дай мне, пожалуйста, шанс быть рядом

Арсений просыпается каждое утро, и тащит себя за шкирку, потому что у него работа, потому что он — известный комик — и актёр, потому что надо улыбаться, потому что сегодня ещё съёмки очередного выпуска «Где логика» или чего-то ещё, где он там из-за обязательств перед ТНТ снимается, и ещё фотосессии, и проекты друзей надо поддержать, и что там было? Он каждое утро проверяет расписание — слава менеджерам, девчонки отличные и сотрудницы замечательные, — и ненавидит его, потому что больше всего ему хочется не существовать вообще. Он собирает себя по частям ежедневно, во время пробежки, душа, завтрака (всё чаще принимающего вид просто утреннего кофе), приклеивает на свое лицо маску — он же актер, и играет свою лучшую, свою самую постоянную роль — интересной личности, известного человека, хорошего друга, отличного ведущего, комика, импровизатора, человека, у которого есть всё — и даже немножечко больше, по версии фанатов, «желтых» интернет-изданий и рекламодателей. Человека, у которого нет только одного — самого себя. *** Антон не может прекратить смотреть: он знает, что с другом — другом ли? — что-то происходит: Арс уже почти год не участвует в мозговых штурмах, не приезжает, как раньше, в Москву просто так, чтобы посидеть где-то вместе, отказывается от съемок почти во всех сторонних проектах — появляется только на ТНТшных шоу вместе с кем-то из них троих — оставшихся без него — и когда его уламывают ребята из Союза или Слава — да как Комиссаренко вообще отказать, святой простоте. Попов замыкается — Шастун это видит, заметил давно, пытался даже выспросить и у самого Арсения, и у Матвиенко: виновник волнений отмахнулся милой улыбкой и — «Всё в порядке, Шаст, я в норме», Серёга пожал плечами — «Как не знали ничего об Арсении, так ничего и не узнали, ты как будто с ним первый день знаком, Тох». Антон, конечно, знаком не первый день, это правда, но у него всё чаще возникает ощущение, что с Арсом вообще нельзя быть знакомым: то ли графская натура, то ли у него действительно проблемы, и — кажется, Арсению нужна помощь. *** Впервые это происходит перед концертом в Воронеже: чуть ли ни единственная возможность выступить после карантина, ещё и в родном для половины состава — Стаса почему-то никто за «состав» не считает — городе, где их принимают с огромным теплом, которое ни у кого в сердце и душе не укладывается — столько места просто нет, не уместить ни в одном теле всё, что зрители им дарят. Вот Арс и не умещает: он не носится за сценой, не пытается отвлечь всех от волнения, просто сидит в углу дивана, держит в руках телефон и смотрит в одну точку, ровно перед собой. Этого никто не замечает — никто, кроме Шастуна, конечно же, тот не может не смотреть, и — видит, и не знает, что это, не знает, нужна ли помощь. Подходит, кладёт руку на плечо, садится рядом — Арсений вздрагивает, морщится чуть заметно — и забавно, нос этот его откусанный (Антон думает, что и сам не против был бы укусить, и очень этому удивляется) скукоживается на долю секунды, лицо почти сразу светлеет — и видно, что это усилие над собой, что это неискренне совершенно. Арсений улыбается — криво, говорит что-то типа «Ну, Шаст, волнуешься? Не волнуйся!», встаёт и уходит куда-то. Антон так и остаётся сидеть в недоумении, пока Арсений в уборной стекает по стене от ненависти к себе, к окружающему миру, к Шастуну, который зачем-то пытается лезть внутрь, под кожу, хотя он там и так сидит — не вытравить, даром, что сам об этом и не знает, Арсений и себе старается не признаваться. *** Антон смиряется с тем, что его к себе подпускать не собираются — Арс уезжает в Питер при первой же представившейся возможности, проводит в Москве не больше трёх дней подряд, останавливается у Матвиенко и ни с кем, в целом, кроме Серёжи, и не контактирует. Они вроде как активничают в соцсетях, ведут эфиры, снимают сторис, Серый даже уламывает — сам рассказал, что действительно уговаривал — Попова поддержать Скрепку, но от Арсения там нет ничего — а Антон смотрит, перестать не может, и всё замечает: и трясущиеся руки (тут не он один, кстати, заметил, по всему тиктоку разлетелись кадры, он их потом внимательно пересматривал, конечно же), и неискренние улыбки, и дурацкие — более дурацкие, чем обычно — каламбуры. Так долго смотрит, что бесит этим Иру — и она собирается и укатывает в Воронеж с заявлением «Когда ты будешь готов об этом поговорить — скажи, пока я могу дать тебе время», святой она человек, конечно, — и, как будто, Арсения — тот просто перестает отвечать даже на «Привет, ты приедешь на этой неделе? У нас вроде штурм планируется, я могу тебя встретить», старается не контактировать при личных встречах, в какой-то момент — просто пропадает из поля зрения, оставаясь только в рамках общественного образа и обязательств. *** Арсению тошно. Он перестает выдерживать сам себя, даже не клеит на себя никаких масок — так ему хреново внутри, что они не держатся. Ему начинает казаться, что это кризис среднего возраста, что это депрессия, или биполярное расстройство, или тревожное расстройство, или что-то не так с ним в целом, и он решает, что спрятаться от всех — и от себя тоже — будет наиболее правильным решением. Он не может пропасть совсем: рекламные контракты, эфиры Ленты, совещания, съемки — всё это не деть никуда, но общение Попов сокращает на минимум, перестает отвечать на любые попытки с ним связаться, держится за Серёжу — тот не задаёт вопросов и просто протягивает руку помощи, молча, не нагнетая и не препарируя ни душу, ни мозг. Арсений знает, что Шаст зачем-то пытается до него достучаться, но не даёт себе надеяться: Антон просто добрый и немного наивный, думает, что всех можно спасти, — а Арсу кажется, что и спасать уже нечего, да и не особо он этого достоин. *** Дима в какой-то момент замечает: «Шаст, ты ведешь себя, как маньяк», когда Антон в очередной раз за час открывает инстаграм и пролистывает диалог с Арсением. В чате никаких изменений нет с середины августа, а сейчас ноябрь, и — Попов молчит, в чатах, в директе, не отвечает ни на комментарии от коллег, ни на сообщения в общих беседах, ни даже на фанатские теории, хотя месяц назад пытался, и цеплялся за руки трясущиеся, даже пост так подписал. Антону тревожно, но признаваться в этом Позу не хочется — он и сам пока не совсем понимает, что это и почему так похоже на его первую влюбленность: когда хочется всё-всё знать, от всего спасти и не отпускать от себя дальше, чем на пару метров. Ему кажется, что это всё действительно превращается в маниакальную совершенно зависимость, но ещё спустя пару дней раздумий до Антона медленно доплывает мысль, что он переживает и очень боится Арсения потерять. Этим он ограничивается, и, ещё не до конца проснувшись, берёт билет на утренний Сапсан. *** Арс еле отрывает себя от подушки: время не раннее и не позднее, 11 утра, но в последнее время сил в нём совсем не осталось, всё сожрала безответная влюблённость в Шастуна, которую Попов в себе давно обнаружил — и недавно признал, а ещё ненависть к себе за это чувство и собственную несостоятельность. Энергия на нуле, ему бы не просыпаться, кажется, ещё пару суток точно, но в дверь упорно звонят, и телефон разрывается тоже — на экране высвечивается «Шастун», Арсений нажимает на кнопку блокировки, выходит в коридор, открывает не глядя дверь, и:  — Арсэн, я тебя убъю, какого хуя ты не берешь трубку? Первое, что Арсений думает: он спит всё ещё, ему кажется, это галлюцинация, это от усталости, но Антон шумно дышит, как будто бежал по лестнице, злится, ноздри раздуваются, и, кажется, угроза в его словах самая что ни на есть настоящая. Арс отсупает, молча пропускает Шастуна в квартиру, уходит в ванную, чтобы умыться хотя бы, — и надеется, что Антон воспримет это как приглашение и как-нибудь сам там разберется, потому что вытащить из себя «Я рад, что ты приехал, даже если тебе так не кажется» — непосильная сейчас задача. *** Шастун ещё в Сапсане докатывается — вместе с поездом, че уж там, — до понимания, что это не просто напоминает влюбленность — это она и есть: он вертит все эмоции, которые испытывает по отношению к Арсению, взвешивает, сравнивает с былыми чувствами, анализирует, — и понимает, что да, это оно самое, и это чувство, кажется, сильнее всего, что его когда-то вообще посещало, по крайней мере, вот так мимолетно он ещё никуда не срывался. Он волнуется: непонятно, как объяснять это Попову всё, что говорить, как вообще до него достучаться, если Арс в раковине своей засел — не вытащить. Успокаивает себя тем, что импровизация — это, вообще-то, его основная профессия, источник дохода, призвание, как-нибудь уж разберется. Начинает звонить ещё с Московского вокзала, но Арс, предсказуемо, трубку не берёт, и Антон едет по знакомому адресу: без приглашения, без причин фактически, почти без вещей, у него с собой рюкзак с зубной щеткой и нижним бельём, как будто гастрольного чемодана в квартире нет, — это он тоже только в Сапсане понял. Зачем едет — не понимает и сам, знает только, что оставлять себя и Арсения в этом состоянии тревоги не хочет, и надеется, что такую наглость Арс всё-таки сможет стерпеть. Когда дверь в квартиру Попова всё же открывается, Шаст думает, что убьёт его действительно — он звонил в дверь минут 15, и пропущенных оставил штук 50, но — Арс заспанный и — усталый, как будто таскал на себе мешки, растерянный, молчаливый. Он разворачивается и уходит вглубь квартиры, не приглашая, но и дверь не захлопывая перед носом, и Антон решает, что ему разрешили войти. *** Арсений молча наливает Шастуну чай — зелёный, зачем-то всегда на кухне держал, как будто ради вот этого дня, хотя сам пьёт исключительно кофе и воду, — садится напротив и смотрит куда-то в окно. Антон молчит тоже, не тревожит, не трогает, не пытается лезть в душу, — Арс этого больше всего боится, потому что сам туда не хочет заглядывать, знает, что встанет одной ногой, и его утянет, как в болото. Но вечно это не может продолжаться, и Шастун же явно здесь зачем-то, надо бы это выяснить, поэтому: — Доброе утро, Шаст. Ты на съемки в Питер приехал и решил в гости заскочить? Арсению хочется пробить себе лоб в фейспалме: ну ты придурок, что ли, боже мой, тебе почти 40, а ты как долбоёб тупые вопросы задаешь. Он даже не поворачивает голову, так и смотрит в окно, когда слышит в ответ:  — Я приехал к тебе, и не уеду, пока не пойму, что с тобой всё в порядке. Арс опускает голову, сглатывает и пытается удержать текущие слёзы. *** Антон понимает, что всё сделал правильно, когда Попов начинает плакать: это странно и пугающе, но, кажется, это именно то, что было ему необходимо. Арсений плачет беззвучно, не поворачивая и не поднимая головы, просто трясется немного плечами, когда Шастун подходит к нему, обнимая за плечи и притягивая к себе. Он так и стоит, долго, гладит Арса по голове, молчит и не знает, стоит ли говорить что-то, но мужчина, кажется, понемногу успокаивается, обнимает его руками за талию, утыкается носом в худи и очень тихо произносит:  — Я, кажется, влюблён в тебя. И, кажется, совсем не справляюсь с этим. Антона перехлёстывает, он начинает мелко дышать, потому что — это он должен был сказать первым, Арсению это было нужнее, это знание — для него в первую очередь, но, кажется, Попов с этим всем дольше живет, раньше понял, и вот сейчас, наконец, выдавил из себя. Шастун тянет его за руку за собой — благо, он был в этой квартире, не один раз, знает, куда идёт, — приводит в спальню, заставляет лечь, стягивает с себя штаны и толстовку, ложится рядом. Он понятия не имеет, но произносит:  — Тебе определенно нужно поспать, ты выглядишь так, будто не спал месяца три. Арс выдает нервный смешок — Антон понимает, что угадал: этот придурок не спал нормально всё это время, господи, — поворачивается лицом, подсовывает руку под голову смотрящего в потолок Арсения, притягивает к себе, целует в макушку:  — Я, кажется, тоже влюблен в тебя. Спи, ладно? Мы со всем разберемся. *** Арсений просыпается ближе к вечеру, один, и в квартире тихо, и ему кажется, что утром он и не просыпался, и Антон к нему не приезжал: всё, крыша поехала окончательно, да и зачем бы Антон тут мог оказаться, если чувства односторонние, и у него же есть девушка, Арсений, почти жена, ну ты придурок, конечно, и подсознание твоё придурочное. Он злится на себя, чувствует себя беспомощно и бесполезно: ещё этого ему не хватало, как будто мало проблем, но:  — Доброе… день? Арс, как в Питере называют вот это? — Антон замирает в дверном проёме, вытягивает руку к окну — там темно, как будто день и не наступал, потому что белые ночи не отменяют тёмных дней: Арс этой мысли внутри себя горько усмехается, улавливая аллегорию, начиная загоняться, что даже если Шастун и приехал, то всё это не может быть надолго, а тем более — навсегда, и он не отвечает ничего на дурацкий, но искренний вопрос, отворачивается от двери, закутывается сильнее в одеяло.  — Арс, — Антон садится на кровать, — Арсений чувствует, как проминается матрас, — тянет на себя одеяльный кокон, — Арсэн, я вообще-то приехал к тебе, а не к гусеничке, слышишь? Арсению страшно: страшно больно и одиноко и страшно хочется поверить, что Антон говорит правду. Он пересиливает себя, всё-таки выкарабкивается из постели, садится напротив Шастуна по-турецки и задаёт ужасающий вопрос:  — Антон, зачем ты приехал? Шаст закатывает глаза, но берёт его за руку, тянет на себя, заставляя чуть завалиться вперед, смеется, повторяет:  — Я приехал к тебе. И останусь с тобой, пока не прогонишь. Арсений думает, что прогнать бы не смог. *** Антон пишет Стасу, что у него положительный тест на коронавирус, выкладывает пост в инстаграм: он видит, что Арс сниматься в новых выпусках не готов и брать на себя за это ответственность не готов тоже, слишком много на нём обязательств и заморочек, поэтому придумывает отмазку для всех сразу. Дима пишет, что «Молодец, что всё-таки решился подумать об этом, Арсению привет, вы справитесь» — Шаст думает, что Дима умнее их всех, вместе взятых (под всеми подразумевает, конечно, весь Камеди Продакшн), Серёжа звонит Арсу со словами «Я надеюсь, что вы не убъете там друг друга, Антон, я оторву тебе голову, не посмотрю, что друг». Шаст думает, что сам себе голову оторвет, если что-то пойдет не так. На третий день Арсений наконец высыпается — и встаёт раньше Антона, даже готовит завтрак, думая, что должен, обязан чем-то Шастуну отплатить: за то, что приехал, за то, что не отвернулся, когда отталкивали, за то, что не задавал лишних вопросов все эти три потерянных дня, ещё и взял на себя смелость отменить всем съёмки. Арсению кажется, что Антон от него чего-то ждёт в ответ на чувства, на тепло и на поддержку, а он ничего не может дать: в нём пусто, тяжело и страшно, там только эта больная влюблённость, и её недостаточно. Антон приходит на кухню, умывшись и даже натянув на себя что-то из той домашней одежды, которую дал ему Арс, и застаёт мужчину зависшим над уже накрытым столом. Подходит со спины, обнимает, утыкается носом в затылок — это уже привычный жест, они так засыпают каждый вечер, — и чувствует, как Попов напрягается. Убирает руки, обходит стол, садится. — Арс, нам надо поговорить? — это не вопрос, не требование, это, скорее, просьба, потому что Антон и сам понимает, что разговор будет тяжелый — он к нему не очень-то и готов, а Арсений, кажется, вообще не представляет, как этот разговор должен происходить. Но мужчина кивает, и Шаст улыбается, — Приятного аппетита, Арс. Они завтракают в тишине, пьют — кто кофе, кто зелёный чай, и каждый подбирает слова. *** Арсений заканчивает говорить, и боится поднимать на Антона голову: он только что вывалил на друга-коллегу-возлюбленного все свои чувства, сомнения, страхи, неуверенность, и пока не очень понимает, готов ли принять реакцию. Для него это было шагом в пропасть: и так никого рядом не осталось, он и себе не особо-то нужен сейчас, и даже бесконечная фанатская любовь спасать перестала, он стал закапываться в самокритику, неуверенность и ненависть к себе и своим решениям, стал думать, что ничего хорошего не достоин, что одинок, что нет с ним никого рядом — и уже никогда не будет. Это всё слишком долго внутри копилось, и сейчас он испытывает чувство вины, что вывалил это на ни в чем не повинного Шастуна, не очень-то готового переваривать чужие трудности. Антон молчит — долго, чуть слышно дышит, кажется, даже не двигается, и Арсений думает, что это провал, что сейчас он действительно окажется один и больше уже никогда никому поверить не сможет, но: — Арс, я не могу обещать, что всё это навсегда, но я с тобой, и я готов держать тебя за руку, что бы ни произошло. Арсений задерживает дыхание, поднимает голову, видит взгляд Антона, в глазах мутнеет — у него опять текут слёзы, и слышит ещё:  — И ты ничего мне не должен: я хочу быть с тобой, просто потому что это ты. Больше Антон ничего не говорит: просто притягивает к себе, обнимает, укладывается вместе с Арсом на кровать, гладит по голове. Арсений затихает — и засыпает в его руках снова. *** Просыпаясь через пару часов, Антон чувствует, что что-то неуловимо изменилось: Арс всё ещё насторожен и натянут, как струна, но стоит ему оказаться рядом, обнять, просто ободряюще улыбнуться — Попов расслабляется, опускает плечи, улыбается сам, неуловимо, уголками губ. Шастун воспринимает это как их первую маленькую совместную победу, уговаривает Арсения заказать какую-то китайско-японскую еду и включить хоть что-то посмотреть, «Пацаны вот отсняли целый сезон Толка, Арс, давай посмеемся, Аза там мудрец восточный просто». Арсений пытается сесть рядом, не касаясь, как будто всё ещё не позволяя себе верить в то, что Антон действительно планирует оставаться с ним в ближайшем будущем, но Шастун всё уже себе понял и сдаваться не собирается: если сейчас он — сильнее, смелее и увереннее, то придётся так себя и вести. Он усаживает Арса спиной к себе, расставляя ноги, облокачивается на подлокотник дивана, заставляет Арсения откинуться ему на грудь, сцепляет свои руки у него на груди в замок, дышит в затылок, шепчет: — Дай мне шанс, пожалуйста, я правда хочу быть рядом. Арсений выдыхает, кивает, накрывает его руки своими, еле слышно отвечая: — Я пытаюсь. Возможно, мне нужно чуть больше времени. Антон улыбается ему в волосы — вторая победа, кивает тоже, спускается губами на шею, оставляет один целомудренный поцелуй, включает наконец шоу. *** Две недели выдуманного карантина подходят к концу, им пора уже брать билеты, и Арсений просыпается с чувством, что может всё потерять, так ничего толком и не ощутив, не прочувствовав, не насладившись тем шансом, который Вселенная ему подарила. Он привык уже просыпаться, запутавшись ногами в одеяле, и в объятиях Шастуна, но сегодня утро какое-то другое совсем: Антон как-то иначе дышит, крепче прижимает к себе, Арс решается: тянется и целует, укладывая свою руку Антону на затылок. — Ну так нечестно, Арсений, — тянет Шаст, медленно приходя в себя, — это же наш первый поцелуй, а я даже зубы не почистил. Попов усмехается, и целует ещё раз, настойчивее, и Антон прижимает его к себе, перекатывается, подминает под себя, оказываясь сверху, захватывая запястья и поднимая руки Арсения над головой. — Так нечестно — повторю, если ты не расслышал, — Шастун улыбается, и перехватывает запястья одной рукой, вторую опуская к шее, чуть сдавливая, — ты не даешь мне проявить себя: и в чувствах первый признаешься, и целуешь тоже первый, а у нас, вроде как, равноправие, нет? — задает риторический вопрос уже на ухо и тянет зубами мочку, переходит губами за ухо, ниже, убирает руку. Арсений выдыхает, пытается освободиться из захвата, но Антон держит крепко, — Нет уж, моя очередь. Шастун не даёт себе притормозить: ему очень хотелось трогать Арсения уже давно, и он себе не признавался в этом, а когда приехал — не мог себе позволить, боялся спугнуть, а тут — Арс сам проявил инициативу, значит, готов, значит, можно, зеленый свет. Он ведет пальцами по щеке, шее, переходит на плечи, грудь, пробегает по рёбрам, и не может поверить, что Арсений отзывается, что это всё не сон, его не гонит никто, и Арс даже не против того, что ему ограничили движения. — Говори, если тебе что-то не нравится, — Антон добавляет про себя «И обозначай хоть как-нибудь, что нравится, пожалуйста», и спускается губами от губ к шее, ключицам, груди, отпускает, наконец, руки Арсения, потому что одной руки своей ему становится мало — трогать хочется везде, и как можно больше, поэтому движения становятся совсем хаотичными, дерганными, жадными, — ему мало, он бы с радостью впечатал Арса в себя — или сожрал, но каннибализм немного не про него. Арсений запускает одну руку ему в волосы, второй гладит по щеке, пока Антон пытается поцеловать, кажется, всё, каждый миллиметр, и дышит громко, резко, а потом совсем захлёбывается воздухом, когда Антон опускает руку на член. На минет Антон не решается: он пока не понимает, что, кажется, в отношениях с другим мужчиной, — но возбуждение Арсения его воодушевляет — и Шаст снова не даёт себе времени передумать, стаскивая с Попова бельё, проворачивая руку, ускоряя движения. Ему так нравится, как Арс дышит, матерится, пытается не стонать — смешной, можно же, — он сам забывает дышать, только смотрит, не может оторваться. Когда Арсений кончает, со стоном выдавая «Антооон», Шастун успевает только засунуть руку себе в трусы — и кончить тоже, только коснувшись себя. Арсений смотрит на завалившегося рядом на кровать Шастуна и думает, что жалеть ни о чём не будет, даже если ничего у них не получится. *** Они едут на Московский вокзал молча, и Антон думает, что что-то он всё же не успел: как будто Арсений в последние пару дней захлопнулся опять в своей раковине, и в Москве к себе снова не подпустит, спрячется, потом уедет — и второй раз можно будет не приезжать, потому что второго шанса никто Антону не даст. Он перебирает в голове всё, что сделал за эти пару недель, и понимает, что у него есть одно незаконченное дело, и — Арсений должен об этом знать. На вокзале они сидят в бизнес-зале, от всех в стороне, Шастун протягивает Арсу один наушник от аир-подсов, вдыхает — и набирает номер, одними глазами просит Арсения просто слушать.  — Ир, привет, — разговор такой сложный, а он ведь даже не начался ещё толком, — ты просила сказать, когда я буду готов это обсудить, и…  — Шастун, я в курсе, — Ира спокойна, в голосе нет истерики, она не злится, не расстроена даже, — Дима сказал Кате, Катя позвонила мне…  — Блин, по-идиотски получилось, прости, они не должны были лезть, — Антону неудобно, и хочется открутить Диме голову, — даром, что тот хотел, как лучше. — Антон, всё в порядке, — Ира смеётся, — я всё и сама давно поняла, ты же поехал головой совсем в последнее время. Привет, Арсений, — говорит так, как будто точно уверена, что Арс это слышит. Антон поднимает на него голову в первый раз за весь разговор, и видит посветлевшее, хоть и не совсем понимающее что-то в происходящем лицо, и улыбается сам, понимая, что да, — всё правильно сделал. Арс выдавливает из себя привет, Ира опять смеётся, желает им счастья, договаривается с Антоном, когда заедет за вещами, — Арсений всё это время сидит, смотрит в упор, улыбается, и, когда разговор заканчивается, тихо произносит:  — Можно, я остановлюсь у тебя? Антону кажется, что он выиграл в этой жизни уже всё. *** Арсению затея снимать с ним новогодние Контакты кажется абсолютно идиотской, ему вообще всё ещё не очень комфортно сниматься — он актёр, да, но сомнения с ним до сих пор рядом, ходят неподалёку, в покое не оставляют, и разгоняет их только Антон: когда обнимает и целует в макушку, когда дышит во сне в шею, когда освобождает полки в шкафу в квартире, когда встает раньше и готовит завтрак, даже варит кофе. Только из-за Антона он и соглашается, потому что невозможно не светиться, когда этот придурок тридцатилетний улыбается во весь рот и кивает, мол, да, это будет пушка, и Стас, давай мы напротив будем сидеть, а не на одном диване: так взаимодействия будут ярче. Арс всё ещё боится и загоняется, иногда прячется внутрь себя, но — Антона уже пустил под кожу, принял, что не один, что его, кажется, любят, — Шастун говорит об этом каждый день, не всегда словами, больше поступками и жестами, — что не всё нужно решать самому, и иногда стоит попросить помощи. Он знает, что идти ему по этой дороге долго, что он ещё собьёт себе на ней колени, но когда Антон обнимает его и тихо говорит: «Я верю в тебя, всё получится» — дышать становится легче.