радушный хозяин дома. И нет во взгляде охранника хищной злости На эту близость - видать, подобру знакомы. Южанин греется после прогулок длинных, Разделит с таном беседу, осенний вечер, Вино и пряности, мирный огонь камина, И много больше - о чём неуместны речи. Да, ночь темна на исходе Ветров Осенних, Укроет тайной не только покои тана. В лесах окрестных почти не осталось сени, И ветви - чёрные росчерки средь тумана. Повсюду листьев опавших землистый запах, Их мягкий ворох шуршание шага глушит. И кто крадётся на мощных когтистых лапах, Кому угодьем охотничьим горы служат, Не знают люди. Пускай. Не они добыча. Ночную нечисть насытит и дичь лесная. Огромный след поутру разглядит лесничий, Себя эсперой испуганно осеняя. Никто в уме не пойдёт по такому следу. Во мраке бродит чудовище, страж безликий. И нет баллады, способной о том поведать, Что помнит он, и отравлен тоскою дикой. Чего желает и ждёт с нелюдским терпеньем, И острым слухом подземные звуки ловит. Был жуткой гибелью. Встретил - и стал спасеньем. Теперь свободен. Без привязи, без условий Остался рядом, беречь от напасти, где бы Ни затаилась угроза с рассветом новым... Охранник тана задумчиво смотрит в небо, И отражаются звёзды в глазах лиловых.