Слепая тьма и пустой свет

Акутагава не нравится ему.

      Это было первое, что пришло в голову Ацуши, когда он встретился лицом к лицу с Бешеным псом Портовой мафии. Только завидев фотографию того, от кого, по словам Куникиды, ему стоило бежать сломя голову, всё тело обдало болезненным холодом. Ацуши хватило одного настойчивого предупреждения, чтобы приложить все усилия и не пересечься с этим человеком. Но удача предпочла и дальше ютиться в самой дальней комнатке, отказываясь хоть немного посодействовать невезучему Накаджиме. Ацуши навсегда запомнил тот день, когда столкнулся с тем, чья чаша жестокости была наполнена до самых краёв. Лишь встретившись взглядом со свинцовыми глазами, Накаджима понял, что его враг – самая, что ни на есть, хладнокровная машина для убийств. Жестокие слова и надменный взгляд были полевыми цветочками по сравнению с чудовищно острыми шипами Расёмона, что не раз пронзали насквозь его измученное тело. Живучесть Тигра стала своеобразной тряпкой для быка, иначе Ацуши не может объяснить навязчивое желание Акутагавы проделать в нём как можно больше дырок при каждом удобном случае. Любая из случайных, а, может, и вовсе не случайных, встреч, как по графику Куникиды заканчивалась окровавленной продырявленной одеждой, исколотыми иголкой пальцами и расходом практически всей энергии на жизненно важную регенерацию. Ацуши считал огромным везением, если к концу жестокой драки он ни разу не терял конечности, оставаясь при своих любимых руках и ногах. Но внутренний голос рьяно и неумолимо напоминал ему, что когда-нибудь Акутагава попробует снести его бедную голову.       Акутагаве не было дела до посторонних жизней, а чувств – и подавно. Ацуши ценил каждую жизнь, что цеплялась за спасение. Категорически не разделяя его взгляды и выбранную модель существования, Акутагава считал необходимым каждый раз напоминать юноше о его никчёмности и бесхребетности. Ацуши же не признавал, в душе презирал наплевательское и безжалостное отношение мафиози ко всему живому. Шансы на разговор без ожесточённой драки неумолимо испарялись, как вода из мелкого озера во время засухи. Молчание было идеальной линией поведения для них: когда они не пытались спорить и говорить по делу, что всë равно как-то незаметно переходило в мясорубку, по большей части благодаря нетерпеливому обладателю Расёмона.       Накаджима сторонился острых клыков и когтей юркого демона, что мастерски прятался в чёрном плаще. Не раз они вгрызались и впивались в его мягкую плоть. Ацуши каждый раз облегчённо выдыхал и считал дни, когда от чужой способности не оставалось ни царапины. Больно было только в самом начале, а дальше, как по привычке, очередные дыры и раны затягивались, лишая чувствительности. На самом деле, чувствительность никуда не девалась, всё ещё было до крика больно. Но тёмные шипы как наглые паразиты, кажется, поселились в его внутренностях.       Рвение Акутагавы получить то, чего желает больше всего, вызывало странную жалость и дискомфорт. Ацуши даже не смел подать хоть малейшего намёка на подобные чувства, потому что желание остаться целым и невредимым было сильнее, чем попытки посочувствовать Акутагаве. Накаджима вполне готов был смириться с тем, что им просто не дано понять друг друга. Всё так и могло быть, если б не одна твёрдо брошенная фраза.

Боль прошлого больше не с тобой.

      Ацуши не мог отрицать, что после этих слов стало на мгновение немного легче дышать. Он не раз слышал подобное из уст Йосано, Дазая и Куникиды. Но услышать что-то настолько правильное от того, чьей навязчивой идеей было убить его, совсем немного сбивало с толку. Накаджима частенько испытывал диссонанс, но ожидать, что подобное чувство будет преследовать его каждый раз, когда он препирается с Акутагавой или сражается с ним бок о бок, никогда не было чем-то, к чему юноша был бы готов.       Кёка как-то обмолвилась, что не может долго находиться в обществе Акутагавы, так как в его присутствии чувство гниения никак не покидало её, словно его аура неосознанно высасывала последние надежды и силы. Ацуши хотел сказать, что может понять её, но язык не поворачивался назвать то, что с ним происходит, гниением или истощением. В груди постоянно неприятно кололо и зудело, а в голове сливались в вихре отчаяние и злость. Ацуши злился не так, как многие, по сравнению с гневом Акутагавы его негативные эмоции были пылью на ветру. Злился на категоричность и безжалостное поведение временного союзника, злился на его колкие насмешки и просто не переносил его позицию «если ты слаб, то не достоин жизни», собственно, как и Акутагава не принимал его мотивации, основанной на том, чтобы заслужить право на жизнь. Правда, в отличие от жестокого Пса Портовой Мафии, не считал, что по такому принципу должны жить все, в то время как под рвущие клыки Расёмона попадали все без малейшего исключения.       Накаджима старался не воспринимать в штыки решение Дазая об их сотрудничестве. Сама идея казалась донельзя абсурдной и опасной. Ацуши ещё недели две ходил обиженный на наставника, словно тот такую свинью ему подкинул, что сродни предательству. А Дазай только и делал, что подкидывал дрова в огонь излюбленными шуточками и фразами наподобие – «Я вижу то, что вам, слепцам, не дано». На такие пируэты юноша и вовсе возмущённо ахал, давясь горячим чаем или чем–нибудь съедобным из ящика Рампо. Ацуши, скорее, морально готовился перед их первым совместным заданием, чем тактически. На это нельзя было смотреть без жалости или откровенного смеха. Странно, что откровенными смешками неизменно его награждали Рампо и Дазай, который, на минуточку, сам был зачинщиком всей этой эпопеи. Всё прошло, как ни странно, довольно гладко за исключением того, что один раз чуть не нарвался на драку во время миссии и пришлось немного поработать для Акутагавы бесплатным транспортом. Этот отморозок даже назвал его лошадью, какая наглость! Ему даже посчастливилось поносить чёрный плащ, который после ещë долгое время призрачно ощущался на коже, но излишнее внимание Ацуши предпочёл не уделять этому маленькому факту. Драконить Акутагаву – сомнительное удовольствие. Несмотря на гладкость ситуации, мания мафиози – сразиться с ним и, возможно, прикончить его, всё никак не покидала Акутагаву долгое время. Что ни встреча, случайная или запланированная, то настойчивое напоминание об его намерениях или отношении к «пришибленному тигру». Это со стороны уже начинало напоминать драматическую комедию или жалкий ситком. В главных ролях вечно злой и языкатый Акутагава и его личная груша для битья – Накаджима, нет, ручной тигр. Ацуши, может быть, и хотел ответить как-нибудь порезче, но то ли при виде недобрых глаз вся его решимость куда-то, махая ручкой, убегала, то ли заводить новый конфликт не было ни сил, ни нервов. Поэтому принимающей, а, скорее, игнорирующей стороной был Ацуши, из которого Дазай буквально вил верёвки. На самом деле, вил верёвки из них обоих, но ощущение, что огребает вдвойне только он, не покидало его светлую голову. Наверно, потому, что после всего выслушивать похвалу или наставления приходилось бедному Ацуши, но даже похвала не вызывала в нём тёплых чувств. Даже ободряющие поглаживания по голове не облегчали весь спектр негодования и запутанности мыслей. Проблема в том, что взгляд Акутагавы в такие моменты был чернее подола его плаща.       Это казалось немного несправедливым. Ладно, не немного, а слишком несправедливым. Каждый раз, когда забинтованная тонкая рука касалась его волос, чувство вины не покидало нутро. Особенно, когда Акутагава стоял в стороне и наблюдал за этим обменом любезностями. Ацуши помнит, как однажды Дазай сжал худое плечо Акутагавы и сказал то, что, кажется, мафиози никогда не надеялся услышать.

Ты стал сильнее.

      Бедный юноша даже упал в обморок от переизбытка эмоций. Только тогда Накаджима понял, как сильно Акутагава зависим от своего бывшего наставника. Ацуши видел, как столь очевидное боготворение, пусть и прикрытое пеленой ненависти и обиды, никак не трогало Дазая. Не покидала и уверенность, что мужчина всё прекрасно знал, но предпочёл делать вид, что его это ни капли не волнует. Ацуши грешным делом как-то ненавязчиво поинтересовался у Дазая, какие отношения у него с Акутагавой, ибо по собственным наблюдениям всё было крайне плачевно. Ответ не сказать, что поразил его, но заставил крупно вздрогнуть.       — Он пёс, который не может забыть своего старого хозяина. А я не люблю собак, к тому же таких навязчивых.       Дазай говорит без глубоких намёков. Он отпускает Акутагаву.       Ацуши старается понять, в какой-то момент почти понимает, но чувство неправильности никак не отстаёт. Осознаёт, видит своими глазами, что Дазай признаёт потенциал Акутагавы, но этого всё равно недостаточно, всё ещё не так, как должно было быть. А как тогда? Ацуши ловит себя, делает осечку и в немом ужасе осознаёт, что именно пытается сделать.       Он пытается понять Акутагаву.       И снова, опять ласковое поглаживание по голове, снова тяжёлый взгляд где-то сбоку, снова жгучее чувство вины.       Нет сил смотреть, как Акутагава медленно отворачивается и оставляет их. Хочется болезненно простонать, поскольку Ацуши устал чувствовать себя виноватым за это. Он не должен. Ни к чему не обязывает его знание таких мелочей. Но этот Пёс укусил его, заразил своим бешенством и сделал что-то страшное. Пальцы дёргаются, и под озадаченный взгляд Ацуши мягко убирает с головы тонкую руку наставника. Хочется вместе с ним, не ослабляя хватки, метнуться к уходящему Акутагаве и положить столь нужную, жизненно необходимую для мафиози руку на тёмную макушку. Чтобы хоть раз не чувствовать вину, чтобы хоть раз ощутить нечто большее, чем жалость и неприязнь. Но Ацуши лишь разжимает пальцы и, сухо извинившись, смотрит-смотрит на удаляющийся силуэт. А Дазай уже начинает что-то понимать, как всегда понимает всё слишком быстро, от этого становится ещё паршивее. Паршиво от того, что наставник, кажется, доволен тем, как всё разворачивается и даже не скрывает этого.       — Смотри, не утони в этом болоте, – Дазай никогда не говорит ничего просто так. Если он говорит, что хочет умереть – это значит, что он хочет умереть. Так и сейчас, бывший исполнитель видит нечто большее в этом водовороте из тошнотворной жалости, зависти и смирения.       Ацуши не хочет тонуть, поскольку уже тонет под взглядом бывшего надзирателя, который не перестаёт преследовать его сознание. Акутагава жесток, но он не похож на него. В бреду ему иногда видится, как сзади него стоит, прожигает взглядом Акутагава, в то время как перед ним, сложив руки за спиной, возвышается безликое чудовище в виде ненавистного директора приюта. Больное сознание подкидывает дрова в костёр, издевается над ним, потому что он никак не может объяснить то, что с ним творится; потому что отчётливо чувствует на своей подрагивающей спине холодную ладонь, которая твёрдо прижимается к нему. Просыпаться в холодном поту привычно, но до сих пор отвратительно. Особенно, если снится, как тебя молчаливо утешает тот, кто в реальности хочет убить.       Кёка всегда была проницательна, ей хватило одной лёгкой дрожи, чтобы понять, в каком бедствии сейчас находится Накаджима.       — Тебя слишком сильно беспокоит Акутагава?       Девичий голос не дрогнул ни на мгновение. Ацуши только и мог отнекиваться и говорить, что всё как обычно, ничего не меняется. Но, на самом деле, всё ужас как меняется.       Акутагава больше не говорит ему, как с нетерпением ждёт того, когда сможет показать свою силу, сможет превзойти его. Либо он, наконец, понял, что Ацуши хотел донести до него, либо окончательно смирился с тем, что смертью Тигра доказать ничего не получится. Смотреть в мутные глаза Акутагавы было всегда непросто. Огромное счастье, если мафиози смотрел на него только с безразличием. Но сейчас, глядя прямо в душу, Ацуши не видит ничего. Пустое дно, поросшее мхом и плесенью. Почему-то тот самый запах гнили, наконец, достигает его. Требуется несколько секунд, чтобы понять одну простую вещь. Теперь он смотрит не на Ацуши. Глядит сквозь него, прямо на Дазая, который стоит позади в нескольких метрах, и от осознания такого простого факта, что-то бьёт его ниже пояса, вышибая воздух. Кажется, впервые жалеет о том, что это был не Расёмон.       Пока есть Дазай, Ацуши будет пустым местом.       Беспокоит, что эта мысль волнует его больше, чем оно того требует. В конце концов, это намного лучше, чем маячить постоянной мишенью. Но ни мишенью, ни пустой оболочкой, ни средством для снятия стресса быть Ацуши никак не желал. И, уж тем более, инструментом для грязных игр наставника. Дазай опять видел больше, чем нужно, и поэтому, словно специально, улыбается и гладит его по голове с ещё большей нежностью. Опять. Опять он игрушка, чтобы позлить, растоптать, разбить в дребезги самолюбие бывшего ученика. Сколько же садистского удовольствия скрыто в этой мягкой улыбке, так тошно. Совершенно нет желания понимать это, поэтому разочарованно отдёргивает голову, направляясь прочь, куда угодно, только подальше от этой экзекуции. Он, честно, старается игнорировать довольное хмыканье Дазая и еле заметно вскинутые тонкие брови Акутагавы, который снова стоит в стороне и по-мазохистски наблюдает.

Акутагава не нравится ему, ведь тот не перестаёт с обожанием смотреть на Дазая.

      Ему не больно, ему до одури неприятно. Никогда не думал, что с Акутагавой будет настолько сложно. Да, он вдруг перестал ругаться с ним на каждом шагу, прекратил дырявить его, лишь изредка тыкал в бок Расёмоном, когда ему что-то не нравилось. Это несказанно радовало бы его, если бы не сводило с ума. Акутагава так нежданно сменил свою линию поведения, что это не могло не настораживать. Ему будто бы стало до лампочки, всё, что происходит. Акутагава всё такой же хмурый, немногословный и скудный на проявление чувств. Но Пёс больше не смотрит на Ацуши с той ненавистью, с которой когда-то завистливо и отчаянно кричал – «Почему именно ты?!». Накаджима до сих пор слышит эти истерические и озлобленные нотки в голосе. Да, Акутагава, почему именно я?       Ацуши отдаст руку на отсечение – хотя это бесполезно, всё равно отрастёт новая –, что Акутагаву вполне устраивает это чистой воды издевательство. Всё повторяется как в фильме «День сурка». Дазай всячески поощряет старания ученика, вложенные в то или иное задание, Акутагава стоит в стороне, ждёт непонятно чего, смотрит как верный, но преданный своим же хозяином пёс, а Ацуши старается не вгрызться в собственную руку, чтобы заглушить вой безысходности. Почему? Почему он должен быть чёртовым мостом между ними? Почему должен жить с этим чувством вины, ещё большим, чем раньше? Почему Дазай так жесток? Почему Акутагава так одержим? Почему Ацуши не наплевать?       Акутагава не видит его. Не видит в нём ничего, кроме звена, которое каждый раз приводит его к Дазаю. Во время нечастых миссий, которые требуют сотрудничества Агентства и Портовой Мафии, Накаджима видит, как в глазах Акутагавы мелькает нездоровый блеск. Он ждёт. Ждёт, когда снова сможет увидеть бывшего наставника, пусть издалека, принимая на себя новые пощёчины каждый раз, когда очередную улыбку или долгожданные слова Дазай дарит не ему. Ацуши не представляет, что творится в голове мафиози, но его жутко раздражает, что Акутагава, прикрывая его спину, всё ещё думает о нём как о единственном связующем тросе. Если не выполнит свою работу, если не оправдает ожиданий, если позволит всему провалиться, то не сможет смотреть в глаза своему бывшему наставнику. Если Акутагава навредит Ацуши, если убьёт его... даже тогда он будет думать лишь об одном.

«Что скажет Дазай-сан?».

      И это злит ещё больше. Злит до болезненных полос на теле, когда Ацуши в отчаянном порыве очередного осознания царапает собственную кожу предплечья. Кусает тыльную сторону ладони, почти отрывая небольшой клочок ткани, отчего Кёка в ужасе смотрит на него, когда без стука входит в комнату. Хочется нарочно навредить себе, хочется самому не оправдать ожидания Дазая, хочется спровоцировать Акутагаву на ожесточённую драку.       Это настолько безумно, что Ацуши бьёт себя по лицу с такой силой, что ни компрессы, ни таблетки не помогают остановить головную боль. Кёка не прекращает ошарашенно наблюдать за ним, пока сидит около футона и невесомо гладит по голове, периодически меняя холодную марлю. Ему почти тошно от прикосновений девочки, опять сознание вновь подкидывает эти отвратные сцены, где Дазай беззаботно ерошит его волосы под тяжёлый взгляд пасмурных глаз.       Акутагава давно просёк, что ему нужно делать и как себя вести. Дазай, очевидно, раскусил его замыслы как орех, поэтому и отыгрывается на крайнем. Да, Ацуши считал себя крайним в этой немой борьбе. Дазай делал больно играючи, поступал как добросовестный наставник, что казалось лишь со стороны. Это психологическое насилие. Потому что Дазай, чёрт возьми, знает, что Ацуши не может притворяться, не может не думать о нём в такие моменты. В моменты, когда Дазай нарочно нажимает на не затянувшиеся раны Акутагавы, когда мальчишка нутром чувствует, как тоска и лёд переполняют всё его естество. Ему не нужно смотреть, не нужно слышать, чтобы понять, в какой глубокой яме находится один из самых жестоких людей.

***

      — Почему ты не реагируешь, когда я тебя зову?!       Акутагава берёт юношу за шкирку и силком тянет вверх, заставляя встать на ноги. Накаджима смотрит немного притуплённо, в ушах звенит, а всё, что находится дальше его носа, идёт кругом. Понимает, что облажался. Да, неужели.       — Когда я говорю – уйди в сторону – значит нужно уйти в сторону! Или тебя как уличного кота нужно пинками отгонять?       Акутагава зол. Что ж, это не новость, такое случается часто. Ацуши осматривается, стараясь окончательно прийти в себя. Он пропустил удар. Но к чему столько криков?       — Я в порядке, не надо так кричать, – Ацуши легко убирает чужую руку со своего воротника и щупает затылок. Небольшая шишка, ничего страшного. Это не пуля в лоб, хотя и такое уже случалось.       — У тебя опять видения, или что?        — Или что, – немного резко, чем планировалось, но уже ничего не поделаешь. Если конфликту суждено состояться, то так уж и быть.       — Тц, прекращай показывать мне зубы, тебе меня не перекусить, – как-то беззлобно прозвучало из уст мафиози. Эй, это не та интонация, чёрт тебя дери.       Как жаль, что желание поругаться снова ускользнуло из разодранных рук. Он не может, как бы ни пытался – не может. Скорее, не хочет, ведь удовольствия никакого не будет. Всё станет только хуже. Перекусить Акутагаву нет ни сил, ни охоты, изредка хочется отрезвить небольшим укусом в плечо, чтобы в том проснулась совесть и последние капли стыда.       Дазая в этот раз нет рядом. Он был с ним на связи пару часов назад, после чего резко отключился. Куникида ждёт его в трёх кварталах от поля боя, если шумные улицы Йокогамы можно так назвать. Они уже месяц ловят эспера, который подкладывает бомбы под каждую машину и здание. Сначала все в агентстве думали, что это очередной террорист, но проблема в том, что бомбы были только прикрытием. Этот эспер взрывал всё, что только пожелает, одним щелчком пальцев. Всё стало намного серьёзнее и опаснее, из-за чего без сотрудничества не обошлось. Радовало то, что он, кажется, не может подрывать живые объекты, поскольку не раз заставлял вспыхивать огнём землю под ногами, заставляя буквально прыгать из стороны в сторону, чтобы не попасть на невидимую мину.       Видимо, в какой-то момент Ацуши не успел вовремя отскочить. Свидание с бетонной стеной было ему обеспечено тотчас. Состояние улиц было плачевное, и эсперу удалось сбежать. Опять. Акутагава не сводил с Ацуши недовольный взгляд, осматривая того с ног до головы. Хватит притворяться, твои глаза пусты, в них ни капли тревоги.       — Ты куда?       — В Агентство. Нужно доложить об очередном провале. Хотя, Дазай-сан уже знает, почти сразу вызвал скорую помощь для гражданских. А Куникида-сан и Рампо-сан разбираются с полицией. Думаю, тебе тоже пора.       — Ты прогоняешь меня, что ли? – Акутагава слегка изогнул куцую бровь. В глазах опять нет ничего, что могло быть адресовано Ацуши. Юноша остановился, потирая ушибленную шею, и медленно обернулся. Улыбнуться оказалось так сложно, внутри будто что-то надломилось. Но Ацуши смог выжать лёгкую ухмылку.       — Дазай–сан не придёт. Не утруждай себя.       Ошибка. Чёртова ошибка. Акутагава понимает с полуслова и воспринимает всё чересчур категорично. Настолько, что Расёмон хватает его за щиколотку и заставляет упасть, поднимая за собой пыль. Да, он нарвался. Хотел нарваться, потому что так надо, так правильно, намного лучше, чем то, что происходит сейчас. Он не хочет видеть ни Акутагаву, ни Дазая. Не хочет видеть как взгляд, полный мольбы и боготворения, встречается со взглядом, пропитанным подчинением и жестокими забавами. Они издеваются друг над другом. Каким боком сюда вписался Накаджима, понять выше его сил.       И снова. Не причиняет ему той боли, которую хотел бы причинить, нет, скорее, которую был в силах причинить. Старается не оставлять на нём следов, только земная грязь прилипла к лицу и одежде, но это уже естественные издержки. Ацуши как-то странно замечает, что Акутагава, скорее всего, перестал отрицать тот факт, что Накаджима – ученик Дазая. Вон, как бережёт, аж противно. Бережёт по-своему, не даёт излишне покалечиться, не срывается и не выпускает свои клыки, хотя на Ацуши всё заживает как на собаке, как бы иронично это ни звучало. Но Ацуши уверен, что Дазай узнает обо всём, если захочет, поэтому, в какой-то степени, понимает мотивы Акутагавы. Не нужна. Такая забота хуже гвоздей, что проходили сквозь его стопы.       Ацуши уходит, не сказав ничего в ответ. Акутагава молчит. Почти всегда молчит и не даёт ни малейшего шанса на шумные вздохи. Конечно, ведь всё должно быть идеально.       Чтобы Дазай гордился.

***

      Ацуши не жалеет себя. Но боль временами бывает столь невыносимой, что ощущается на физическом уровне. Даже нежные поглаживания Кёки по спине не помогают. Чувство вины за прерванный сон девочки потихоньку съедает его. Но та лишь коротко мотает головой и продолжает растирать круги на твёрдой спине.       Кошмары так реальны. Директор приюта снова выше скалы, страшнее грозовых туч. Лицо, которое Ацуши начинает забывать, чёрное пятно смотрит прямо в душу. Никогда не двигается, но безмолвно заставляет, приказывает сидеть на коленях и даже не думать о побеге. Сзади кто-то стоит, но уже не трогает его, не прижимает ладонь к холодной спине. Слышатся шаги, утихающие в тумане. Он ушёл. Как и раньше, больше во снах Ацуши никто не сможет его спасти.       Это не больно. Это холод прожигает в нём дыру как жидкий азот. Не острый взгляд, нет. Пустое дно, в отражении которого только тьма. А в этой тьме танцует лишь единственная фигура. Единственная фигура, которая навсегда останется желанной.       Кёка видит, как подрагивает Ацуши. Она очень умная девочка. Ацуши жалеет, что не может забыться в её осторожных объятиях. Она прижимает его голову к своему плечу, чуть-чуть приподнимаясь на коленях. И шепчет:       — Он когда-нибудь поймёт.       Парнишка не понял, в укор ли это было сказано или с надеждой в голосе, но его пробирает крупная дрожь. Что? Что он должен понять? Ацуши сам с трудом пытается поставить все пазлы на свои места. Как видно, у него не получается. Он знает, у кого получится. Но обращаться за помощью не хочет, пусть даже имеет право, всё равно не пойдёт.       Кёка тяжело вздыхает. Она не хочет обнадёживать. Но собственный опыт говорит, что всё возможно. Понять, что важно, никогда не поздно. На секунду она забывает, в какой ситуации они находятся и о ком говорят, за что чувствует небольшую вину, так как понимает, что сказанное звучит так эфемерно, как сказка. Но неунимающаяся дрожь подсказывает, что ей поверили лишь наполовину, за что она не может быть не благодарна, чувствуя постыдное облегчение.       Ацуши забывается в лихорадочном сне. Ему снится что-то тёплое и жаркое. Знойный день да и только. Даже во сне не хватает сил, чтобы заметить, как ему в спину кто-то злорадно смеётся.

***

      — Ацуши-кун, как у вас дела с Акутагавой?       Парень еле сдерживается, чтобы не дёрнуть рукой. Нужно дописать отчёт, если испортит всё, то непременно получит нагоняй от Куникиды вместе с Дазаем, ибо этот самый отчёт должен был заполнить Дазай ещё два часа назад. Поэтому желание оставаться целым и невредимым побеждает, заставляя аккуратно положить ручку на стол от греха подальше. Такой простой вопрос, а застал его врасплох. Ацуши крайне не хочет давать наставнику дополнительную пищу для размышления.       — Всё довольно неплохо. Уже намного лучше, чем раньше, – улыбаться легко, когда это искренне или когда того требует ситуация. Сейчас всё с точностью наоборот.       — Хм, это не может не радовать. А как сам Акутагава? – Дазай откинулся на спинку стула, потягиваясь и легонько зевая.       — Мм? Вы хотите знать что-то конкретное?– Ацуши старается смотреть прямо в глаза, не отводя взгляд и не слишком усердствуя с наигранной улыбкой. Одна оплошность, и неприятности могут вывалиться в один заход.       — Нет, просто интересно, как поживает мой бывший ученик, – Дазай словно специально изменил интонацию на последних двух словах. Ацуши уверен, что так и было задумано. Эта беседа не о чём началась не с проста. Дазай опять задумал что-то нехорошее.       — Может, Вы попробуете у него спросить? Он не очень разговорчивый, сами же знаете, – стараясь звучать как можно безразличнее, юноша подцепил пальцами ручку и прервал зрительный контакт. Всё-таки, не смог. Ему ещё многому нужно научиться. Рука снова поплыла по листку бумаги, который был наполовину исписан. За ней лежало ещё штук пять. Вот гадство.       — Нет надобности, с тобой он в полном порядке.       Бедный график Куникиды. Ацуши, всё-таки, испортил отчёт. Да ещё так искусно, что Рампо позавидует. Рука дёрнулась так сильно, что проделала дырку в листе и провела ручкой чуть дальше, оставляя синюю полосу на бумаге, что лежала снизу. Он сегодня просидит допоздна в Агентстве. Бедная Кёка, опять придётся делать всё в одиночку.       Дазай вьёт из него понемногу удавку, с которой потом будет ходить и хвастаться перед всеми. Дазай не был плохим человеком в его видении, но Ацуши уже давно понял, что он не так прост, как кажется на первый взгляд. Ведь нарочно заговорил с ним об Акутагаве. Он видит, что происходит, и пытается подтолкнуть в нужное для него русло, самое выгодное и приоритетное. Так жестоко и безжалостно. Зачем Вы так, Дазай-сан?       Ацуши медленно поднимает голову и видит, что на лице наставника всё также пляшет беззаботная улыбка, а глаза блещут любопытством. Это ловушка. Дазай даже не прокомментировал неаккуратность парнишки в обращении с документами. Как же так? Каковы его намерения? О чём он думает? Стоит ли это всего, что с ними происходит?       — Дазай-сан, что Вы делаете? – Ацуши крепко сжал ручку, отчего та жалобно захрустела. Игнорируя возможную поломку, пальцы сжали её только сильнее. В глазах Дазая ещё нет дьяволят, но скоро они непременно появятся. Ацуши уверен, иначе быть не может.       — М? В каком смысле? Как видишь, сижу и ничего не делаю, – а он, хитрец, возьми, да отвернись к окну, прокрутившись на стуле. Мальчик опешил от подобного фокуса, сглотнув густой ком, который успел образоваться за столь короткое время. Это очевидно, что Вы ничем не заняты. Правда глубже, так глубоко, что страшно сунуть руку. Как бы Ацуши ни желал поскорее вскрыть карты, он не готов, кажется, никогда не будет. Будет в очереди среди первых только вскрыться, если эта пытка будет продолжаться ещё дольше.       — Вы... Ну... Почему Вы поощряете то, что Акутагава делает с собой? – нерешительно начал Ацуши, собирая испорченные листы и скидывая их в мусорное ведро, что стояло рядом со столом. Так непривычно было начинать копаться в этой луже грязи, особенно, с Дазаем. А ведь он обещал себе, что не будет советоваться с ним. Ещё одно обещание успешно нарушено. Говорил же, что больше никогда не будет зарекаться.       — А что он делает? Он, вроде как, самостоятельный мальчик, уже взрослый и может позаботиться о себе, – Дазай пожал плечами, попутно почёсывая затылок, строя из себя простачка в неведении. Ацуши, конечно, наивный малый, но не настолько.       — Но Вы же его наставник... Бывший, но всё же.. Это так...       — Он сам избрал этот путь. Я не заставлял его делать из меня постамент, – его тон быстро сменился на более холодный. Тон, который был припрятан для общения с недругами, а не с теми, кто был ему смешон и скучен. На секунду Ацуши засомневался, что лезвие наставника никогда не будет направлено в его сторону. Но отступать катастрофически поздно, как бы неприятно ни было отмечать, что, возможно, залез туда, куда не стоило. Если бы только это не касалось его, если бы только он не знал ничего, только бы..       — Но Вы.. Он восхищается Вами. Ищет Вашего одобрения. Что такое произошло, если он так реагирует на Вас? – голос еле заметно дрогнул, что напугало не меньше слов, которые наконец покинули уста. Ацуши почувствовал дикую тоску, что легла на сердце. Так холодно и зябко... Неужели это то, что ощущает мафиози, когда ждёт того самого одобрения, похвалы.. нет. Признания.       — Я всего лишь подобрал голодного запуганного щенка с улицы. Я уже говорил, что не люблю собак.       — Тогда зачем? – сейчас было не до глубоких раздумий. Лишь спустя секунду юноша понял, что, возможно, совершил ошибку. Но, действительно, зачем? Это как наркотик. Дазай привил Акутагаве нездоровую зависимость. Он уже давно не видит ничего, кроме желаемого, ничего, кроме жестокого мира, в котором правит его вечная погибель.       — Зачем что? Зачем я помог ему? Я видел в нём потенциал. Но везде бывают осечки, – нельзя. Ацуши не знает, почему, но нельзя так говорить. Никому нельзя так говорить про людей. Акутагава – не сахар, но и никак не осечка. Он же... хочет быть сильным, совсем как...       — Меня Вы тоже подобрали, но до такого не дошло, – Ацуши довольно резко протараторил эти слова, не скрывая негодования в голосе. От волнения подрагивали пальцы. Всё ещё не может понять Дазая.       — А ты уверен, что Вы настолько похожи?       Дазай оборачивается к нему полубоком и смотрит так пронзительно, что выбивает дух. Похожи? Ацуши вспоминает, как Фрэнсис безрассудно подметил, что он и Акутагава похожи. Данная заметка была сразу же воспринята в штыки, как тряпка для быка. Иметь что-либо общее друг с другом категорически не хотелось. Но сейчас... Ацуши воспринимает это вполне спокойно. Хотя, чего кривить душой, различий было на тонну больше. Начиная от отношения к миру и взглядов, заканчивая стилем одежды. Это что-то запредельное. Внутри всё зазвенело, так как Ацуши чуточку трезвеет разумом и, наконец, окончательно понимает. Они такие разные. Но такие полные, когда вместе. Законченные, живые, сложные и до безобразия сломленные.       Специально или нет, но Дазай взрастил в Акутагаве это неземное чувство, что вырвать с корнем казалось просто невозможным. Как? Как донести до него, что есть только Акутагава, а не верный пёс Дазая. Что у Дазая больше нет власти над ним, что больше нет нужды идти туда, куда поманит бывший наставник. Ацуши до сих пор поражает тот факт, что его это так глубоко беспокоит. Как так получилось? Будто Акутагава, за неумением правильно чувствовать, испытывать эмоциональную боль, перекинул этот лишний ненужный груз на плечи дикого тигра. Этот взгляд, пустой и мрачный, в котором не видно ничего, только болотную муть, выцвел, лишился последних красок. Юноша так хочет увидеть в поблекших глазах своё отражение, чтобы убедиться, что всё ещё принадлежит самому себе, а не слился воедино с чем-то страшным и одержимым. Белый тигр не хочет видеть чёрное стекло, как в давних кошмарах.       Он хочет видеть себя в глазах Акутагавы.       — Нет...       — Тогда зачем сравнивать? – Дазай полностью развернулся лицом к мальчику и ободряющие улыбнулся, от того холодного тона не осталось и следа. С губ снова слетали сладкие речи и воздушные интонации, присущие ребёнку.       Ацуши молчит, не зная, что ещё можно добавить. Что ещё может сказать? Это поражение, не по силам ему тягаться с Дазаем. Может попытаться высказать, как ему неуютно от этих манипуляций, которые разворачиваются спектаклем прямо у всех на глазах. Мог бы и попросить прекратить издеваться над ним и его напарником. Мог бы даже взмолиться сделать хоть что-нибудь с больным и болезненным вожделением в глазах. Если первые два пункта были под силу умелому детективу, то последняя просьба могла сразу же лететь в бездну. Это просто невозможно.       — Он прекрасно понимает, на что идёт. Я лишь даю ему понять, что прошлое должно оставаться в прошлом. Прошлое должно оставаться в прошлом. Прошлое на то и прошлое, чтобы оно оставалось позади. Боль прошлого больше не с тобой.       Дальше будет только хуже. Это сумасшествие. Как только позволил втянуть себя в такое болото? Они сговорились, никак иначе.       — Но он же... не поймёт, что больше не нуждается в Вас, – это прозвучало так жалобно и болезненно, что, кажется, Дазай уже всё понял, даже то, что ещё не понял сам Ацуши. Ему не впервой так сильно тормозить, но в голове только каша и больше ничего. Ни светлых, ни мрачных мыслей – пустота, точно такая же, как и в его глазах.       Только пусты они лишь тогда, когда смотрят на Ацуши.       — Я знаю, поэтому стоит ему помочь сменить цель. Ему нужно что-то более.. светлое, – Дазай поднялся со своего места и, проходя мимо Ацуши, небрежно потрепал его по голове, специально сильнее лохматя мягкие волосы. Подмигнув на прощание, негодяй вышел из офиса.       Как я могу ему помочь, если он даже не видит меня?

***

      Дазай не стал бы тратить своё время ни на Акутагаву, ни на Накаджиму если бы не был уверен, что они смогут стать заменой такого великого и нашумевшего дуэта как Двойной Чёрный. Но в голове так и не укладывается, что можно сравнивать себя с чем-то подобным, будто это невообразимо.       Полное доверие. Готовность отдать в чужие руки собственную жизнь.       Ацуши не чувствует, что может пойти на такое, но перечить и негодовать не приходится, когда в ваших руках буквально всё. И если вспоминать, как однажды Акутагава без лишних слов отдал своё живое пальто, уже становится не так тревожно за то, что может произойти дальше. Но даже так...       Было ли это их искреннее желание? Конечно, нет.       Безвыходное положение, стечение обстоятельств, вынужденность сотрудничать, так как вдвоём вы сильны, потому что это эффективно, потому что Ацуши может спасти, потому что Акутагава следует наставлениям и указаниям Дазая, ведь нельзя допустить, чтобы планы наставника провалились.       Раздражает.       — Дазай-сана нет.       Акутагава останавливается, глядя вдаль скучающим взором. Не оборачивается, не смотрит косо из-за плеча. Ждёт чего-то, что может окупить его внимание. Ацуши смотрит прямо в спину, жжёт глазами, пытается найти в черноте глухие отголоски души. Тоже молчит, ни звука, тоже ждёт что-то достаточно важное. Но слова – не шустрая птичка, которую с трудом, но можно заманить в тугие сети. Сказал – будь добр, плати за неумение держать язык за зубами.       — Хочешь что-то сказать, говори конкретнее, – голос мафиози не дрогнул, а насчёт своего дрожашего – Ацуши был, ой, как не уверен.       — Есть только ты, – парнишка тяжело сглатывает и дышит глубже. Точнее, старается. Это так сложно порой. — От того, что ты поступишь иначе, мир не лопнет. Даже если в тебе разочаруется он.       Слышно, как Акутагава еле заметно хмыкает. Неудивительно, что подобные слова могли только рассмешить неприступного юношу. Накаджима ожидал такой исход, когда из его рта вырвались такие смелые слова.       — Тигр, ты говоришь так, будто хоть что-то понимаешь. Лучше не лезь, а то вдруг не посчастливится оказаться брошенным в реку, – Акутагава уже было собирается сделать шаг, оставляя Тигра разбираться с последствиями их очередной миссии, но не может двинуться с места, как слышит вопль, будто не человечий, а самый, что ни на есть звериный.       — А ты что?! Возомнил из себя всезнающего, раздаёшь советы, как мне себя вести и уходишь с гордо поднятой головой! Не ты ли мне говорил, что боль прошлого больше не со мной? А откуда ты знаешь, что она не со мной? Что ТЫ понимаешь?!       Ацуши дышит тяжело. Понимает, что был слишком резок, что драка может стать единственным логичным исходом, нет, скорее, последствием. Но не жалеет, впервые почти не хочет вернуть слова обратно. Дазай, Акутагава, Кёка, с ними всегда нелегко, но это нельзя назвать карой небесной. Выплеснуть всё негодование, чувство ненужной вины, ощущение пустоты и страха из ночных кошмаров наяву. Просто мальчишка, который выпускает когти, когда хочет выжить. Всё ещё мальчишка, напуганный грузом ответственности, вынужденный тонуть в чужой чёрной луже. Это же так просто. Просто не лезть, просто уйти. Не может. Как уйти, когда всё мечется в тысяче огоньках вокруг, когда через тебя проходит ток, когда ты – проводник в царство безумия.       Это не больно.       Это адски невыносимо.       — Я не могу до конца понять, что на самом деле творится между вами... Но я не хочу больше быть виноватым в этом немом конфликте, – Ацуши расслабляет плечи и, прикрыв веки, глубоко вдыхает колючий воздух, в котором до сих пор летает дорожная пыль недавней бойни.       Акутагава все ещё не смотрит. Не считает нужным. От него веет какой-то ленивой злобой, которая сдерживается только благодаря внутренним силам Рюноске. Можно было даже уйти, не проронив больше ни слова, ничего не изменилось бы. Акутагава всё-таки соизволил обернуться и встать полу боком, чтобы хоть как-то одарить Ацуши негодованием. Дать спустить с рук подобное поведение этому мальчишке? Да не в жизни.       — Будь добр, ответь мне на один вопрос. Я вроде не припоминаю, когда разрешал лезть ко мне в тарелку. Раз уж ты такой разговорчивый и красноречивый в последнее время, то потрудись объяснить, – Акутагава как-то слишком резко двинулся и грозно зашагал к напарнику. Может, Ацуши показалось, но впервые за долгое время перед глазами мелькал образ цепного пса, голодного и озлобленного до чёртиков.       — Хочешь поиграть в друзей? Или снова не терпится выставить себя благодетелем? – Акутагава схватил за воротник и сильно дёрнул на себя, отчего Ацуши споткнулся и чуть не упал, если бы не жёсткая хватка.       Так близко, – промелькнула странная мысль, которая была крайне неуместной, преимущественно в нынешней ситуации. Накаджима прикусил щёку, ругая себя за бредовые раздумья.       Ацуши невольно подметил, что у его разозлённого напарника очень тонкие редкие ресницы. Зрачки заметно подрагивают, но на лице не дрогнул ни один мускул. Это лицо так холодно и безразлично, оно так напоминает кошмары, оно так напоминает его, что ноги подкашиваются из-за бессилия.       Сказать правду. Нужно рассказать.       Только он не может. Не думает, что сможет достучаться или найти понимание. Не уверен, что у самого получится понять. Ацуши мог бы постараться, но будут ли стараться ради него? Наверное, ответ очевиден.       Почему им нужно пытаться? Потому что так сказал Дазай?       Губы дрогнули от гадкого чувства, что разливается по грудной клетке. Но Ацуши не думает, что порыв исправить хоть что-то вызван наставлениями Дазая.       Ацуши не знает, хочет ли Акутагава освободиться, но сам жаждет засыпать спокойно. И если его ключ – это брошенное неприкаянное чудовище, он может приложить усилия. Потому что в голове звенит голос, который напоминает, что Ацуши – тоже монстр. Потому что он был рядом, когда безликий силуэт прожигал в теле дыры.       Вдох. Выдох.       — Я устал, Акутагава. Ты меня не слышишь, – сжав крепко тонкое запястье, Ацуши смахнул чужую руку.       — Я и не послушаю, – тон мафиози стал как будто спокойнее и сдержаннее, но осознать это было немного выше их возможностей.       — Конечно, – Накаджима вымученно улыбнулся лишь уголками губ, всматриваясь в пустое пространство чуть выше плеча вроде-как-напарника.       Ты никогда не слушаешь меня.       Так было всегда. Ведь невозможно внимать словам какого-то отпрыска, что свалился как снег на голову и только путает все карты. Дрожь по телу от подобных мыслей не сходит подолгу. Смотреть вглубь серой выцветшей фотопленки вызывает тошноту и ничего больше. Даже не тревогу или чувство несправедливости. Это непросто, но Ацуши не может всё закончить, поскольку такой поступок будет слишком эгоистичным и безответственным. Гадство.       В мыслях промелькнуло маленькое, но значительное – пора идти. Ацуши так и сделал бы, если не жёсткий хват на плече, который буквально выдернул его из потока едких раздумий. В голове сумбур, но он точно помнит, как собирался уйти, даже успел отвернуться, но, увы, что-то пошло не так. Опять. Накаджима замер, чересчур внимательно рассматривая, как бледная рука, скрытая аристократично волнистым рукавом, сжимает его плечо. Стоять полубоком к источнику своих смятений и тупо пялиться на чужую конечность – странное зрелище, жалко комичное. Но что-то подсказывает им обоим – неловко не только из-за позы.       — Я никогда не послушаю, – слишком медленно и красиво это прозвучало, из-за чего у Ацуши глаза чуть не провернулись вокруг своей оси. Лёгкое раздражение начало бурлить, как котёл с водой на слабом огне.       Да ты мистер оригинальность.       — Но.. Я могу выслушать, если тебе есть, что сказать, – Акутагава слишком серьёзен, это настораживает и совсем немного пугает. Через мгновение он закашлялся и, наконец, выпустив из хватки плечо, прочистил горло, скрывая за приступом кашля нотки неловкости и чего-то тревожного. — Я имею в виду, из деловых соображений.       — Чего? – Ацуши глупо захлопал глазами, пилил взглядом как сова, заставляя собеседника пожалеть о сказанном. Вырвалось как-то неосознанно, но это не облегчало внутреннее состояние Акутагавы.       — Забудь, до нескорых встреч, – скрывая в чёрном воротнике смятение и странную палитру чувств, мафиози слишком сильно притянул ткань пальто к щеке, из-за чего краем уха можно было услышать недовольное рычание Расёмона. Акутагава зло шикнул на свое странное подобие питомца и немного ускорил шаг.       — Подожди, Акутагава! Можно задать немного личный вопрос? – Ацуши не знает, с какого перепуга решил, что ему позволят такую фамильярность, но едва заметные колебания на вечно сером лице придали немного уверенности и, наверное, безрассудства. Он еле дышит, страшась, что голос нечаянно дрогнет. Акутагава не обернулся, но послушно остановился. Напряжение, царившее в воздухе, говорило о нежелании продолжать разговор.       — Попробуй, если хватит духу.       Накаджима на пару секунд застыл, не веря своим ушам. Добиться хотя бы такого ответа – великое продвижение в их, мягко говоря, натянутых взаимоотношениях. Ацуши мысленно скрестил пальцы, молясь на как можно более благоприятный исход. Либо пан, либо пропал, другого не дано.       — Почему ты так жаждешь получить одобрение от Дазай - сана?       «Задавая бестактные вопросы, будьте готовы получить жестокий ответ». Ацуши как-то прочитал это в одной из книжек Куникиды о философии и этике. Ожидание и реальность никогда не были друзьями, поэтому они такие разные. Но, чаще всего, в конечном итоге и то, и то становится ненавистным. Возможно, Ацуши подсознательно уже был готов к такому ответу, просто откладывал его на самую дальнюю полку. В ушах звенит, а перед глазами раскрывается пропасть, проклятая Богами. Это катастрофа.       — Потому что это единственное, что даёт мне смысл жизни.

***

      — Дазай-сан, Вы мне солгали!        Ацуши чуть не вышиб дверь с петель. Благо Куникиды не было на месте, а иначе бы от выговора ему не удалось скрыться. Повезло, что Дазай был один в Агентстве, как удачно сошлись звёзды. Дазай недоумённо взглянул на немного запыхавшегося воспитанника. Всё такой же непринуждённый и невинный вид, словно ничего не понимает. Но Ацуши уверен, что он обо всём уже догадывается.       Сразу же как Акутагава огорошил его своим ответом и скрылся в ближайшем переулке, у Ацуши в голове что-то щёлкнуло. Из воспоминаний вылез недавний разговор с наставником. Одна маленькая ниточка, за которую он успел зацепиться.       — Вы сказали, что Акутагава сам ищет одобрения, что это не Вы заставили его видеть в Вас что-то недосягаемое. Но на деле Вы..       — Что произойдёт с ним, если я признаю его силу? – взгляд Дазая вновь потерял былую игривость и беспечность. Голос мягкий и тёплый, но ни капли не успокаивает.       — Потерянный ребёнок, желающий стать сильнее. Ребёнок, что не видит смысла в жизни, не может стараться ради себя. Что случится с этим ребёнком, Ацуши?       Ацуши молчит, не сводя глаз с лица наставника. Поток вопросов заставил заткнуться и понять суть слов. Ребёнок без смысла жизни? Это слишком похоже на прошлое. Это не самая приятная часть биографии каждого, кто столкнулся с пустотой бытия. Ацуши помнит бессонные ночи, глаза, полные слёз, страх умереть, страх остаться живым и продолжать просыпаться, чтобы вновь окунуться в агонию.Страх оказаться бесполезным. Может, найти смысл жизни в том, чтобы быть полезным и жертвовать ради других – не самый лучший вариант, который можно было выбрать. Но придумать что-то лучше, найти что-то более здоровое покалеченному уму сложно. Поэтому приходится довольствоваться хотя бы этим. А если... посмотреть со стороны Акутагавы, то....       — Этот ребёнок обречён, – тихо выдохнул Ацуши. Маленькое осознание кольнуло куда-то глубоко.       — Если я признаю его, как достойного ученика, то он потеряет смысл своего существования.       — Но почему именно это, почему не что-то другое?       — Ты так говоришь, будто у меня было много вариантов, – Дазай усмехнулся. — Я был Исполнителем Портовой Мафии. Он – сиротой, который мог быть полезен. Взамен на его силу и верность, я дал ему смысл жизни. Может, не самый лучший, но я выполнил своё обещание.       — Дазай-сан, но...       — Он был не против. Поэтому нужды брать ответственность за это не вижу, если это то, в чëм ты собирался меня упрекнуть, – Дазай коротко пожал плечами, внимательно наблюдая, как замешательство на юношеской лице расцветает подобно озёрной лилии.       Ацуши опешил, одновременно пристыженный и растерянный. И это всё? Он почувствовал жуткий запах гнили. Лишь бы не задохнуться, лишь бы не пытаться расковырять. Дазай непреклонен в своих решениях, даже улыбка стала чуть менее беззаботной. Очередная ложь, или игра на оборванных чувствах, кто знает. Кристально ясно только одно: этому порочному кругу не посчастливилось разорваться раньше. Ни Дазай, ни Акутагава не были прародителями, они продолжают платить сполна, попутно раздавая новые, не менее тяжкие долги. Больно впиваясь пальцами в своё левое предплечье, скрытое плотной тканью, Ацуши скривил губы в уставшей улыбке.       — И Вам ни капли не жаль его?       Дазай прикрыл глаза, вздыхая чуть глубже, чем он планировал. Какой неугомонный мальчишка. Дазай протянул руку к Ацуши, подзывая его подойти ближе. Юноша шумно сглотнул, но ослушаться и не думал. Рука всё ещё была вытянута, будто ждала, что в неё посыпятся монеты.       — Ну же, дай руку, не бойся, – Дазай терпеливо ждал, пока Ацуши неуклюже не вложил ладонь в чужую. Мужчина тихо хмыкнул, чувствуя лёгкую дрожь, и некрепко сжал юношескую ладонь.       — Ты помнишь, что я сделал, когда ты почти впал в истерику? – Ацуши запомнил это, кажется, навсегда. Та пощёчина довольно долго призрачно оседала на коже. Тогда он был на грани и чуть ли не погряз в панике.       Ацуши кивнул, хмуря брови как будто в обиде.       — Хорошо, а ты помнишь, что я тогда сказал? – Дазай вдруг сильнее сжал чужую ладонь, наклоняя голову вбок. Он как обычно улыбался, только в глазах не было и доли той улыбки. «Будешь продолжать жалеть себя, и жизнь твоя станет бесконечным кошмаром.»       Жалость. Наверно, это одно из самых жалких чувств. Нетрудно было понять, что Дазай не терпел подобные аномалии, что уже говорить об Акутагаве, учитывая, кем был его наставник. Где находится эта невидимая грань между жалостью и сочувствием? Ацуши, как бы ни пытался, не мог полностью избавиться от этого «бесконечного кошмара». Как найти выход, как помочь самому себе? Вокруг столько любящих друзей, но гниющее изнутри яблоко никак не доедят черви сомнений, навязчивых мыслей. Они шуршат-шуршат-шуршат. А насколько огромны черви Акутагавы? Ох, там нечто пострашнее букашек. Что бы ни говорил беспощадный убийца, но боль прошлого всё ещё рядом, они оба не могут отпустить его.       Что делал с ним Дазай? Как именно учил его, что говорил, когда он ошибался или, наоборот, выполнял всё идеально? Если жизнь в мафии настолько меняет людей, то почему тот же бывший напарник Дазая или девушка по имени Хигучи не выглядят так, словно не видят в этом мире ничего стоящего. Ацуши мог бы понять, потому что только дети, лелеющие надежду до последнего, не видят, что жестокость нерушимыми цепями прикована к реальности. Но Акутагава...

Так мрачно смотреть в его глаза.

      Не жаль. Ни Дазай, ни Акутагава ни о чём не жалеют, никого не жалеют. И себя тоже не жалеют. На мгновение в голове сверкнула мысль, что если бы милая Кёка не смогла разорвать ядовитые цепи, то и её ждала бы столь губительная участь.       — Предполагаю, что ты получил ответ на свой вопрос? – Дазай выпустил из руки похолодевшую ладонь Ацуши и напоследок подбадривающе подмигнул. Ацуши смотрел сквозь наставника, пытаясь просто понять, что с ними не так. Это было столь необходимо? Убивать последнюю человечность, закапывать живьём последние вздохи рассудка. Да. Поскольку не знали, что можно иначе, не знали, что может быть по-другому, а по-другому просто нельзя было.       — Ацуши-кун, ты проникся тёплыми чувствами к Акутагаве? – этот тон. Накаджима узнает эти нотки. Дазай всегда искусно пользовался своим голосом, управлял им как виртуоз. Таким тоном мужчина задаёт вопросы, на которые уже знает ответ. Будь то правда или ложь, даже рыпаться не стоило, когда вскрытие уже началось, как любила выражаться Йосано.       Ацуши ещё пару мгновений смотрел на бесновато пляшущие блики в карих глазах, пока не почувствовал, как жар приливает к щекам. Дыхание немного сбилось с привычного ритма, а кончики пальцев покалывали. Сначала ему показалось, что Дазай оговорился, как угодно, хоть целым предложением, да, целыми фразами. Но почему это так неловко?!       — Я... Ну, я- Что Вы такое говорите! Ни в коем случае, я просто... – выглядеть спокойно получалось из рук вон плохо. Но беспокоила далеко не способность контролировать эмоции, а то, что эти попытки откреститься всё больше походили на жалкие оправдания. Оправдываться незачем, так? Ведь так?!       Неудовлетворённый подобным ответом, Дазай изогнул бровь, всем своим видом показывая, что такие мяукающие звуки никак не прокатят, если тот хотя бы попытается разуверить его. Что навряд ли, потому что это больше похоже на желание посмотреть шоу, чем на допрос. Конечно, Ацуши может просто сбежать, зарыться в бумаги или спрятаться за Кёкой или Рампо, которых, увы, сейчас не было в офисе. Можно услышать лишь недовольное пыхтение Куникиды и хихиканье Наоми, которая издевается над братом. Всё же они не одни здесь. Какие жалкие методы капитуляции.       — Что это за взгляд, Дазай-сан? Я просто хочу снизить градус напряжения между нами, и всё.       — Ах, какая прелесть! Не хочу тебя расстраивать, мой дорогой, но это называется эмпатия, – Ацуши предпочёл бы не видеть, что творится на бледном лице старшего.       «Ничего хорошего для меня», – как-то слишком печально проскользнуло в мыслях.       — Это плохо? – кривое сомнение в голосе не скрылось от острого слуха.       — Я не уверен, но для тебя это вполне естественно, разве нет?       — Он раздражает меня.       — Мальчик мой, ты иногда такой недальновидный, – мелодичность голоса и нежная колкость слов слишком хорошо сочетались в момент неловкой слабости, из-за чего Ацуши не в силах сдержать хоть и показной, но обиды.       — Дазай-сан!

***

      Куникида всё же остался непреклонен в своих намерениях устроить Ацуши головомойку за неаккуратные и несвязные отчёты, а подначивания Дазая о пике юношества совершенно не делали ситуацию лучше.       — Ты думаешь, что меня устроят твои каракули между строчек и на уголках листа, который, на минуточку, предназначен только для букв, но никак не для детских рисунков! – Куникида, мягко говоря, очень эмоционально выражал своё негодование по поводу инфантильного всплеска Ацуши, тыча чуть ли не в нос недавние отчёты юноши по поводу совместных заданий с не самым добросовестным гражданином Йокогамы.       — Мне очень жаль, я всё переделаю, – Ацуши понурил голову так, что выглядел точь-в-точь как провинившийся школьник, который случайно пролил воду на учительский стол или разбил окно в классе. Ещё немного, и он был готов провалиться сквозь землю со стыда и биться челом об пол, вымаливая прощение за такое ребячество.       — Да брось, Куникида, писать эти отчёты порой настолько скучно, что волей-неволей руки сами тянутся скрасить свой досуг, – не отрываясь от чтения своей затёртой книжонки, Дазай решил прийти на помощь бедолаге. Но будто позабыл, что, когда дело касается работы, то смягчить Куникиду может только если директор. Особенно, когда о работе говорит один из лентяев.       — Дазай, ты вообще последний, кто имеет право хоть как-то комментировать это, не находишь? Твои отчёты – просто катастрофа! – Куникида теперь сосредоточил своё внимание на всеми провозглашённом лентяе, будто забывая, что пару минут назад грозился запихнуть изрисованный лист Ацуши чуть ли не в рот, за что парнишка был мысленно благодарен, потому что хуже гнева Куникиды только холодное негодование Йосано. От упоминания этой бесстрашной женщины дрожь моментально прошлась по телу.       — Но я их почти не пишу, почему сразу катастрофа-то? – шатен состроил чистой воды удивление, если бы Ацуши не знал Дазая, то поверил. Тому, как он в неверии хлопал глазами, можно только позавидовать.       — Вот именно! Я уже не помню, как выглядит твой почерк. Такими темпами ты сам забудешь, как писать, – Куникида чуть не подавился воздухом от столь вопиющей наглости. Небольшая стопка бумаг в его руке жалобно затрещала. Ацуши испугался, что пострадает не только бредовая писанина, но и другие, вполне себе важные бумаги.       — Куникида-сан, не злитесь, прошу, я сейчас же всё перепишу. Больше такого не повторится, обещаю! – Ацуши сложил ладони в молитвенном жесте и надеялся, что Куникида сжалится над ним и просто даст чуть больше времени на исправление ошибок.       Доппо смерил Ацуши уставшим взглядом. Тяжёлый вздох никак не обнадёживал. Глухой шлепок бумаг о стол заставил несколько содрогнуться в ожидании чего-то похуже, но Куникида, как назло, слишком долго молчал.       — Пацан, в твоих же интересах, чтобы всё было именно так, – мужчина сжал переносицу указательным и большим пальцами. Накаджима мысленно выдохнул и пообещал, что если ещё раз в его голову будут лезть ненужные мысли, он сам себе даст пощёчину. Или попросит Дазая, ему будет не впервой.       Ацуши уже было хотел потянуться за своей стопкой, но чужая рука опередила его и сдвинула бумаги на другой угол стола. Юноша в недоумении взглянул в бесстрастное лицо Куникиды.       — Займёшься этим завтра, а сейчас иди домой, отоспись, – всё-таки Доппо заботливый и понимающий, несмотря на строгость и излишнюю педантичность. Такие моменты особенно согревали изнутри, поэтому Ацуши не всегда мог сдержать излишнюю радость.       — Спасибо, Куникида-сан!       — Да-да. Эй! Дазай, ты-то куда пошёл? Я не тебя отпустил! – Доппо уже хотел было проведать Йосано, а точнее, выпросить у неë успокоительное, но стремительно засуетившийся Дазай помешал его планам. Снова.       — Тише, Куникида-кун. Я просто хочу проводить Ацуши-куна, а то смотри, как он измотан, ещё и не дойдёт, а потом ищи свищи, – Дазай зашёл за спину Ацуши и схватил за плечи, направляя прямо к выходу. Звуки недоумения, что вырывались изо рта парня, тонули на фоне зарождающегося спора.       — Благих намерений в твоих словах столько же, сколько полезной еды в столе Эдогавы, – Куникида сложил руки на груди, хмурясь так сильно, что между бровями образовалась складка. Взгляд просто кричал «только попробуй». Но Дазай, как показывает практика, не любитель спокойной жизни. Он любитель поиграть на рвущихся нервах напарника.       — Я вернусь, но не обещаю, что сразу же! – вытолкнув Ацуши за порог чуть резче, чем планировалось, Дазай поспешил закрыть дверь, чтобы ненароком не получить по головушке бедовой тесаком. Йосано может любезно и совершенно безвозмездно протянуть руку помощи.       — Ты! Дазай! – последнее, что доходит до их ушей прежде, чем они успели скрыться за дверью.       Ацуши вдыхает полной грудью воздух, пропахший выхлопами и гремучей смесью чего-то ещё. Это немного отрезвляет и отгоняет лёгкую усталость с плеч. Дазай уже успел обогнать его, так и не сказав ни слова за прошедшие несколько минут их небольшой прогулки. Не выдержав то ли нагнетающей атмосферы, то ли съедающих сомнений ввиду слишком участливого наставника, парнишка решился первым нарушить молчание.       —Дазай-сан, что Вы опять задумали? – мужчина даже и не собирался сбавлять шаг или оглянуться на Ацуши. Но почему-то уверенность в том, что на его лице плясала ехидненькая улыбка, была стопроцентной. Ничего никогда не делается просто так, безо всякой на то причины. Особенно, если это Дазай.       — Мне очень интересно, что такого с тобой сделал Акутагава, что ты начал плавать где-то далеко от реальности, – перейдя сразу к делу, Ацуши лишний раз убедился в не совсем искренних намерениях Дазая. Даже не было никакой игры в заблуждения и завязки к предстоящему представлению.       — Ничего он такого не делал, – Накаджима надеялся, что его заминка была проигнорирована. Сохранить равнодушный тон оказалось сложнее, чем есть на самом деле, так как ответ грозился быть более эмоциональным.       — Не верю, вот ни капли. Одно только упоминание о нём заставляет тебя хоть немного, но нервничать, – Дазай повернулся полностью лицом к Ацуши, шагая задом наперёд.       — Я не нервничаю! И, пожалуйста, прекратите так идти, Вы врежетесь во что-нибудь, – как только Ацуши выразил своё беспокойство, смешанное с негодованием, детектив чуть не сшиб ребëнка, который резко остановился, чтобы поднять какую-то безделушку, вывалившуюся из ручек. Но Дазай успел уйти в бок, наконец прекратив эту чепуху, и поравнялся с Ацуши. – Или в кого-нибудь...       — И поэтому ты повысил голос? – не поддавшись небольшой попытке отвлечься от главного разговора, Дазай не отступал и настойчиво вытягивал клещами из подопечного каждое слово. Право, будто дотошный преподаватель на экзамене.       Накаджима прочистил горло и пару раз глубоко вобрал воздух, чтобы успокоиться. Нет причин для излишних переживаний, это лишь стандартная процедура допроса с подколами, которой Дазай излишне любил баловаться.       — Почему мы должны говорить о нём? – Ацуши старался не смотреть в одну точку, чтобы не зацикливаться и не накручивать свои мысли. Сегодня довольно людно, типичная середина недели, у всех дела. Наверно, важные дела. Всяко поважнее того, чем он сейчас занимается. А если точнее, пытается не попасться на удочку довольно ловкому «рыбаку».       — Потому что трудно не заметить, что твое состояние в последнее время напрямую зависит от него, а это приносит не самые лучшие плоды, не думаешь? – Дазай, заметив блуждающий взгляд юноши и явное отсутствие желания говорить, ощутимо ткнул пальцем в бледный висок. Словно пригвоздил голову, чтобы поменьше крутил головой.       — Вы сейчас серьёзно? Вы сами настаивали, чтобы мы работали вместе, а теперь говорите метафоры про испорченные плоды? – парнишка довольно грубо смахнул руку наставника и вцепился в его лицо хмурым взглядом. Ацуши просто не понимал, что от него хотят. Обида и злость зарождались где-то на самом дне живота и постепенно поднимались всё выше, вплоть до глотки. Эта смесь превращалась в усталость, граничащую с отчаянием.       — Я не сказал, что они испорчены. Я лишь говорю о самом процессе. Ваше общение не должно подразумевать разногласия, – не было ничего, с чем Дазай не мог бы справиться. Будь то ловушка на миссии или конфликты между напарниками. Ацуши до сих пор испытывает трудности в том, чтобы без дискомфорта называть себя и Акутагаву «напарниками».       — Дазай-сан, пока мы находимся по разные стороны этого города, у нас всегда будут разногласия, – на языке вертелось совсем другое слово, нежели «города», скорее, будет правильнее сказать «мира». Можно подумать, что Ацуши порой чересчур категоричен в отношении Акутагавы, только в последнее время всё реже и реже хватает сил, чтобы убеждать себя в обратном. Но будет лицемерно, если он скажет, что всё ещё не надеется на смену погоды. И осознание этого факта лишь усугубляет душевное состояние.       — Но не забывай, что у вас одна цель, – если бы в руках Дазая была губная гармошка, он непременно сыграл бы на ней победную песенку, ибо выражение его лица так и кричало о том, что сказанное им было самым, что ни на есть гениальным умозаключением. Блеск в глазах так плясал, что Ацуши было даже как-то неловко тушить этот пожар энтузиазма.       — Вот тут Вы ошибаетесь. Его цель совсем другая. И Вы прекрасно понимаете, о чём я, – Ацуши закатил глаза, потому что видеть, как хитро улыбается Дазай, уже не было никакого желания. Привычка цепляться за каждое слово гордо присвоена ему одному, другой с этим лучше просто не справится. Разве что, Рампо мог бы посоревноваться с ним за это звание.       — Тебя это злит, Ацуши-кун?       Злит? Он затрудняется ответить, но что-то в этом есть. Сейчас Ацуши очень ярко ощущает, как в груди жжëтся какое-то неприятное чувство. Изредка юноша отмечал странное желание заплакать из-за этой палитры эмоций. Словно путешествие по канату длиной в бесконечность, балансировать с каждым мгновением становится только сложнее. Каждая попытка – лишнее неправильное телодвижение. Даже если и ощущается верным, всë равно дрожь в ногах не унимается, новые покачивания с риском падения в пропасть. Как идти вперёд, когда уверен в том, что на другом конце стоит тот, кто уже готов перерезать этот канат. Ацуши ещё не понял, кто это именно. Дазай, Акутагава или он сам. Он даже решился посоветоваться с Рампо, узнать, как он умудрился сдружиться со своим соперником. Ведь, как ни крути, изначально они были настроены несколько враждебно друг к другу. Но ответ ничуть не помог в направлении на путь истинный.       «Ты сам рисуешь себе преграды, Ацуши-кун. Я не нахожу причин, чтобы что-то менять. Даже если я впаду Эдгару в немилость, то ему придётся очень сильно постараться, чтобы отделаться от меня!» – задорная уверенность в голове детектива даже немного вдохновляла юношу, но, вспомнив, что Акутагава – не Эдгар, а он сам – не Великий детектив Рампо, Ацуши вернулся туда, откуда начинал.       И как вообще прикажете это понимать? Рампо-сан уж слишком настойчив в своих действиях. А когда дело касалось мистера По, то этот порыв, казалось, становился лишь сильнее. Странные у них отношения, но кто он такой, чтобы судить. Ацуши не до конца понимает, что у него в жизни творится, а тут ещё чужие пируэты фильтровать. Вспомнив, что Дазай всё же ожидает от него ответ, юноша выходит из разговора с самим собой.       — Я не уверен. Чувствую себя третьим лишним, – честно признался Ацуши, что на самом деле ощущает. Очень долго он чувствовал себя инородным телом, с которым просто не знают, что делать.       — Отчего же? Я так редко вижу вас двоих вместе вне рабочей обстановки, – Дазай немного наклонился, заглянув в лицо Ацуши. Его выражение можно было описать лишь одним словосочетанием – «сама невинность». Вот теперь гадай, неподдельное удивление это или очередной трюк.       — Ваше присутствие необязательно, чтобы быть единственным, что он видит, – возможно, он сказал больше, чем требовалось, но где эта грань между желанием и рациональностью. Обидно, очень обидно. Сейчас Ацуши кажется, что даже ехидство Дазая не повлияет на него, как обычно.       Дазай довольно резко остановился, из-за чего Ацуши мельком подумал, что сболтнул лишнее. Парнишка обернулся и внимательно всмотрелся в лицо наставника, пытаясь найти хоть намёк на то, что конкретно прокололся. Но Дазай был спокоен как удав, только взгляд стал серьёзнее, как в тот день, когда осчастливил его пощёчиной. До общежития оставалось буквально всего–ничего, Ацуши вполне мог бы рвануть и сбежать от неловкой ситуации. Нога невидимо подрагивала, будто уже готовилась дернуться в сторону дома. Ацуши никогда не был пугливым, но разговаривать с Дазаем на эту тему хотелось меньше всего.       — Мы уже говорили об этом, не так ли? – взгляд суров, а голос всë также мелодичен и даже мягок. Дазай всегда был к нему так снисходителен, что в иной раз трудно представить, как он жестоко обходился с бывшим учеником, что за его плечами океан крови. Дазай почесал щëку, попутно отмахиваясь от надоедливых мошек, что к вечеру начали охоту.       — Я помню. Но даже так, меня почему-то тревожит такой способ выживания. Хотя и я не лучше, – Ацуши отвёл взгляд, будто его пристыдили или поймали за воровством сладостей из стола Рампо. Такое уже было, и чëрт дёрнул его повестись на взволнованное лицо Кëки и Кенджи и стащить для них парочку леденцов на палочке.       — Очень хорошо, что ты это понимаешь, – Дазай подошëл ближе и слегка потрепал пушистые волосы. У юноши ком в горле встал, сознание вновь подкидывало не столь приятные воспоминания, связанные с этим жестом.       — Я чувствую, что Акутагава тоже это понимает, но не видит смысла отказываться в пользу чего-то другого. Поэтому ничто не сможет изменить его ракурс. Никто не сможет заменить Вас в его голове, – Ацуши стряхнул с головы тонкую руку, которая на пару секунд застыла в воздухе, после чего вернулась в карман пальто. Мальчишка глядел в пол, бессмысленно рассматривая их обувь. Посмотреть в глаза – уж увольте, достаточно на сегодня откровений. Неловкая пауза затянулась, Ацуши уж было хотел откланяться и поплестись домой с мыслями, что завтра его ждёт ещё больше бумажной работы. Кëка, наверно, уже скучает там одна.       — Ты не договорил, – из раздумий вырвала больше внезапная смена тона, нежели сами слова. Дазай будто ухватился за ту самую ниточку, которая могла распутать Гордиев узел, уличить Ацуши в самообмане.       — А? О чëм Вы? – Ацуши вскинул брови, откровенно не понимая претензии наставника. Чистое недоумение читалось в юношеском взгляде. Что он имеет в виду?       Дазай снисходительно улыбнулся, возвращаясь к прежним спокойным ноткам в голосе, замечая, как подрагивают кончики пальцев подопечного. «Ах, юность, да благодать», – подумалось мужчине.       — Если помнишь, как я говорил, что было бы неплохо помочь Акутагаве найти иной свет, за которым он мог бы идти как слепой пëс, то и намëк ты должен был запомнить, – только слепец не понял бы, какие намерения скрыты в словах Дазая, а Ацуши знал его уже достаточно, чтобы увидеть ту самую хитрость мифических лисиц. Но признать, что ты понял – это одно, а начать хоть что-то предпринимать – другое. Особенно, когда не уверен, нужно ли это кому-то из них по-настоящему.       — Ты лукавишь, Ацуши. Ты ведь хотел сказать «я не смогу заменить». С самого начала тут была роль лишь для тебя, – вот оно, даже без намëков заговорил. Значит, его поймали с поличным, откровенно говоря, прижучили. Так неловко и неспокойно на душе, словно на краю обрыва. И сказать нечего, но и соглашаться с этим выше его сил. По крайней мере, не в этот момент.       — Дазай-сан, вы сейчас путаете Божий дар с яичницией, – голос дрогнул, хотя Ацуши и не планировал скрывать своё волнение, но создавалось впечатление, что стало ещë хуже. Юноша провёл ладонью по шее, отмечая, что ощутимо вспотел. Скорее бы дойти до дома и завалиться спать.       — О, так я Божий дар? Меня ещё так не называли, – мужчина картинно вздохнул и приложил руку к груди, изображая поражение от выстрела. — Не от тебя я хотел услышать это, мальчик мой.       — Если мы говорим об Акутагаве, то да, – проигнорировав последние слова, Ацуши нахмурился. Он лишь упомянул его имя вслух, а в голове снова бардак. Как же это разочаровывает.       Дело даже не в безразличии и, в какой-то степени, злобе по отношению к уставшему Тигру. Просто одни мысли о нëм заставляют желать провалиться в пустоту и никогда не видеть тёмный силуэт. Никогда не вспоминать, как он посещал его беспокойные сны, облегчал неминуемый кошмар или поступал порой противоречиво. Как это всë понимать? Как заставить себя не думать?       — Почему ты так зациклен на мне? Я – не Бог, не ведьма и не что-то вроде. Почему ты думаешь, что у тебя нет шансов? – кажется, заметив удручающее состояние юноши, Дазай щëлкнул того по носу. Реакция была незамедлительной: словно бродячий кот, Ацуши отскочил на шаг назад, прикрыв нос кончиками пальцев. Он несколько раз быстро моргнул и неловко заправил за ухо выбившуюся прядку.       — Я не собирался. Какие шансы? На что? Нет необходимости в том, чтобы я хоть что-то значил. Ему это не нужно, мне подавно, – в груди что-то неприятно кольнуло. Да, это очень глупые попытки делать вид, что ему нет никакого дела. Только чего можно ожидать от того, чей разум так сильно прикован цепями, что, кажется, их никак не сломать. Даже если это возможно, то что ему даёт право...       — Но ты же ожидаешь этого, или я не прав?       Чем отличается слепая надежда от отчаянных ожиданий? Разницы существенно никакой, но Ацуши всегда казалось, что надежда – это что-то родное, тёплое и оправданное, а ожидания – сплошной мрак, в котором остаётся только умываться слезами и сдирать кожу в кровь. Акутагава – не надежда, Ацуши – не мечтатель. Они вместе – что-то несправедливо убитое, на что надежд совсем не осталось. Накаджима не обманывает, когда говорит, что не хочет пытаться. Бережёт ли он себя в кое-то веки или боится чего-то ещё, но печаль никак не слезает с сердца, покрывает как холодное одеяло в дождливый день.       — Мальчик мой, ты же понимаешь, что тебя это волнует. Нет смысла отрицать очевидное.       — Вы ожидаете, что я щелчком пальцев могу хоть что-то изменить? – Ацуши еле сдержался, чтобы не перейти на крик. Он не мог сказать, что был рассержен или раздражëн, чистое бессилие переливалось за расколотые края чаши его души. Дазай, вроде как, уловил это тревожное настроение, так как снисходительная улыбка стала немного печальной. Он одними кончиками пальцев приподнял голову юноши за подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза. Ацуши даже затаил дыхание.       — Как бы грустно это не звучало, но времени всегда катастрофически мало. Кто-то говорит, что это люди жадные, а на деле время и правда течёт слишком быстро. Поэтому, чтобы занять ведущую роль, нужно очень сильно постараться, – Накаджима будто на мгновение увидел в глазах наставника всю ту боль, что он прятал за многочисленными слоями белой марли и множеством сладких улыбок. Но так было лишь на секунды, после чего тяжёлый затвор вновь клацнул, оставляя за собой лишь стальную дверь. Не горький шоколад, а вяжущий рот виски.       — Я так и думал. Дазай-сан, Вы противоречите самому себе! – Ацуши махнул головой в сторону, разрывая прикосновение. Слова Дазая только просверлили новую дырку. Он провёл ладонью по лицу, собирая скопившуюся усталость, и пристально вглядывался сквозь пальцы в собеседника, ожидая неминуемого продолжения банкета.       «Ты можешь всё исправить, но времени у тебя мало, очень воодушевляет», – именно эти тревожные мысли Ацуши старался отгонять от себя, но Дазай не был бы собой, если бы не надавил на нужные рычаги.       — В твоей власти нет книги, чтобы изменить судьбу. Но, будучи собой, ты уже делаешь многое, – Дазай похлопал его по плечу и кивнул, соглашаясь с чем-то, что решил не озвучивать. Пока что. Ацуши уже хотел было возразить, хотя бы попытаться, но Дазай шустро вытянул из своего кармана телефон, прощебетал, что уже поздно и ему пора. На последок, перед тем, как улизнуть, успел лишь пожелать Ацуши спокойной ночи и, чтобы ему не приснился разгневанный Куникида.       Юноша ещё немного смотрел вслед наставнику, даже когда тот пропал из виду. Идти домой уже хотелось меньше, чем пять минут назад, но взгляд зацепился за знакомое окошко, в котором горел свет, привлекая к себе внимание просыпающихся светлячков. Кëка ждëт, он должен идти. Его так разволновали последние минуты разговора с Дазаем. Сейчас Ацуши будто ощущал, как то самое юркое время льётся сквозь его пальцы, разбиваясь о пол мелкими осколками. Время на что? На очередную дыру в теле, на ледяные искры и унизительные пощёчины? Он не может знать наверняка, но сценарий получше никак не рисуется в его голове. Ацуши не может понять, что видит Дазай, глядя на двух искалеченных животных. Даже если и видит нечто большее и значимое, поверить и решиться – за гранью здравого рассудка. За гранью его больного сознания. И если бы дело было только в нëм, всë же они оба тяжело больны.       А если сделать уверенный шаг, будет ли больнее падать, коль оступится? Или Ацуши совсем не ощутит разницы. Что им мешает говорить? Ведь говорить – не трогать. Конечно, за слова можно получить кулаком в глаз, но Ацуши не помнит, чтобы в последнее время Акутагава отличался чрезмерной вспыльчивостью. Он видел его в ярости, но никогда не отмечал, чтобы тот загорался как спичка. И если Ацуши съел сегодня что-то несвежее, то он может списать такие странные мысли на отравление. В ушах раздаётся оглушительное тиканье часов, а перед глазами легко маячат молниеносные стрелки. Юноша не сказал бы, что его это настолько сильно беспокоит.       Но Ацуши соврал бы, если сказал, что не надеется на благоволение судьбы – дать им немного больше времени.

***

      — Ты жалеешь о чём-нибудь?       Вопрос, брошенный, как казалось, в никуда, с каждой секундой молчания увеличивал свой шанс остаться проигнорированным. Ацуши чуточку пожалел, что задал его, но лишь чуточку. Как странно, но ни неловкость, ни страх не кружил в его нутре. И он вполне уместен, они не обременены на данный момент никакой миссией, нет нужды куда-либо торопиться. По крайней мере, Ацуши уточнил, не спешит ли Акутагава куда-нибудь. Юноша мысленно поставил себе пять с плюсом за свою решимость предложить нарушителю собственного спокойствия пройтись по набережной.       Изначально всё началось не так дружелюбно. Нет, стоило начать с того, что вообще всё началось по вине одного немало известного расхитителя аптечных складов. Дело в том, что у Дазая была, как он выразился, некая просьба, которая заключалась в том, что Ацуши должен встретиться с Акутагавой на нейтральной территории и получить от него какую-то чрезвычайно важную информацию по дальнейшему соглашению Агентства и Мафии. Ацуши уже должен был заподозрить что-то неладное только потому, что в передачу настолько важной информации задействован ни Куникида, ни сам Дазай, а юнец, который слабо представляет, как в принципе вести деловые переговоры. Нужно было видеть его позеленевшее лицо, когда Акутагава сказал, что пришёл с точно такими же указаниями от самого Дазая. Он даже не старался выдумать что-то ещë, вот как дела обстоят. Этот ход напоминал сцену из дешëвого романа, когда парочку нужно было заставить встретиться наедине. От одной такой мысли внутри бурлила и злость на наставника, и смущение из-за нелепости ситуации. Акутагава, на удивление, никак не отреагировал на сие недоразумение. Даже, как бы иронично это ни звучало, и бровью не повëл. Конечно, не нужно напоминать, кто является зачинщиком данного спектакля. Воспринимать данный жест от Дазая как помощь или как издёвку, Ацуши сомневается. Но чувство приближающейся катастрофы никак не покидало. После того, как обман наставника всплыл на поверхность, Акутагава без лишних слов хотел удалиться, но Накаджима сам не заметил, как окликнул его и предложил прогуляться, если тот, конечно, хочет. В тот момент Ацуши подумал, что такую жертву как неловкость он сможет стерпеть. Иначе, если он вернётся ни с чем, Дазай, Бог видит, всю душу из него вытрясет. Признаться честно, он чуточку надеялся, что Акутагава будет категоричен и откажется, но тихое «как хочешь», мягко говоря, заставило потерять дар речи и усомниться в реальности происходящего.       Возвращаясь в настоящее время, сейчас они, больше интуитивно, остановились полюбоваться всплесками водной глади спустя довольно долгое молчаливое путешествие. Не проронив ни слова, лишь редкий кашель разбавлял белый шум в голове. Ацуши уже было хотел попытаться отшутиться, сказать, что вопрос бредовый, и продолжить бездумно пилить взглядом горизонт, где солнце встречается с морем, надеясь, что выглядит не слишком глупо. Но помешало его планам едва уловимое короткое хмыканье.       — С чего вдруг такие вопросы, Тигр? – Акутагава сложил руки на груди, также наблюдая за медленными покачиваниями волн. На вид он был довольно отстранённым, но на деле слушал внимательно, хоть и старался делать вид, что всë это через силу.       — Просто интересно, какое у тебя мнение на этот счёт. Не отвечай, если не хочешь, – Ацуши помахал в воздухе рукой, как бы отгоняя свой вопрос, словно тот был назойливой мушкой. Акутагава всë ещë непреклонно молчал. Накаджима воспринял тишину как нежелание отвечать и мысленно то ли расстроенно, то ли облегчëнно вздохнул. Но если быть ещë честнее, то ему хотелось хоть немного поговорить в неформальной обстановке на темы, которые не связывают их работой. Или Акутагава категорически против перехода черты их деловых отношений, а оставить их своеобразную вражду на первом плане для него превыше всего? Ацуши чуть сильнее, чем следовало бы, прикусил щëку, из-за чего легонько дрогнул от внезапной боли. Акутагава смерил юношу холодным взглядом, поэтому казалось, что тот внутренне злобно смеëтся над ним. Но Ацуши предпочитает не думать об этом дольше, чем следует. Мошки начинают кружить уже у лица, будто намереваясь влезть прямо в глаза, а они такие упрямые, всё никак не отстают, сколько не отгоняй. Это уж больно напоминает одного человека, за которого Ацуши определённо минимум месяц не будет писать отчëты. Если, конечно, не сдастся раньше.       — Я жалею, что не смог дать своей сестре того, чего она действительно заслуживает, – Акутагава прикрыл глаза, пытаясь найти в себе силы не начать злиться на самого себя за такие откровения. Но что-то ему подсказывало, что Тигр не будет смеяться над ним. И не потому, что шкура дорога, а по иным причинам.       В этот момент у Ацуши будто глаза засияли в неком подобии восторга или умиления. Слышать нечто подобное из уст безжалостного мафиози – редкость. Это сказал Акутагава, который не скупится на раздачу билетов на тот свет? Тот самый Бешеный Пëс, от которого мурашки по коже? Хотя Ацуши понимает, что не должен удивляться тому, что кто-то из Мафии способен испытывать тёплые чувства по отношению к своим родным и близким. Мафия - тоже, своего рода, семья. Достаточно лишь вспомнить одностороннее жестокое, но нежное объятие госпожи Коë и Кëки, или как та милая девушка, что частенько сопровождает Акутагаву, трепетно относится к нему, так самоотверженно... Ацуши с трудом признаёт, что последнее ни капли не отзывается глухим ударом в его сердце. Приложенные усилия, чтобы смахнуть это липкое чувство, просто обязаны хоть когда-нибудь окупиться, но надежды понемногу погибают. Ацуши благодарен предкам, что седина на его макушке навряд ли будет когда-нибудь замечена.       Юноша видел в Акутагаве очень оберегающего старшего брата, который может сделать всë и даже больше для единственной сестры. Ацуши подумал, что это чересчур растрогало его, так как не смог не улыбнуться на такой немного печальный, но очаровательный ответ.       — Сестра? Гин, так ведь? – Ацуши немного подпрыгнул на месте, равняясь с собеседником, когда тот поспешил возобновить их спонтанную прогулку. Акутагава мельком подумал, не выглядел ли этот жест как попытка сбежать от воодушевлëнных глаз, и всём сердцем надеялся, что нет.       — Феноменальная память.       — Эй, необязательно грубить, – Ацуши закатил глаза, вспоминая, с кем разговаривает. Акутагава не был бы собой, если бы не съязвил. Накаджима, казалось, остался довольным ответом, потому что на душе у него стало спокойнее, чем минуты назад. И он даже не предполагал, что этот разговор ещё далеко не окончен.       — Недостаточно сил, – на одном выдохе произнëс Акутагава, будто специально, чтобы с трудом можно было уловить хоть звук. Он чуть было не отступился из-за такого внезапного откровения, оставалось лишь не подавать виду и не давать почву для новых глупых вопросов. Он же мог не отвечать, ведь так? Но ни сожаление, ни злость не плескались в груди, только странный жаркий покой.       — А? Сила? – но слух у Тигра был отменный, что за досада. Накаджима, казалось, прожигал своими цепкими глазами всё его нутро. Акутагава приложил немало усилий, чтобы не посмотреть в ответ и не лицезреть довольную физиономию. Ацуши был в замешательстве, потому что сам никогда не считал, что его новоиспечённый напарник был слаб. Ему ли не знать по собственному горькому опыту. Поэтому парнишка терпеливо и ненавязчиво ждал объяснения, если вдруг Акутагава всë ещë был в настроении поиграть в вопрос-ответ. Что ж, ему сегодня очень повезло, даже лапка тигра не требовалась.       — Да, очевидно, моё тело недостаточно выносливо, чтобы быть настолько сильным, насколько мне это нужно. И, можно сказать, я жалею об этом, – ровный голос Акутагавы так успокаивал, что Ацуши сперва не заметил, как на секунду выпал из шаткого диалога. Интересно, он таким же голосом рассказывал Гин сказки в детстве и рассказывал ли их вообще? Ацуши коротко зажмурился, прогоняя наваждение, слишком неуместные картины перед глазами.       — Не думаю, что это то, что полностью зависит от тебя, – Накаджима отвёл взгляд в сторону, рассматривая чайку, подлетевшую прямо к воде в надежде поймать хоть что-то. Ацуши невольно сравнивает себя с этой птичкой, он сейчас тоже пытается ухватиться хоть за что-то стоящее и, главное, не упустить момент. Всë ещë непривычно так буднично разговаривать с тем, кто не так давно хотел вгрызться ему в глотку. Немного боязно было говорить, потому что реакция могла быть непредсказуемой. Прощупывать границы дозволенного всегда так волнительно и немного страшно.       — То есть, по-твоему, благополучие Гин на моей совести? – Акутагава слишком резко затормозил и подозрительно впился в юношу взглядом, из-за которого волосы на затылке шевелились. Было ли это сказано специально ради издëвки, или он серьёзно воспринял эти слова слишком близко к сердцу, Ацуши не знал, но выражение лица из задумчивого сделалось до безобразия нелепым. Нахмуренные брови, приоткрытый рот и бегающие зрачки. Если не Акутагава, то сам Накаджима уже воспринял это замечание как реально допущенную ошибку.       — Ох... Это не то, что я имел в виду, – Ацуши немного поджал губы, мысленно колотя себя по голове. Если Акутагава таким образом решил пошутить, то пять звёзд ему, у него получилось. Но «шутки» и «Акутагава» никаким образом не сочетались в голове, как бы он ни старался. Если только чёрный юмор неплохо подходил его натуре. Хотя пару недель назад наглецу уж точно ничего не мешало ещë пару раз назвать Ацуши лошадью.       — А ты о чем жалеешь, Тигр? – формулировка была до безобразия правильной, потому что не было сомнений, что Ацуши есть, о чем сожалеть. Акутагава устремил свой хищный взгляд прямо в глубину глаз собеседника, будто опускаясь на самое дно разводов бензина. Накаджима часто заморгал, не ожидая получить тот же вопрос. Точнее сказать, он вообще не ожидал, что Акутагава хоть что-то у него спросит. Настойчивость пасмурных глаз заставила на какое-то мгновение замолчать, поэтому Ацуши лишь глупо приоткрыл рот и не издавал ни звука, напоминая этим рыбу. Будто все слова мира были для него неизвестны. «Наверно, это выглядит довольно жалко», – как-то недобро зашептала тень в его сознании, проводя мокрой ладонью по остекленевшему лицу.       — Если скажешь, что-то вроде «жалею, что не могу быть достаточно полезным», я скину тебя с моста, – Ацуши чуть не прыснул с этой угрозы, так как что-то подобное уже случалось между ними. Тигр до сих пор помнит, как вылавливал из-под одежды остатки скользких водорослей и песок. Но, на удивление, Акутагава почти предсказал слова, которые вертелись у него на языке и уже были готовы слететь с уст. Но признать правоту этого грубияна? Нет уж, поводов для гордости собой давать ему не хотелось. Но слишком часто Ацуши стал забывать, что лжец из него никудышный.       — Что? Я и не собирался..       — Ты задумался, а значит начинаешь накручивать, – Ацуши хотел выкрикнуть что-то вроде «всë было не так», но упрямство и непреклонность так и сочились из ауры мафиози, поэтому пришлось разочарованно капитулировать. Ладно, этот раунд снова за тобой. Но, действительно, есть ещë немало важных моментов, которые беспокоили его больную голову. То, что не даёт покоя вот уже несколько месяцев.       — Я жалею, что не могу совсем отпустить прошлое, – кажется, эти слова нашли отклик в сознании Акутагавы, потому что он изменился в лице. Ацуши не был уверен, помнит ли он тот день, когда сказал те слова. Хотя он должен помнить, то их первое случайное совместное противостояние нельзя так просто забыть. Акутагава всё прекрасно помнит и понимает, о чëм говорит Накаджима. «Он точно думает, что ты жалок». – снова этот мрачный голос.       — Хоть мне и говорят, что я уже пишу новую историю, но не могу отделаться от бремени прошлых лет. Ещё жалею, что часто пропускаю через себя чужие проблемы. Ещё..       — Достаточно, я уже понял, что сожалений в тебе хоть отбавляй, – Акутагава поднял руку в нескольких сантиметрах от лица Ацуши, останавливая поток слов. Юноша сразу понял, что его немного занесло, но старался не поддаваться стыду за излишнюю открытость.       — Ты же сам спросил, – пробурчал Накаджима, складывая руки на груди.       — Теперь я жалею и об этом, – вот опять, Ацуши не может понять, он снова шутит или пытается обидеть? Или и то, и другое.       На душе стало мгновенно тяжело, как только в голову как-то спонтанно ударил другой вопрос. Рой пчёл вдруг закопошился в каждом уголке его тела. Снова это чувство инородности и дискомфорта, вот бы срезать с себя эти фантомные ощущения и впиться зубами во что-то мягкое и податливое. Ацуши ни разу не задумывался над этим вопросом, даже не предполагал, что мог до него дойти. И именно сейчас, когда перед глазами мелькнул фантомный образ Дазая, который одобрительно кивает, а за ним стоит его надзиратель, разочарованно качая головой, перед глазами будто земля с небом поменялись местами. Ацуши кажется, что этот вопрос довольно жесток по отношению к Акутагаве, и задавать его даже опасно, но всё же... А что если?..       — Ты бы хотел никогда не встретить Дазая?       Может, вот она черта, которую Ацуши безрассудно перешёл. Он всегда считал себя неосторожным и неуклюжим, но сейчас это ощущалось слишком ярко. Подковырнуть, пройтись когтями по болезненной ране – это последнее, что хотелось одичавшему Тигру. И страха нет, только разочарование ложится мокрой тряпкой на всë тело. Что будет дальше? Но последующая реакция уже не то, что действительно пугает. Они оба уже не дети, Акутагава может просто не отвечать, может проигнорировать. Но, как ни крути, их милая беседа уже не сможет закончиться на более-менее хорошей ноте. И даже временами противный крик чаек не отвлекает от неизбежного падения в нарастающую пропасть между ними. Она никогда не станет у́же. Горько? Больно? Конечно, да. Достоин ли я? Конечно, нет.       «Я опять всё испортил». – уже не голос за спиной. Уж лучше бы это были шумные помехи.       — Нет, – конечно, это было вполне очевидно. В воздухе не витал гнев, ни лицо, ни запах, ни аура, ничего не говорило о нëм. Такой странный настрой, вечно готовый к любым нападкам и пролитию крови. Так печально, на самом деле. Остался последний выстрел. Это будет конец.       — А со мной?       Ацуши зацепился взглядом за крошечное белое пятнышко на чёрном плаще.Скорее всего, никакого пятна там нет, Ацуши просто ищет повод не смотреть в глаза, не видеть изменений в лице, заглушить будущий ответ кровью, которая бьёт прямо по барабанным перепонкам. В ушах уже звенит короткое «да», и Накаджима не уверен, его это воображение или уже его посмертный приговор. Пальцы неверно ковыряют перчатки, и, если он не прекратит, их можно будет смело выкидывать или снова зашивать. Ацуши чуть не дëргается в сторону, чтобы воплотить в жизнь прыжок с моста, но здоровая его часть даёт подзатыльник. Какие тебе прыжки, ползти сначала научись.       — Я не мог не встретить тебя, в конце концов, рано или поздно нам пришлось бы столкнуться. Возможно, даже в более жёстких условиях, – Накаджима ожидал услышать более осуждающие слова, или вообще ничего не услышать. Лишь звук удаляющихся шагов.       Куда ж ещё жёстче?       — То есть тебя не обременяет моё присутствие? – крохи неоправданных ожиданий бьются в попытке всплыть наружу через толстый слой льда. Ацуши ещё пытается, он не понимает, откуда берёт эту веру. Голова начинает неприятно пульсировать, хочется побыстрее закончить это представление. Он даже согласен стать шутом, в конечном итоге.       Акутагава внимательно следил за тем, как переливается свет в заливных глазах. Видеть в них искры фейерверков ненормально, это просто радужка, но не получается разглядеть что-то другое. Акутагава давит в горле подступающий кашель, сжимая руку в кармане. А Тигр всë не сводит глаз, ждëт и словно бредит только одним моментом. Вцепился и не отпускает, звериные замашки. Акутагава тряхнул головой, смахивая наваждение, и приложил пальцы к подбородку, лицо его стало неподдельно задумчивым.       — Обременяет звучит слишком благородно. Скорее, напрягает.       — О, вот как..       Это ожидаемо. На что можно ещё надеяться после всего, произошедшего между ними. Но даже так Ацуши чувствует, что какие-то моменты в их общении приобрели несколько иную симфонию звуков. Уже тревожно не так, будто каждая выходка может стоить жизней. Чего стоит только их уговор, ставящий обоих в жёсткие рамки. Не убивать. Не сдаваться. О таком даже мечтать нельзя было. Но теперь они здесь, и это что-то да и значит. Будет лукавством, если Ацуши скажет, что ничуть не печалит мысль о том, что для них не существует другого выхода. Они так похожи, они такие разные.

Они так потеряны.

      — Но уже не так, как было раньше, – обрывки слов еле цепляются за сознание, чтобы понять, о чём говорит Акутагава. Он был так далёк в своих бурьянах, что даже не пытался сделать вид, что его ничего не беспокоит. Но слова напарника не пустой лепет, который можно пропустить.       — Что? В каком смысле? – затылок липкий и влажный на ощупь, пальцы почти царапают кожу, но соскальзывают из-за пота. Когда он успел так разнервничаться?       — Ты не раздражаешь меня, просто мне сложно понять тебя порой, поэтому и напрягает, – мафиози сложил руки на груди и повернул голову в другую сторону, чтобы не видеть ничего, что связано с последующей реакцией паренька на такое заявление.       Жар волной теперь опаляет шею, слова «Акутагава» и «стараться понять» никак не могли стоять рядом. Может, Ацуши опять придумывает что-то нереальное и глушит свои надежды в этих клочках, переиначивает всё под себя, чтобы потом было легче поступать радикально. Только это никак не облегчает его моральное состояние. Кто в здравом уме потеряет спокойствие из-за таких слов, ему же почти напрямую сказали, что он проблемный мальчишка. Но это не то, совсем не так, как раньше, это не тот болезненный вой в пустой красной шкатулке. Когда человеку всё равно, чужие слова не должны вызывать негодование, растерянность или раздражение. Слишком много откровений за один диалог, это не так должно работать. Что Ацуши следует ответить? Реакция и так оставляет желать лучшего, главное, чтобы голос не дрогнул в волнении. Приметив уж слишком глубокую задумчивость и затянувшееся молчание, Акутагава сощурил уставшие глаза и искоса посмотрел на бледное лицо Тигра.       — Я всё ещё жду нашей битвы, не обольщайся, – и Ацуши решил, что ему показалось, как в конце севший голос как-то странно стих, а глаза не выдержали долгого контакта. Показалось и то, что Акутагава как-то слишком небрежно поправляет платок. Это всё жар, Ацуши болен, никак иначе. Однако это подобие иллюзии успокаивает внутренний шум и громкие удары в грудной клетке. А на лицо просится совсем не уместная мягкая улыбка. Как глупо, не так ли?       — Разумеется.       Закат совсем уходит. Ночь перехватывает в руки поводья, знаменуя начало новых секунд. И, может, чего-то ещё нового, что пока не в силах разглядеть глупым мальчикам, которым хочется жить. Не выживать в зыбучих песках из потерянного завтра и неисправимого вчера, а просто дышать полной грудью. Просто быть кем-то больше и лучше, чем они есть сейчас.       — Акутагава, я не ненавижу тебя, – и вроде сказать это оказалось легче, чем принять неизбежность и обречённость их дрожащих судеб. Но так даже лучше. Так будет правильно. И, если снова быть более честным и жадным, Ацуши почти не ожидал, что в ответ прозвучит хриплое, но уверенное:       — Я тоже.

***

      От холода лезвия по коже будто иголками прошлись. Нога туманно побаливает, напоминая о том, как ранее со свистом отлетела. Чёрная тень, обволакивающая тело, единственное, что удерживает его от желания закрыть глаза хотя бы ненадолго. Но нельзя, сейчас точно не время. Проклятье.. В голове так много неуместных мыслей и приглушëнных звуков.       Однако странно, почему именно сейчас перед глазами мелькнуло довольное старое воспоминание. Разговор с Кëкой после неприятного инцидента с мафией, а точнее, после вызволения из лап хозяина Расëмона. Она рассказала, что Акутагава задал тогда очень важный для неë вопрос.       «Неужели, этот мальчишка стоит того, чтобы пожертвовать своей жизнью?»       Он тогда был несколько смущëн решительностью и непреклонной уверенностью Кëки. Ацуши не знал, как реагировать на это, ибо сам грешил подобным. Готовность пожертвовать собой ради других – не самое лучшее качество, если его таковым можно назвать. Но, казалось, юноша иного выхода для себя не видел. В крови течëт то, что было в нëм насильно выращено, впитано с водой, в которой его не раз топили. Так просто не отделаться от таких мыслей и убеждений. Поступать таким образом самому казалось естественным, а слышать подобное от других, что ради него можно пожертвовать своей жизнью... Звучало слишком сильно, недобрая дрожь по телу проходила от этих слов. Словно Ацуши чувствовал себя недостойным подобного, или было непривычно осознавать, что кто-то из близких готов так поступить. Очень двулично, ведь сам он так безрассуден. Так импульсивен временами.       Еще и Фукучи, будто подливая масла в огонь, делает лишь хуже, а могло ли быть лучше? Возможен ли для него и Акутагавы конец лучше, чем то, что у них есть сейчас? «Его жизнь настолько важна для тебя?» Разве может он быть важнее.. бесценной жизни?

Акутагава, что же ты такое творишь?

      Всего секунда, а во взгляде, грозившем погаснуть через мгновение, Ацуши впервые увидел то, чего не надеялся лицезреть никогда. Только сейчас, только когда он теряет чуть больше, чем готов. Последнее, что ему позволили увидеть в вечно мрачных глазах.       Ацуши впервые видит себя.       Побитого, перекошенного от досады и горечи, словно посмертное изображение. Но это он. На бледном лице усталый взгляд, вымученная полуулыбка и что-то ещё, чего Ацуши не успел разглядеть из-за падения длиною в маленькую вечность. Только по губам смог понять последние слова.       — Акутагава.. – только успел прошептать юноша, словно забыв, что никто его не услышит.       Протягивать руку было бесполезно, отчаянные попытки воспалённого сознания ухватиться за это мгновение, которое больше не повторится. Он не может стереть настоящее и вернуться в прошлое, не может, как Фукучи, рассечь пространство и время.       Ничего не может.       Ситуация такая знакомая, но то было совсем по-другому, тогда не было единой цели, лишь выживание и побег, борьба за превосходство. Какое расточительство. Как ужасен звук льющейся крови.       В горле застыл ком. И последнее, что мелькнуло в глазах Акутагавы – живой Тигр. Всё как надо, ничего лишнего. С самого начала всё шло к этому. Возможно, именно в этот момент, роковой и последний, Ацуши был важнее, чем ожидания бывшего наставника. Может, так было и раньше. Может, жизнь в отрицании делала его слепым. Если бы не время, если бы не глупое упрямство и утробные страхи. Но очень жаль, что они уже ничего не могут с этим поделать.