Это не лечат врачами

      Хаджиме не верит, что проспал так долго. Хочется свалить всё на слишком удобный матрас и дорогущие простыни. Но только не признавать, что впервые за долгое время он просто не чувствует какой-то… опасности? И это на чужой территории. Когда где-то в соседней комнате спит человек, которого он знает жалкие сутки.              Вчера после ужина Хаджиме почти сразу ушел в свою комнату. Почти. Сразу как всё-таки выпил с Ойкавой вина. Оно и правда оказалось предательски вкусным, хотя Хаджиме не был любителем элитного алкоголя. Его удел — пиво в упаковке по акции. Да и то изредка. Как же, он ведь спортсмен. Боец. У него режим. И живые примеры повсюду среди мало-мальских знакомых, как бухло превращает слабых духом в жалкие оболочки. Когда жизнь в конечном итоге отрыгивает тебя на обочину.              Встряхнув головой, Хаджиме идет в ванную. В его квартире есть лишь тесная душевая кабинка и обычный без наворотов толчок. Все чисто и аккуратно, но не вылизано до блеска, как в доме Ойкавы. Да вся спальня Хаджиме была, вероятно, чуть больше здешней уборной. А туалет, кажется, рассыпает блестки, как в рекламе средства для унитаза.              В этом доме роскошно все. От прихожей до излучающего лоск хозяина. Роскошно и без души. Хотя мимолетно, непрошенной вспышкой, Хаджиме видит вчерашнего Ойкаву в домашних шортах, с мокрыми волосами и глупой ухмылкой на красивом, черт подери, лице. Наверное, это лицо стоит годовой гонорар Иваизуми. Такие либо портят завистники, либо целуют любовники. Или насильно наблюдают, не имея иного выбора, как сейчас Хаджиме.              Когда Ойкава пил, казалось, что в его образе начало проступать нечто иное. Запретное. Скрытое. Хаджиме помнит, как вчера в машине Ойкава дважды словно приоткрывал завесу, становясь то серьезным, то совсем растерявшимся пацаном. Как кольнуло в солнечном сплетении, потому что это — да точно не может быть — показалось чем-то знакомым. Но за ужином образ чванливого баловня судьбы снова дал мелкую трещинку. Хаджиме не психолог, он не умеет читать людей согласно книгам и умным тестам. Но он много провел на улицах, чтобы развить интуицию. Чуйку. И та, как бы это ни напрягало Хаджиме, не сигналит красным в присутствии Ойкавы. Ты прячешься за слоями масок, Тоору?              Закончив собираться, Хаджиме тихо проходит на кухню. И видит в центре стола накрытую пленкой тарелку с положенной рядом запиской.              «Попросил Ячи приготовить тебе на завтрак онигири. Не знал, какие ты любишь, поэтому тут, кажется, ассорти. Удачного дня. И не пропускай мои звонки, ты обещал. Тоору».              Хаджиме хмыкает. Откладывает записку и достает один онигири. Сразу удача — с тунцом. Возможно, после он скажет Ойкаве, что это его любимые.              Хаджиме не слышал, как тот укатил на работу. Слишком крепко спал. Слишком безмятежно. Быстро, однако, он снизил бдительность. Но, возможно, это просто дорогущие простыни всему виной.              Хаджиме мог бы отвезти Ойкаву в офис, а после забрать свои вещи. Но Ойкава даже не пытался его разбудить. И зачем-то сам позаботился о завтраке, пусть и попросил приготовить его домработницу. Зачем он вообще понадобился Ойкаве? Этот вопрос тонкой иголкой сидит в мозгу. Он не водитель, не бодигард и даже не мальчик на побегушках. Не шлюха…              «Пока», — мысленно тормозит себя Хаджиме. — «Ты не знаешь, что он может потребовать в качестве платы за долг».              Ойкава просит с ним подружиться. Но Хаджиме давно перестал использовать в своем лексиконе слова схожие с дружбой. Есть только выгода. Всегда и во всем. И даже те, кто звал тебя другом, могут однажды всадить в спину нож. Поэтому дважды сложнее так запросто верить в бескорыстную помощь, не чувствовать скрытых мотивов, не ждать удара, стоит лишь отвернуться. И снова тревожная дробь в голове, как повторяющийся сигнал бедствия: зачем Иваизуми Хаджиме нужен такому, как Ойкава Тоору?              Пока варится кофе, Хаджиме съедает ещё один онигири. Кажется, с угрем. Тоже неплохо. Стоит познакомиться с Ячи и поблагодарить ее лично. Ее расписания Хаджиме, конечно, ещё не знает. Пометка: узнать у Тоору. Странно, но мысленно звать этого парня по имени не кажется резким переходом на личное. Тот и вовсе окрестил Хаджиме глупой кличкой. Ива-чан. Хах. Ему никогда не давали прозвищ.              Хаджиме наливает в кружку кофе, проверяет телефон — с новым он ещё не освоился, но вряд ли это сложнее, чем починить тачку. В «лайне» одно сообщение от Ойкавы, пришедшее десять минут назад: «Надеюсь, завтрак тебе понравился». И смайлик.              Хаджиме запивает остатки онигири во рту и пишет: спасибо, было вкусно.              Он ведь не хвалит лично Тоору, это лишь благодарность его домработнице.              Спустившись в гараж после завтрака, Хаджиме кликает на брелок сигналки, и впереди — там, где они с Ойкавой вчера оставили, — отзывается ответом авто. Хаджиме не планировал брать тачку Тоору, но тот настоял. Конечно, на случай, если Хаджиме абсолютно внезапно ему потребуется.              «Ты же не приедешь ко мне на такси или метро?» — усмехаясь, сыронизировал накануне Тоору. А после, не отводя от Хаджиме уже хмельной взгляд, отпил из бокала вино.              Салон авто вновь встречает Хаджиме ароматом элитной жизни. И нотками одеколона Ойкавы. Тонким, чуть сладким, практически нежным, который не вяжется с образом человека, носящим его на себе. Хаджиме пахнет обычным «Олд Спайс», купленным в супермаркете, и даже эти запахи вступают в заметный контраст, будто даже в деталях все пытается указать на их с Ойкавой отличия. Ткнуть пальцем в грудь и спросить: да куда же ты лезешь, парень? Тебе здесь не место.              «Будто я выбрал для себя это сам», — с досадой думает Хаджиме. И вспоминает, как вчера на мгновение увидел себя в другом свете, напялив шмотки, которые выбрал ему Ойкава. Красивые, модные, как сам Тоору, которому и положено их носить.              «Так, нахер лишние мысли», — решает Хаджиме, врубая зажигание. Если он вынужден быть в услужении у богача, почему бы не урвать с этого куш?              Хаджиме резко выруливает с подземной парковки, скрипя шинами, так что звук эхом разносится по полупустому пространству.              Путь до его дома занимает менее получаса. А под конец Хаджиме даже расстраивается, что путешествие так скоро закончилось: ехать за рулём представительской тачки в одиночестве, без трескотни Ойкавы под ухом, роскошное удовольствие.              Время едва проскочило отметку в полдень. Хаджиме выключает в машине радио и просто сидит, положив руки на руль. Невысокое блеклое здание, где он снимает квартиру, стоит на противоположной стороне дороги и взирает унылыми просветами окон на не менее серую, несмотря на ясную погоду, улицу. Хаджиме чувствует себя не в своей тарелке, не к месту — вычурно, — сидя в салоне навороченной тачки, чья стоимость выше, чем зарплата половины его соседей за квартал в складчину.              Хаджиме словно бы стыдно. Но он ведь не выбрался. Его вырвали отсюда, не спрашивая. Это не его личная прихоть. Не его настоящая жизнь. Но он словно плюет этому месту в лицо своим появлением.              Резкий импульс нажать на газ и припарковаться где-то подальше отсюда пронзает мозг Хаджиме, но он быстро одумывается. Надо лишь выйти, собрать свои шмотки и скорее вернуться обратно. Сбежать. Спрятаться.              Несмотря на то, что район далек от элитного, публика среди жителей в целом приличная, так что Хаджиме не боится, что за время его отсутствия кто-то скрутит колеса или разобьёт ему зеркала. Он выбирается из машины и, невольно понурив голову, спешит к входу в здание.              Комната встречает его прелым, спертым воздухом непроветриваемой долгие дни квартиры. Заботиться о таких мелочах в жизни Хаджиме некому. Вряд ли кто-то вообще задавался вопросом, где он пропадал почти целый месяц, пока валялся избитым в больнице.              На кухне Хаджиме выбрасывает плесневелый, засохший хлеб и остатки скисшего супа, в котором завелась половина справочника по биологии из раздела грибков. В остальном дом практически не изменился. Словно замер в моменте, когда Хаджиме покинул его перед тем самым боем с Кьетани. Перед тем днём, когда Ойкава росчерком личной подписи и толстой стопкой купюр сделал его своей… собственностью?              Ладно, работником.              Когда осознание и первые иглы противоречия, злости и непонимания притупляются, Хаджиме пытается не рушить на голову Ойкавы все обвинения. Пока тот и правда поступает с ним исключительно по-человечески. Сидеть в постоянном ожидании зова Нариты теперь не приходится. Не приходится думать, удастся ли встретить ещё один день живым. Удастся ли заработать достаточно, чтобы скорей закрыть долг и выбраться из ошейника.              На стене над кроватью висит пара боксерских перчаток. На столе с торчащей между страниц закладкой — книга. «Божественная комедия» Данте, Хаджиме помнит, что как раз закончил читать Чистилище, но так и не начал Рай.              Хаджиме берет книгу в руки — с чуть потрепанным корешком, в мягкой обложке, — открывает в месте закладки и читает первые строки:              «Лучи того, кто движет мирозданье,       Все проницают славой и струят       Где — большее, где — меньшее сиянье».              Почему-то этот текст напоминает Хаджиме об Ойкаве. Сильном мира сего, с его влиянием, возможностями, шикарной квартирой в лучшем районе Токио, славой наследника крупного предприятия, о чем Хаджиме вчера успел банально нарыть информацию в Гугле. И струящим свое чёртово сияние даже без повода.              Ойкава и правда словно сиял. Даже нехотя, но Хаджиме замечает, как Тоору выделяется. И невольно цепляет взгляд. Тоору сложнее, чем можно по ошибке решить, когда видишь его в первый раз. Тоору глубже и что-то скрывает под поверхностью ухоженной гладкой кожи и ткани сшитого на заказ костюма.              Захлопнув книгу, Хаджиме кидает том на дно принесенной с собой сумки, а затем принимается за шкаф. Одежды у него не так уж и много. Наверное, при виде его скромного размера гардероба у Ойкавы случился бы культурный шок. Хаджиме хмыкает. Ойкава в принципе никогда бы не посетил место вроде его квартиры.              Когда нужные вещи уложены, Хаджиме проверяет ящики, забирает с комода фотографию в рамке и аккуратно кладет поверх одежды. На ней — еще маленький он вместе с родителями. На фото он улыбается. Он искренне счастлив. Вспоминать, о том, что их уже нет в этом мире, не так больно, как было раньше, но Хаджиме по-прежнему скучает по ним.              В прихожей он на мгновение оглядывается. Никакого укола ностальгии или трепетного сожаления о том, что Хаджиме оставляет позади. Это место было пристанищем. Продолжительным, какой-то временной константой его жизни. Но никогда не было настоящим домом. Он оставляет его без грусти. Если отбросить в сторону тему долга, то жилище Ойкавы бесспорно выигрывает в гонке за лучшую конуру для пса. Жить в хозяйских хоромах дозволено далеко не каждому.              Сумка с вещами отправляется на пассажирское сиденье, а Хаджиме, бросив последний взгляд на окна своей квартиры, садится за руль и уезжает. Из места, где вынужден был существовать. Туда, где не принадлежит, но, возможно, есть шанс вскарабкаться выше. Плевать, если придется прогнуться, лишь бы цель того стоила. Хаджиме не хочется жаловаться, но череда обстоятельств затянула его и в этот район, и в клуб Нариты. Он не выбирал этот путь, но вынужден был ему следовать. Так чтó если встреча с Тоору стала тем поворотом, куда, рискнув, стоит свернуть? В конце может ждать тупик. Ловушка. Обрыв. Но если бы Хаджиме чего-то боялся, давно бы сдался и опустил руки. Он не из той породы, что поджимает испуганно хвост. Он сильный. Просто нужно быть начеку. И не верить любому, кто потрепал по макушке, сказав доброе слово.              На светофоре, пока горит красный, Хаджиме пишет Ойкаве: «Закончил со своими делами. Будут какие-то указания?» Но Ойкава молчит. Возможно, не видит и занят работой. Когда сигнал меняется на зеленый, Хаджиме давит на газ.              Едва зайдя в дом, Хаджиме слышит музыку где-то в районе кухни. Неужто Ойкава вернулся? Хаджиме хмыкает — тогда у того отвратительный вкус и, видимо, тяга к смазливым бойзбэндам. Быстро закинув сумку в отведенную ему комнату, Хаджиме шагает на кухню.              С тряпкой в руках, косынкой на светлых волосах и забавном переднике с рюшами возле стола притоптывает в такт трека и нечетко подпевает себе под нос молодая женщина. Опрыскав поверхность, круговыми движениями она натирает и без того уже блестящую в лучах попадающего в помещение солнечного света мраморную столешницу.              — Добрый день, — обозначает свое присутствие Хаджиме и входит внутрь.              Женщина, вздрогнув от неожиданности, пискляво ойкает и хватается рукой за сердце.              — Боже, вы меня напугали, — она нервно хихикает и выдыхает от облегчения, а после начинает тараторить: — Вы, наверное, Иваизуми-сан? Друг Тоору-сана? Он говорил, что вы теперь здесь живете. Меня зовут Ячи Хитока, я домработница.              Она кланяется в знак приветствия. Хаджиме тоже коротко кивает, а после протягивает руку, чтобы пожать — это кажется гораздо уместнее. Они оба в этом доме только прислуга, хотя Ячи и зовет Ойкаву по имени.              — Иваизуми Хаджиме, — представляется он в ответ, не исправляя Ячи, что он вовсе не друг, а… сам не приложит ума кто конкретно. — Рад познакомиться.              — Ой, а вы голодны? Я почти закончила с уборкой и могу что-нибудь вам приготовить, — суетится Ячи.              Хаджиме присматривает и дает ей на вид лет тридцать, хотя у нее очень детские черты лица.              — Нет, спасибо. Кстати, хотел вас поблагодарить за онигири на завтрак, очень вкусно, — говорит Хаджиме, садясь на стул по другую сторону стола. — Не беспокойтесь, я сам все сделаю. Ойкава вроде как передал обязанности по готовке мне, — вспоминает он их вчерашний разговор. Кухарку, по словам Тоору, тот рассчитал, хотя явно не парится просить Ячи заниматься стряпней. А может, просто соврал.              — Тогда хотя бы заварить вам чаю?              Ячи смотрит на него почти с каким-то благоговением, что Хаджиме соглашается, словно отказом он ее оскорбит. Ячи кажется милой. Ему нужен союзник на чужой территории.              — Знаете, я поначалу даже удивилась, узнав, что друг Тоору-сана будет жить вместе с ним, — опять начинает щебетать Ячи, насыпая в чайник листья для заварки. — Я работаю на него уже четыре года, но никогда за это время не замечала, чтобы кто-то оставался хотя бы на ночь. — Ячи спешно оглядывается на Иваизуми, а ее щеки, кажется, чуть алеют. — Я не в том смысле, что… «на ночь», — она выделяет последние слова интонацией, — а погостить. Друзья. Тоору-сан прекрасный человек и работодатель, мне очень повезло попасть к нему. Но мне всегда казалось, что он довольно замкнут и одинок, хотя он очень добрый и вежливый. Чудный мальчик.              Да уж, совсем малыш, думает Хаджиме, но эта характеристика Ойкавы, данная Ячи, цепляет внимание. Подкидывает пищу для размышления. Что это? Еще одна маска Ойкавы или Ячи дозволено смотреть под нее?              — Простите, — осаживает себя Ячи, налив воду в заварочный чайник и накрыв его крышкой. — Я, наверное, много болтаю. Но правда, это чудесно, что вы будете рядом. Позаботьтесь о нем. Он всегда старается бодриться, да и я только домработница, чтобы посвящать меня в его личные проблемы, но я вижу, что Тоору-сану иногда требуется поддержка.              Хаджиме не знает, как реагировать. Говорит ли Ячи о чем-то конкретном или просто делится подозрениями, которые выдумала. Слишком много информации валится на него. Что важнее: нужно ли ее выкинуть или оставить в запасе, чтобы однажды, возможно, использовать?              

* * *

      Только вернувшись с совещания, устроенного отцом, Тоору замечает сообщение от Иваизуми. Интересно, он ещё где-то в городе, раз не получил занятие, или вернулся домой? Тоору мог бы позвонить и пригласить Иваизуми пообедать вместе. Тот явно воспринял бы предложение в штыки и выполнил исключительно как приказ. Хотя утром, пусть довольно сухо, поблагодарил за онигири. Здорово, что он накануне предупредил таки Ячи, что нужно с утра приготовить завтрак для гостя.              Сколько придется его приручать? Получится ли стать ему другом?              Стук в дверь кабинета заставляет Ойкаву отвлечься. В проеме появляется физиономия Маки. Человек, которого он с натягом мог назвать другом. Они просто вместе тусили по барам и на каких-то пафосных вечеринках, после которых Ойкава расплачивался головной болью. Но почему-то прыгал на те же грабли повторно.              — Занят? — спрашивает сугубо для галочки Маки, заваливаясь внутрь и тут же плюхаясь на стул напротив Тоору.              — Ну если учесть, что сейчас фактически мое рабочее время, то попробуй сам ответить на свой вопрос, — язвит Тоору.              Ханамаки развязно улыбается. В его расслабленной позе сочится пренебрежение. Ему бесконечно плевать на такое понятие, как работа. Его всегда волновала только личная выгода, деньги, которые достаются ему без труда исключительно за заслуги семьи. Алчный эгоист, любящий удовольствия, и чем запретней, тем, кажется, лучше. Ойкава мысленно сравнивает его с Ива-чаном и от лицезрения Маки Тоору инстинктивно чувствует отвращение.              — Ха, ты правда нацелился занять президентский пост после отставки отца? — интересуется Ханамаки. Положив руки на затылок, он сползает по стулу ниже. Едва не лежит. Отчего стоящий бешеных денег костюм смотрится на нем чужеродно.              Зато Иваизуми в этом наряде выглядел бы потрясающе.              — Если отец все еще посчитает нужным передать компанию мне, то да, я не намерен его подводить.              Тоору словно с надеждой кидает взгляд на экран телефона, будто лишь мыслью заставит его звонить, тем самым давая повод вышвырнуть Маки прочь. Его присутствие невольно нервирует. Зачем он только приперся, когда ему откровенно насрать на бизнес? Уважение к отцу и нужда держать марку не позволяют Тоору сказать Маки свалить.              — Ну да, ты у нас послушный мальчик, отличник, — усмехается Ханамаки, а потом отлипает от спинки, упираясь локтями в колени, смотрит с прищуром на Тоору и спрашивает с ехидной полуулыбкой: — Но тогда скажи, зачем ты купил того бойцового пса?              По спине Тоору пробегает холодная судорога. Но в лице он не меняется. Просто, блять, откуда чертов Маки прознал? Неужто разнюхал в клубе у Нариты? Какая ему, к черту, разница?              — Если захотел развлечься, то стоило лишь спросить, и я бы порекомендовал тебе отменных мальчиков. На любой вкус: и сладких конфеток, и таких, как тот беспородный пес. Или тебя привлекает его… хм… статус? Потянуло на плебеев?              Маки хохочет и снова откидывается на стул.              А Тоору злится. Его буквально накрывает бесконтрольный гнев. Хочется вмазать Маки по роже, как тогда, в клубе, он с удовольствием всадил кулак в нос ублюдка, который посмел надругаться над Иваизуми. Внутри Тоору штормит. Желание заступиться — защитить — Иваизуми накрывает волной. Он его, и никто не смеет открывать свою пасть, чтобы вылить помои из слов на отчего-то такого важного, нужного для Тоору почти незнакомца. На Иваизуми.              — Он не пес, а человек. Такой же как ты и я. Хотя насчет тебя я бы поспорил, — едва не шипит Тоору, вставая из-за стола, который обходит и встает, возвышаясь над Маки. — Считаешь кого-то хуже только из-за наличия денег? А ты не думал, почему он оказался в том бойцовском клубе? Какие причины его привели туда и заставили выставлять себя на ринге, словно хренов кусок мяса?              Тоору заводится с каждым словом. Наверное, его облик меняется. Покрывается мраком. Потому что с лица Маки хотя бы исчезает та сучья улыбка.              — Да брось, Ойкава, че ты так бесишься-то? — парирует в ответ Ханамаки, чуть повысив тон по шкале истеричности. — Только, блин, не говори, что правда запал на него.              Поднимает взгляд обратно на Ойкаву и хмыкает.              — Хах, пиздец, мужик.              Маки встает со стула, качая в неверии головой.              Тоору и сам не верит. Не понимает. Нет, не запал. Нет? Возможно. Блять… он не знает. Это почти пугает. Путает. Хочется сорваться бегом, запереться в уборной и засунуть голову под холодный поток воды.              — Ты меня поражаешь, — продолжает Маки, пока Тоору молчит, застыв на месте. — Если просто хотел с ним потрахаться, снял бы его пару раз, но выкупать?              Маки обескураженно разводит руками.              — Это тебя не касается, — произносит Тоору и возвращается за стол. — Если это все, что тебя волнует, то лучше уйди. Я не намерен обсуждать с тобой эту тему.              Тоору садится и демонстративно поднимает крышку ноутбука, хотя перед глазами мутная пелена тихой ярости. Он не опустится до банального махача, тем более в офисе. Хотя, видит бог, он бы с радостью спустил Маки с лестницы.              — Ладно, развлекайся, как хочешь, — отступает Маки, подняв перед собой руки в капитулирующем жесте. Неужели хоть одно умное решение. — Смотри, не нахватайся блох от уличной шавки, — все-таки напоследок кидает он, вновь прилепляя на губы улыбку наглого богатого мудака, какой он и есть. — Можешь не провожать.              Маки, паясничая, салютует и выходит из кабинета.              Тоору закрывает глаза и упирается лбом в край стола.              Главное, дышать.              

* * *

      «Я решил, что сегодня на ужин хочу что-то итальянское. Как насчет пасты с морепродуктами?»              Прочитав сообщение, Хаджиме отбрасывает телефон обратно на кровать. Все-таки Тоору и правда рассчитал кухарку, он уточнил у Ячи перед ее уходом. Кажется, он завоевал ее расположение. Она действительно милая женщина.              До возвращения Ойкавы в запасе явно достаточно времени. Хотя нельзя быть уверенным, что тот работает по какому-то графику обычного смертного. Но раз не дал конкретных указаний, Хаджиме сам выберет расписание ужина.              Он вновь принимает на полу упор лежа и продолжает отжиматься. Мышцы без тренировки из-за перерыва на непредусмотренный больничный немного сопротивляются, но все-таки тело помнит нагрузку. После жима Хаджиме берется за пресс. Кое-что из спортивных снарядов нужно забрать у Нариты. И побеседовать. Выяснить лично, что точка поставлена.              Закончив с тренировкой, Хаджиме направляется в душ, но поддавшись внезапному импульсу, набирает полную ванну и окунается в горячую воду. Оперевшись затылком о бортик, Хаджиме думает: возможно, все то, что сейчас с ним творится, это награда за прошлое? Не хочется верить, что он получил лишь аванс, за который придется расплачиваться.              Еще сутки назад он рычал загнанным зверем, узнав от Ойкавы, что тот выкупил его долг у Нариты. Но не зря говорят, что к хорошему привыкаешь катастрофически быстро. Ничего из того, что его окружает сейчас, Хаджиме не принадлежит. Но дозволено пользоваться. Даже эта чертова огромная ванна до безобразия помогает расслабить налившиеся напряжением мышцы. Слой дерьма, но не с кожи — с души — смывается сутками мирной и сытой жизни. Лишь с поверхности, потому что копать до основания еще глубоко. Но трудно не заметить контраст.              Ты действительно продаешься за блага, Хаджиме?              Иваизуми фыркает почти иронично.              К черту. Нахер. Нужно дать полосе с намеком на белый цвет в его жизни шанс. Черных он нажрался сполна.              

*

      Клуб Нариты встречает Хаджиме типичной смесью запахов чистящих средств и пропитавшего стены спортзала пота бойцов. Кровь вливается тонкой прослойкой на цокольном этаже, где проводят показные бои.              Парни почти без интереса реагируют на его появление. Кто-то тренируется в удовольствие, кто-то готовится к вечерней битве. С парой бойцов он даже здоровается, коротко кивнув головой. На цепи долга у Нариты сидел не только один лишь Хаджиме.              Забрав беспрепятственно те немногие вещи, что хранились в шкафчике клуба, Хаджиме быстро ретируется. Нарита сегодня где-то на выезде. Возможно, судьба посылает знак, что их пути действительно разошлись. Нужно оставить Нариту в прошлом.              Дойдя до оставленного чуть дальше по улице автомобиля, Хаджиме почти успевает сесть, когда из-за спины догоняет названное вслух собственное имя.              — Иваизуми, вот это встреча, — едва не нараспев тянет голос, который Хаджиме с сожалением узнает и досадливо цыкает.              Кулаки инстинктивно сжимаются, а челюсть смыкается плотнее. Вдох-выдох. Просто дышать. Без лишней агрессии.              — Привет, Футакучи, — холодно здоровается Хаджиме. Последнее, чем он хотел бы заняться, это общение с кем-то из бойцовского клуба. Особенно с тем, кто крутится в ближнем круге Нариты.              Возле Футакучи неизменно маячит скалой Аоне — его личная тень. Его щит, железная стена и жуткий на вид ручной пес в одной упаковке. Хаджиме помнит свой единственный бой с Аоне, который он вырвал буквально зубами. На ухе громадины до сих пор алеет след от укуса Хаджиме.              — Вот уж не чаял тебя больше увидеть. Какое-то время я даже считал, что ты… ну… — Футакучи кивает куда-то в вечернее небо, параллельно указывая в том же направлении пальцем. — Почил с миром после боя с Кьетани. Все псы попадают в рай, не так ли?              Хаджиме молчит. Отвечать смысла нет. Его и не спрашивали, а то что он жив — видно без лишних слов. Футакучи приближается, останавливается возле машины, рассматривает ее с интересом, а затем пинает покрышку носком ботинка.              — А в раю, погляжу, знают толк в тачках, — хмыкает он, пряча руки в карманах брюк. — Так, значит, это правда, что тебя купил какой-то богатей?              Ну да, будто шавка Нариты не осведомлена положением дел. Хренов фарс.              — У тебя ко мне какое-то дело, Футакучи? — спрашивает Хаджиме, игнорируя вопрос о покупке. Их больше ничего не связывает, только клеймо одного из бойцов клуба так запросто не отмыть. Не стереть и тот факт, что именно Футакучи вел долговую книгу Хаджиме.              — Нет, — отвечает Кенджи, делая до нелепого невинное выражение. — Просто хочу поболтать со старым приятелем. Поинтересоваться, как ты живешь, все ли в порядке. Ведь я сам был свидетелем того, как тебя без сознания выносили из зала.              Сам Хаджиме помнит лишь, как очнулся в палате, а до этого — пустота. Сразу после победного удара Кьетани. Возможно, память щадит и блокирует в мозге часть того вечера.              — Как видишь, я здоров. Спасибо за беспокойство, — отбривает Хаджиме и берется за ручку на водительской двери.              Но Футакучи не намерен так быстро его отпускать. Стоило бы и догадаться. Догнал, как ищейка, по следу. По запаху. Не дал ускользнуть.              — А, а, а, нет, куда ты так спешишь, Иваизуми? — Футакучи встает перед Хаджиме, блокируя телом возможность забраться в салон.              Хаджиме инстинктивно хватает его за плечо, но фигура Аоне слишком быстро, учитывая его габариты, возникает рядом и оттаскивает Иваизуми обратно за шкирку, как помоечного котенка.              — Что? Твой благодетель без промедления ждет тебя, поэтому ты даже не способен перекинуться с друзьями и парой слов?              Футакучи играется. Треплет по нервам. Заводит, цепляет. Напрашивается, зная, что Хаджиме не склонен пускать в ход кулаки за пределами ринга. Да и грубая, примитивная сила в лице Аоне явно тянет чашу весов в сторону их преимущества.              — Чего ты добиваешься? Я больше не должен Нарите ни йены. Наш договор разорван, — говорит Хаджиме.              Голос — сталь. Нервы — канаты. Дыхание — жар, который растекается по всему телу. Хаджиме напряжен. Он в обороне, готовый в любую секунду давать отпор.              — Мне исключительно любопытно, чем ты привлек какого-то левого парня, который так запросто выложил за тебя несколько миллионов йен? Или ты продался сам на более приятных условиях погашения долга?              Футакучи сально ухмыляется и делает шаг вперед. Наклоняется и шепчет Хаджиме в ухо:              — Покрутил перед богатеньким педиком дыркой и теперь платишь собственной задницей?              Хаджиме явственно слышит, как скрипят его зубы. А после толкает в грудь Футакучи, и тот отступает назад, гаденько хмыкая. Аоне недовольно рычит за спиной, но короткий хозяйский жест отдает приказ — место.              — Что? Не угадал? Отрабатываешь этой дыркой? — издевается Футакучи и красноречиво водит сомкнутыми в кольцо пальцами по воздуху, параллельно тыкая языком в щеку во рту, изображая член.              Футакучи ржет, а Аоне гыкает позади, видимо, впечатленный пантомимой хозяина.              — А что? Тоже хочешь попробовать? — едко выплевывает Хаджиме. Хотя хочется раскрасить физиономию Футакучи. — Какое теперь тебе до меня дело?              Сейчас руки Хаджиме не связаны долгом. Уж точно не перед Наритой. Отныне это их с Ойкавой личное дело.              — Мне? — Футакучи наигранно удивляется. — Абсолютно никакого. А вот босс почему-то жалеет, что ты сорвался с крючка. Приглашает тебя как-нибудь его навестить. Жаль, вы сегодня не встретились. Хочет с тобой обсудить возможности для сотрудничества на новых условиях.              — Не заинтересован, — отвечает без раздумий Хаджиме.              — Новый хозяин запрещает путаться с плохими мальчиками? — вновь язвит Футакучи, развязно проведя кончиком языка по зубам и огладив клык. — Должен спрашивать разрешения? Иначе закроет доступ к своей теплой постели и выгонит обратно на улицу за непослушание?              Хаджиме терпит. А ногти до боли впиваются в кожу ладони.              — Подмахивать задницей, значит, нравится больше, чем махать кулаками? Да, Иваизуми? Выбрал дорогу шлюхи?              От прямого удара в челюсть голова Футакучи запрокидывается назад, и он пятится, сталкиваясь спиной с машиной. Крепкие пальцы Аоне больно впиваются Хаджиме в плечо. Сложно вырваться. Хаджиме бьет острием локтя, но едва попадает Аоне в бок. Зато сам ловит мощную оплеуху, от который искрит в глазах.              Футакучи, двигая на проверку челюстью, наблюдает, сверкая налитыми кровью глазами. Буквально дает Аоне карт-бланш на расправу.              Более низкий рост и гибкая комплекция обеспечивает Хаджиме преимущество в стычке. Но пока сбоку не раздается торопливый топот кого-то, прибежавшего на подмогу из клуба, он успевает подвести счет ранениям. Рассеченная бровь, разбита губа. Ссадина на левой скуле. Явно отбиты ребра и, может, что-то из внутренностей. Некритично, но болезненно ощутимо.              Аоне как машина, получившая очередную команду, бросает Хаджиме без интереса. Футакучи ядовито плюет в ноги.              — Иваизуми-сан, вы в порядке? Может, вызвать скорую? — спрашивает единственный оставшийся возле него парнишка, кажется, Тацуя. Зеленая партия, пришел в череде новеньких, едва исполнилось восемнадцать. Как и Хаджиме, далеко не от пресыщенной жизни.              — Не надо, — останавливает Иваизуми, упираясь ладонями в бедра, слегка согнувшись. Харкает чуть розоватой слюной на асфальт. Дышит. — Спасибо, я в норме. Несмертельно.              И сам хмыкает. Уже однажды едва не сдох, если бы не Ойкава со своим странным «понравился». Его жизнь стоила чьей-то удачной симпатии. Хаджиме морщится. Не от мыслей об Ойкаве — много чести, — от саднящей губы, проводя по ней языком.              Лишь когда Хаджиме забирается внутрь тачки, Тацуя исчезает из вида. Этот мальчик явно тоже заслуживает кому-то понравиться ради спасения.              Судя по припаркованной по соседству машине на подземной стоянке дома, Ойкава уже приперся с работы. Что же, сорри, Тоору, я проебал твой ужин.              

* * *

      Когда в прихожей щелкает дверь, Ойкава выходит навстречу.              — С возвра… Ива-чан, что случилось?! Что с лицом? Ты подрался? — выстреливает вопросами Тоору при виде разукрашенной физиономии Иваизуми.              Подлетает. В груди екает, как укол ржавой иголкой, несмотря на то, что Тоору лицезрел в разы хуже. Тянется к Иваизуми и слегка касается пальцами кожи.              Иваизуми избегает контакта, отводя голову в сторону.              — У тебя есть аптечка? — спрашивает он, нахмурившись.              Ойкава бесстыдно надеется, что от боли, а не от попытки к нему притронуться.              — Давай я отвезу тебя в больницу? Возможно, тебе нужно наложить швы, — беспокоится Ойкава, делая новую попытку приблизиться, но Иваизуми, обогнув, шагает в направлении комнаты.              — Ничего серьезного. Сам справлюсь, если найдется перекись, вата и желательно обезболивающее.              Тоору плетется следом, почти ожидая, что Иваизуми захлопнет дверь ванной у него перед носом. Но тот игнорирует.              — Ива-чан, дай мне осмотреть, — просит Тоору, настойчиво становясь рядом с ним возле раковины. — Или все-таки лучше вызвать врача.              — Забей, — огрызается Хаджиме. Замирает. Опускает вниз голову, трет, сощурившись, переносицу. Вздох. — Извини. Просто… я справлюсь самостоятельно. Не стоит излишне тревожиться о самочувствии пса.              Опять это хлесткое слово. Как метка. Клеймо. Услышать его лично с губ Иваизуми до злости обидно. Тоору не вел себя с ним, как владелец.              Он резко разворачивается и выходит. Берет на кухне аптечку и возвращается. Кажется, проходит меньше минуты. Оставив коробку с медикаментами на кровати, Тоору влетает в ванную и толкает наружу Хаджиме.              — А теперь сядь и молча терпи, — командует Тоору, нажав на плечо попытавшегося воспротивиться Иваизуми, припечатывая его обратно к матрасу.              — Боишься, что потеряю товарный вид? — щерится тот. — Я же вроде тебе нравился. Особенно, кажется, когда мое лицо смахивает на отбивную.              — Ива-чан, — зовет Тоору, вздохнув и взирая на него сверху вниз. Почти бездумно вновь тянется и оглаживает большим пальцем по брови до рассечения. Иваизуми всасывает сквозь зубы воздух. Но не дергается. — Не я тебе враг, пойми наконец. В конкретный момент ты сам свой противник. Но именно я получаю все колкости, хотя просто желаю помочь. Я не прошу безоговорочно мне довериться. Но не отталкивай только из неуместной гордости.              Иваизуми достойно выдерживает прямой взгляд, не отводит глаза. Словно вызов. А после дергает плечом.              — Валяй, если жаждешь поиграть в доктора.              Ойкава не в настроении для пикировки остротами. Молча глотает подачу Хаджиме и открывает аптечку. Тот почти без единого шума терпит экзекуцию над боевыми ранами. Настоящий боец.              — Расскажешь, что случилось? — спрашивает Тоору, обрабатывая после разбитой губы рассечение, и тут же добавляет: — Не пытайся отмазаться, что случайно упал на чей-то кулак. Не поверю. Даже по твоей постоянно хмурой физиономии видно, как ты загрузился.              — Это входит в блок моих прямых обязанностей по контракту? Делиться с тобой проблемами? — не упускает возможность отточить свое остроумие Иваизуми. И тут же дергается, когда Тоору нарочно с усилием прижигает бровь. У него тоже есть пределы терпения.              — Это входит в блок взаимно вежливой беседы, особенно когда кому-то не насрать на твое самочувствие, — парирует Тоору и берет из аптечки полоску пластыря. Жаль, что нет с покемонами, которые как-то однажды по ошибке купила Ячи. Ива-чану бы очень пошло, чтобы разбавить его кислый вид.              — Столкнулся с… бывшими коллегами, — наконец озвучивает Иваизуми. Дипломатично. Учитывая контингент его прошлой «работы». — Не все были рады моей скоропостижной отставке. Передавали тебе привет где-то между словами «богатый» и «педик».              — Не пытайся, меня это мало колышет, — отвечает Тоору. И думает: меня больше задело, как Маки назвал тебя псом.              На мгновение в комнате виснет молчание, пока его первыми не рушит Хаджиме:              — Ты все еще хочешь на ужин пасту с морепродуктами?