Это не лечат врачами

      — Шумно было, — замечает Ойкава, усмехнувшись с едва заметным, но все же волнением, пока они пристегиваются ремнями, забравшись в машину.              — Наоборот, весело, — говорит Хаджиме, сглаживая явно затесавшиеся опасения Тоору относительно своих родственников. — Я давно не ощущал подобного, будто провел время в кругу семьи.              — Ива-чан, ты и есть часть этой семьи, — запальчиво произносит Ойкава, словно только что Иваизуми спорол чушь, вроде того, что Земля плоская. — И ты, и Нао. Мы обязательно познакомим его с моими родителями, как только он выздоровеет.              — Точно? — повернувшись к нему лицом, Хаджиме улыбается.              — Безусловно. Ты теперь никуда от меня не денешься, Иваизуми Хаджиме. Ты мой, — радостно заявляет Ойкава, а потом наклоняется Иваизуми навстречу, когда он подается вперед для поцелуя.              — Заметано.              Подмигивает довольному Ойкаве, а затем заводит машину и выезжает за ворота участка.              Дома действительно до странности тихо после оживленных, веселых бесед за оставшимся позади ужином. В сон пока что не клонит, но тянет лениво расслабиться. Может быть, за просмотром легкого фильма с лежащим под боком Тоору, который обязательно будет болтать время от времени или же комментировать глупые мелочи, для Хаджиме совсем незаметные. А может…              — Ива-чан, давай примем ванну вместе? — опередив мысли Хаджиме, предлагает Ойкава.              Обнимает Иваизуми за плечи, прижавшись сзади. Губами касается кромки уха, явно нарочно — тело Хаджиме вмиг откликается волнующей теплотой от подобной близости. Он оборачивается назад, и голова Тоору тут же укладывается на плечо, так что Хаджиме практически упирается в него носом.              — Только температуру воды буду выбирать я, ты всегда моешься в слишком горячей, — соглашаясь, упрекает Иваизуми, а затем чмокает Ойкаву в щеку.              — Ты все равно горячее, — воркующе шепчет Тоору. Тянется ближе и целует Хаджиме уже в губы.              Пока ванна заполняется водой, Ойкава насыпает в нее какую-то ядовито-синего цвета соль, следом выливает что-то пахучее уже из флакона — Хаджиме даже не спрашивает. Доверяет. Для него, если честно, самый важный ингредиент принятие ванны — Тоору. Они оба еще в одежде, чтобы не мерзнуть, но когда вода добирается до половины, Ойкава встаёт с бортика ванны, начиная расстегивать пуговицы.              — Ива-чан, ты собираешься мыться одетым? — хмыкает он, а затем позволяет соскользнуть с плеч рубашке. Делает шаг навстречу, хватает за руку Иваизуми, тянет ближе. — Если хочешь, я помогу раздеться.              После чего, не дожидаясь ответа, не спеша приступает к выполнению сказанного. Смотрит глаза в глаза, неотрывно. Нарочно. Чуть улыбается. Обещает лишь одним молчаливым взглядом, что позаботится. Хаджиме, впрочем, не сомневается. Он сам, откровенно, давно уже мыслил о том, что глупо оттягивать черту, отделявшую их от финального уровня близости. Ойкава готов по дефолту. Это Хаджиме вызревал. Удалял из формулы счастья лишние символы, чтоб окончательно поставить знак равенства между их с Тоору желаниями.              Ойкава замирает, прикасаясь к обнаженной груди Иваизуми ладонями — теплыми, с длинными пальцами, нежными. Первым льнет навстречу, но словно останавливается, выжидает. Неужели еще боится, глупый? Но его порыв не уходит от цепкого взгляда Хаджиме. Он наклоняется, губы сливаются в поцелуе, потому что сложно видеть Тоору так близко — в зоне дозволенного — и не притронуться. Это нужда. Это тяга. Необходимость. Это чувство уже как воздух. Как спусковой крючок, который, долгое время целясь — видимо, в сердце — нажали. И в голове Хаджиме прозвучала четкая, пролетевшая пулей мысль: пора. Ты этого хочешь. Импульс прошёл навылет — от мозга, сквозь грудь, дальше в губы, которые требовали соединиться с Тоору.              Как только они отдаляются друг от друга — буквально на миллиметры, но для них это уже расстояние, — Хаджиме, чтобы не упустить момент, произносит, не думая лишнего, удаляя все потерявшие актуальность сомнения. Не решая заново задачи о будущем. Потому как решение давно уже принято:              — Я люблю тебя.              Сквозь поцелуй. Негромко, вполголоса. Так что кажется, плеск воды заглушает признание.              Это чувство слишком интимное, личное, только для них двоих, чтобы кричать о нем. Слишком важное, слишком по-настоящему. И порой еще слишком не верится, даже если в груди от него распирает буквально физически. Накопилось до края. Набухло, пропитанное беззаветной любовью Ойкавы, просилось наружу. Требовало быть наконец озвученным.              Хаджиме готов повторить, если потребуется — больше нестрашно. Приятно до барабанящего под ребрами сердца. Но Ойкава, не открывая глаз, улыбается. Закусывает край нижней губы, бодается лбом, трется носами.              — Ты будешь злиться, если я сейчас разрыдаюсь? — спрашивает Ойкава, так что неясно, шутит ли. Прячет лицо в ямочке возле шеи, будто стесняется.              — Злиться не буду, но реветь запрещаю. Здесь и так влажно, — вредничает Иваизуми, стискивая всем телом прильнувшего к нему Ойкаву в объятии.              — Можешь повторить снова? — просит он приглушенно.              — У нас скоро вода через край польётся, ты в курсе? — виляет от темы Хаджиме. Не боится, просто уже привычка: подразнить Дуракаву. Тот бурчит нечто вроде «Вытрем». Хаджиме хмыкает. Наклоняется, тычется губами в висок. И снова уверенно: — Люблю тебя.              В ванной вопреки накалившимся чувствам, они нежатся, словно в ласковой дрёме. Иваизуми лежит на груди обнимающего его Тоору. Теплая вода доходит до шеи, греет. Все тело максимально расслаблено, так что любое касание, когда Ойкава почти машинально проводит по коже пальцами, рассылает по нервам сигналы кайфа. Они не говорят, молчат — им уютно. Плеск воды, лопающиеся пузырьки пены, дыхание, тихий шорох волос, когда Ойкава проводит пальцами по голове Хаджиме. Он ловит руку Тоору, подносит к губам и нежно целует в центр теплой, влажной ладони.              Оказывается, любить очень просто, когда до последнего атома в теле уверен в выбранном человеке. Когда сердце не бьется в неистовстве от неясных чувств, а стучит мерно, спокойно — в унисон с тем, кого любишь. Хаджиме кажется, что после признаний они с Ойкавой оба стали спокойнее. Уверены в общем будущем.              — Вылезаем? Вода остывает, — замечает Иваизуми, не оборачиваясь. Водит ногтем по линиям жизни на руке Ойкавы. Он нисколько не понимает в таинственной хиромантии, однако ничуть не сомневается: у Тоору все линии ясные, и Хаджиме сам позаботится об их продолжительности.              — Да, только я хочу… — Ойкава подозрительно мнется, когда Иваизуми уже вылезает из ванной, — … помыть голову, — заканчивает тот.              — Ладно? — неуверенно соглашается Хаджиме. Оборачивает полотенцем бедра. — Я тогда подожду тебя в комнате. Так что не долго, договорились? Иначе засну без тебя, — в шутку грозится он.              Ойкава беззаботно кивает. Правда, от него все равно за версту прет волнением.              — Ладно, — повторяет Иваизуми и выходит из ванной.              Падает на кровати навзничь, распростертыми по одеялу руками гладит на его поверхности складки. Думает: что-то странное происходит, атмосфера словно бы неожиданно изменилась. Почему он спокойно вышел, когда между ними с Тоору явно наметился окончательный прорыв в отношениях? Неужели признание Хаджиме того настолько смутило? Боже, только бы он действительно не начал плакать там в одиночестве от избытка эмоций.              Хаджиме поднимается, садится на край постели. Вокруг бедер по-прежнему обмотано полотенце. Надо вернуться? Проверить? Так и тянет сбежать обратно в ванную комнату, стиснуть Ойкаву в объятиях, зацеловать до одурения и сказать, если понадобится дополнительно, как Иваизуми влюблен в него. Что нет никого дороже (думать о брате даже стыдно — это не та любовь, что бурлит в теле Хаджиме при мысли об Ойкаве).              «Я хочу его. Просто безумно».              Понимание не ошарашивает. Странно, что оно не нагрянуло раньше. Хаджиме списывает все на финальную стадию. Что там? Принятие? У него же глобальное осознание собственной плотской тяги к Тоору. Да, он сомневался отчасти, но это минуло. Хаджиме жаждет получить Ойкаву во всех смыслах. Полностью. Он готов выполнить любое его желание, сам отдаться в ласковые путы Тоору.              Иваизуми не медлит и возвращается… И застает Ойкаву за подготовкой. Хаджиме сглатывает.              — Ива-чан! — вскрикивает Тоору, будто прежде никогда не обнажался для Иваизуми, и ужасно забавно прикрывает себя ладонями, держа в пальцах левой тюбик с анальной смазкой. — Ты же ждать собирался! Ты…              — Тоору, помолчи хоть секунду, а? — просит Хаджиме и, не совладав, улыбается. Шагает ближе, берет Ойкаву за руку, пока тот словно вцепился намертво в чертову смазку, и уводит с собой в спальню.              — Ива-чан, что случилось? — озадаченно задает вопрос Ойкава, послушно ступая.              Хаджиме останавливается впритык к краю кровати, оборачивается и берет его за лицо.              — Ты случился. Ты, Ойкава Тоору, самый невыносимый человек в моей жизни. — Иваизуми наклоняется и проводит кончиком носа вдоль щеки Ойкавы. Целует под ухом, в шею. Поднимается, ведя по коже губами, оставляет поцелуй в уголке глаза и снова спускается, так что они трутся носами. — Но я правда люблю тебя. И хочу. Ты ведь тоже ждал этого, верно? — иронично хмыкает Хаджиме, замечая, как Тоору смущается. Нечасто можно увидеть.              — Ты точно уверен? — несмело спрашивает Ойкава и мгновенно подается навстречу, размыкая горячие губы, когда Хаджиме льнет за поцелуем.              — На двести процентов, — подтверждает он. — Если ты тоже хочешь.              — Очень, Ива-чан, я так сильно… так давно хочу… ммм, — договорить ему Хаджиме не позволяет, в нетерпении залепляя рот требовательным поцелуем.              Ойкава, полностью обнаженный, притирается кожа к коже, сам срывает мешающее полотенце с бедер Хаджиме. Обнимает — крепко, почти до боли. Он, ведомый сегодня ночью, послушно укладывается на спину. Размыкает колени, когда Хаджиме нависает и сразу ложится сверху. Оба чувствуют, как тела уже откликаются, кипят возбуждением. Хаджиме вытягивает над головой Ойкавы их сжатые вместе руки, ненасытно впитывает отдаваемые со страстью и пылкостью поцелуи Тоору. Его кожа безумно приятно пахнет после принятой ванны, она гладкая, мягкая — не все девушки могут подобной похвастаться, — ее так и тянет касаться. Ощутить, пройдясь пальцами по каждой линии, каждому крохотному миллиметру. Хаджиме, не разрывая контакта, ладонями неспешно спускается от сцепленных пальцев, ведет подушечками по тонкой коже предплечий, минует локти и чуть щекочет кожу возле подмышек, заставив Ойкаву глупо хихикнуть.              Хаджиме накрывает ладонью шею Тоору, обводит бугорок кадыка большим пальцем, скользит чуть повыше и им же мажет по влажной после поцелуя нижней губе. Ойкава тихонько стонет и подается наверх бедрами, посылая по телу Хаджиме очередной разряд возбуждения. Он смотрит на целиком отдавшегося его власти Тоору, как тот, сомкнув веки, игриво посасывает кончик пальца — от этой картины в паху Иваизуми пульсирует жаждой. Это как зов прекратить шалости и приступить к основному действу. Теперь Хаджиме не сомневается: у них с Ойкавой впереди еще много ночей в общей постели, они успеют друг другом насытиться, восполнить минуты горячей, неистово рвущейся страсти ласковыми, дразнящими тело прелюдиями. Но не сегодня. Сейчас он правда будто голодный. Он хочет всего Тоору.              Слегка приподнявшись, Хаджиме ловит заволоченный взгляд Ойкавы под ним, вновь впивается в его рот ненасытным, воспламеняющим всё нутро поцелуем. Переходит дорожкой на шею. Чувствует, как на затылок ложатся руки Тоору. Слышит, как тот учащенно дышит, когда ласки спускаются ниже. Видит, как вздымается его грудь, пока Хаджиме смыкает губы вокруг темной, взбухшей точки соска. Посасывает затвердевшую вершинку, елозит по ней кончиком горячего, влажного языка и снова втягивает между губами. Ойкава слегка выгибается, льнет навстречу, машинально прижимая голову Иваизуми ближе к телу. Он сладко мычит и не стесняется показывать голос, не скрывает эмоций, льющихся из его бьющегося в фейерверке чувств сердца — Хаджиме буквально считывает эти реакции, будто ловит вибрации, собирает их с тающей под его руками бархатной кожи.              Когда губы Хаджиме притрагиваются к более тонкой чувствительной коже около паха, а ладонь смыкается вокруг возбужденного члена, Ойкава его останавливает:              — Ива-чан… давай потом всё остальное, — просит он и кладет на щеку Хаджиме руку. — Не хочу ждать. Ты мне нужен… целиком. Сейчас, пожалуйста.              Иваизуми вздыхает: он сам на взводе. Готов взорваться. Разлететься на сотни кусочков от напряжения. От желания. От того, как тянет обладать Ойкавой. Это почти пугает, сколь яркой и мощной волной вожделения его накрывает, грозясь затопить в абсолютной, помрачающей разум похоти. Впрочем, было бы проще, скрывайся дело лишь в сексе, в физической тяге. Но в грудной клетке аж тесно, сколько в ней умещается любви к Ойкаве, выпущенной отныне на волю. Эти чувства сливаются в Иваизуми в нечто безумное. Они извергаются. Концентрируют любовь чистым потоком.              Хаджиме выцеловывает с внутренней стороны бедра Ойкавы хаотичные линии. Кожа там молочная, тонкая, почти сладкая. Хочется зарычать, впиться зубами, но вместо этого он лишь утыкается кончиком носа, втягивает оставшийся аромат мыла и запах Тоору, который ни с чем не спутать.              Резко поднявшись, чем удивляет Ойкаву, Хаджиме пару мгновений любуется обнаженным Тоору. Распаленным, ждущим, давно готовым отдаться. Желающим ощутить, как наконец их тела сольются, как они погрузятся в общую, захлестнувшую тела волну эйфории.              — Не скрывай, если я ошибусь в чем-то, ладно? — просит Хаджиме и видит, как Тоору молча, послушно кивает. Облизывает пересохшие от частого дыхания губы. Кажется, его немного потряхивает в предвкушении. Беззаветная открытость Тоору откликается гулким ударом в сердце. А любовь, с которой он смотрит на Иваизуми, доводит до дрожи. — Господи, Дуракава, что ты творишь со мной?              Хаджиме подхватывает его под коленками, подтягивает нетерпеливо к краю постели. Не отпуская, наклоняется и целует. Снова и снова, едва отрывается. Берет брошенный поверх одеяла тюбик смазки, щелкает крышкой и льет содержимое между бедер Тоору. Одну ногу Хаджиме по-прежнему не выпускает, отчего Ойкава предельно — призывно — раскрытый.              — Я могу сам подготовиться, — предлагает Тоору и уже тянет руку к промежности, но Хаджиме останавливает.              — Обойдешься, — хмыкает он.              Аккуратно, но в полной уверенности размазывает лубрикант по ложбинке, обводит пока еще не слишком податливые мышцы входа, постепенно проникая пальцами внутрь. Ойкава сминает пальцами пододеяльник, иногда его ноги подрагивают, но на лице нет признаков боли. Наоборот — излучает явное удовольствие. Хаджиме не задает лишних вопросов, он верит, что Тоору не притворяется. Чувствует. По тому, как расслабляется его тело. Как внутри становится мягче, а пальцы, растягивая гладкие стенки, движутся легче, практически без сопротивления. Тоору, как пластилин, он податливый, подстраивается под касания Хаджиме. Растекается по постели, его стоны звучат соблазнителей и маняще. У Иваизуми стоит до болезненной твердости. Он в последний раз вставляет в Тоору пальцы, прокручивает почти издевательски медленно, заставляя Ойкаву прогнуться в хребте, будто тот уже достиг наивысшего пика.              Ни единый мускул во всем теле Хаджиме не противится, не ощущает себя чужеродно, когда он наконец до предела заполняет собой Тоору.              — Двигайся, Ива-чан, — умоляет, едва не скулит Ойкава. Цепко впивается пальцами в плечи Хаджиме, обвивает поясницу ногами.              Иваизуми толкается, сначала несмело, словно пробуя, но восторженный стон Тоору подстегивает. С каждым новым движением Ойкава то хнычет, то звонко вскрикивает, иногда на миг пугая шумом эмоций. Но уже через секунду по его губам пробегает и застывает улыбка — Иваизуми слизывает ее поцелуем. Мыслить предельно трудно, все рефлексы заточены на удовольствии. Иваизуми физически плавит от осознания, как идеально они сочетаются с Ойкавой, как с ним комфортно. Кажется, секс никогда еще не рождал у Хаджиме настолько феерических импульсов. Каждый нерв купается в тягучем, болезненно-сладком кайфе. Хаджиме тащится от почти обжигающей его член, обволакивающей тесноты тела Тоору. От взаимного наслаждения. Кожа обоих как в пламени. Они растворяются, слившись в единое целое.              По лицу Ойкавы в мелкой влажной испарине, по тому, как он крепче хватает Иваизуми за плечи, как внутри всё пульсирует и сжимается, Хаджиме считывает, насколько Тоору близок к финалу. Еще пара толчков, и он сам на грани взорваться, будто сверхновая. Будто вселенная, чье отражение Хаджиме ловит в зрачках напротив.              Ойкаву буквально выламывает от оргазма. Он царапает Хаджиме спину. Изливается, брызгая на живот теплыми, мутными каплями. Ойкава, кажется, плачет, но тут же смеется. Из уголка его глаза стекает прозрачной дорожкой слезинка. Хаджиме сцеловывает ее, впитывает губами. А внизу вонзается пальцами в кожу на бедрах, будто иначе точно вспыхнет и развеется на молекулы. Он рычит, как чертов безумец, утыкается лицом во влажную, пахнущую флюидами секса шею Тоору, и до дымки перед глазами кончает, рефлекторно еще раз толкаясь в без остатка отдаваемое ему тело.              Хаджиме волнами приходит в состояние хотя бы наполовину ясного разума. Чувствует, как нежно по спине рисуют круги пальцы Тоору. Хаджиме шумно и глубоко вдыхает. Отрывается и смотрит в почему-то влажно поблескивающие в свете лампы глаза Ойкавы.              — Ты все-таки ревешь? — с улыбкой фыркает Хаджиме и бодает Тоору носом. — Зальешь нам постель слезами, оставлю тебя тут одного, а сам уйду спать в свою комнату.              Ойкава смеется. Оплетает конечностями тело Хаджиме, часто-часто целует: в висок, в щеку, в ухо. Разочек даже кусает. Играется. Кажется, у кого-то все еще осталось достаточно сил и энергии, думает Хаджиме. Это запросто можно исправить новым раундом секса: уже более плавного, романтичного, без налета безумной страсти от долгого воздержания.              — Ты в порядке? — уже чуть серьезнее интересуется Хаджиме, сжимая Тоору в ответном объятии. Физически сложно отпустить руки и лишиться контакта. Хаджиме обычно смущают такие порывы, но в текущий момент катастрофически безразлично на это до одури собственническое желание.              — Нет, — отвечает Тоору, мгновенно вынуждая Иваизуми напрячься, но после краткой паузы продолжает: — В порядке я буду, когда ты еще раз займешься со мной любовью. А лучше два или… ауч! — взвизгивает Ойкава, когда Хаджиме звонко шлепает его по заднице.              — Уверен, что потом сможешь подняться? — ехидно уточняет Иваизуми.              — Ну… тогда это будет самая приятная причина для недееспособности.              — Черт возьми, Дуракава, хватит уже молоть чушь! — рыкнув, Хаджиме наваливается на смеющегося Тоору, запечатывая чересчур болтливый и неугомонный рот поцелуем.              «Ками-сама, — думает Иваизуми, — дай мне сил, раз уж я люблю самого невыносимого парня в мире».       

~~~

      Тоору просыпается раньше. Не размыкает веки, вздыхает чуть загустевший воздух. Нет, он не думает первым делом и не боится, будто прошлая ночь была сном или ему лишь привиделось. Ну, как минимум, о случившемся напоминает легкий дискомфорт в заднице и пояснице. Но главное из доказательств — обнаженный, спящий рядом с ним Хаджиме, тот еще тихонько посапывает. Тоору слышит его размеренное дыхание, чует аромат кожи, который сочится нотками секса. Возможно, лишь чудится, но вызывает в уме кадры минувшей страсти. Наконец приподняв веки, Тоору упирается взглядом в лицо Ива-чана. Обводит мысленно, на ощупь, по контуру — этого, естественно, мало. Нужно касаться по-настоящему. Чтобы не потревожить, с осторожностью проводит пальцами по волосам Иваизуми. Те отросли за последний месяц и теперь не торчат в разные стороны, однако сейчас все равно нелепо растрепаны. От этого Хаджиме выглядит жутко уютно. Внутри у Тоору щемит от нежности, что лишь ему позволено наблюдать такую картину — ее он желает видеть до самой глубокой старости.              Заставив, однако, себя оторваться от созерцания спящего возле себя возлюбленного, Тоору отбрасывает одеяло, планируя получить заряд бодрости в душе и в идеале приготовить для Хаджиме романтический завтрак. Но крепкая рука как будто все еще спящего Ива-чана препятствует действиям.              — Ммм, — мычит тот сначала. Глаза закрыты по-прежнему плотно. — Сбегаешь? Давай еще поваляемся.              Не спрашивает, в общем-то, не ждет от Тоору ответа. Первым тащит его к себе обратно под бок под слой теплого одеяла. Жмется к спине всем телом, так что по коже Тоору россыпью пробегают мурашки. Пах Иваизуми трется об его обнаженные ягодицы. Вероятно, нарочно. Как и пальцы, что медленно подбираются к начинающему наливаться от одной только мысли о близости члену Тоору.              — Ива-чан, — сглотнув, зовет Ойкава. И невольно сам подается задницей, навстречу пока еще ненавязчивому, но с намеком толчку бедер Хаджиме.              — Ты против? — интересуется Иваизуми, в то время как его ладонь накрывает ствол Ойкавы и без нажима сминает в горсти, заставляя коротко выстонать.              — Нисколько, — мгновенно отвечает Тоору. Запрокидывает на плечо Хаджиме голову, потирается ягодицами о его твердеющий с каждой фрикцией член и растворяется в ощущениях.              Тоору теряется, утопает в моменте, отдавая свое тело целиком во власть рук Иваизуми. Их губы сливаются во влажном, тягучем, как карамель, поцелуе. Сон никогда не смог бы одарить Тоору подобной палитрой касаний и спектром эмоций. Все чувства вновь накаляются, разбухают в груди бархатными бутонами. Тоору не ощущает границ между ним с Хаджиме, будто они сплелись каждой клеточкой. Опять стали единым целым.              — Люблю… Ива-чан, — почти на пике шепчет Тоору. Глаза закрыты, вокруг только звуки и запахи. На теле будто на каждом крошечном миллиметре — ладони Хаджиме.              Тоору обнимает его рукой вокруг шеи, не отпускает. Чувствует общий жар кожи. Как Хаджиме движением рук дирижирует той крутящей до поджимающихся на ногах пальцах бурей, что вот-вот накроет с головой Ойкаву. Его прогибает во взрыве оргазма, когда кулак Хаджиме в последний раз уверенно проходятся вдоль члена, а губы в тот же момент залепляют рот собственническим, но до слез нежным, полным любви поцелуем.              — А теперь можно и в душ, ты ведь туда собирался? — смешливо, с наглыми нотками в голосе интересуется Хаджиме и задевает губами ухо, пока Тоору пытается отдышаться и снова собраться в подобие человека из той массы сиропа, в которую его превратили любимые руки.              — Да, но… дай минутку, — просит Ойкава. Ловит мягко поглаживающую свой живот ладонь Иваизуми и переплетает вместе их пальцы. Не прекращает прижиматься спиной к его животу, не желает в принципе разрывать даже крохотное касание. Кажется, что за пределами спальни — или кровати — мир не имеет смысла, что он вовсе остановился, существуют только они с Иваизуми. Есть его горячие пальцы в ладони, его влажные губы, невесомо парящие короткими поцелуями возле шеи. Его крепкое тело, доводящее Ойкаву практически до одержимости.              — Ладно, поваляемся еще немного, — соглашается Хаджиме, кончиком носа ведя вдоль хрящика уха. А затем добавляет: — Кстати, я не успел ответить.              — На что? — почти на автомате шепчет Тоору. Кажется, опять проваливается в полудрему в руках Иваизуми.              — Я тоже люблю тебя, Дуракава, — усмехнувшись, произносит тот и теснее сминает в объятиях.              Позже, стоя в кабинке душа, то и дело срываются на поцелуи, на ласки, прикосновения, так что к завтраку выбираются спустя три четверти часа. Разморенные и влюбленные до неприличия. Впрочем, Тоору плевать хотел на любые условности, он готов перепрыгнуть высочайшие горы, переплыть широкие реки, зная, что теперь у него есть плечо Иваизуми, на которое он с уверенностью обопрется при необходимости. Впрочем, у него есть весь, целиком только его Иваизуми — от макушки до кончиков сноровистых, дарящих ворох наслаждения пальцев. Знать на все миллиарды процентов, больше не сомневаться, что этот мужчина не исчезнет и не покинет — сродни подарку вселенной. Тоору даже не допускает слабых акцентов и исключений, будто однажды в его жизни — да к черту! во всем его личном мире — вдруг не станет любимого Ива-чана. Он как важная составляющая того воздуха, каким дышит Тоору.              Иваизуми норовит самостоятельно приготовить им завтрак, но Тоору настойчив, соглашается лишь, что Хаджиме сварит кофе — все равно он справляется с этой функцией мастерски. У Тоору в груди искрится от счастья, а в мозгу блаженно вертится на повторе мысль: мы сейчас словно молодожены. Он автоматически улыбается, получая от Хаджиме вопросительное: «Чего так хитро ухмыляешься? Думаешь, наверное, о чем-то пошлом?». Тоору лишь улыбается еще шире и, потянувшись, чмокает Ива-чана в щеку. Он хочет встречать с ним каждое, даже не самое погожее утро, которое, как сегодня, мелькает за окнами серыми тучами. Какая разница, что погода не в настроении, если напротив цветет улыбка, за которую готов отдать все блага и богатства? Счастливый, свободный от гнета проблем Иваизуми — вот истинное сокровище.              Выходной позволяет расслабиться, хотя к вечеру Хаджиме нужно явиться в зал Нариты. До конца не беспокоиться об этой работе у Тоору не получается, даже если Ива-чан уверенно успокаивает: никаких поползновений и спорных новых условий Нарита не предъявляет, все в рамках составленного договора. Наверное, впечатлился профессионализмом семейного адвоката семьи Ойкава. Возможно, нашел себе новую жертву, но оба о подобном не размышляют — они достаточно поборолись за свое личное счастье. Тоору не стыдно побыть чуть-чуть эгоистом.              Включив ту самую, принесенную Иваизуми приставку, лениво располагаются на кровати. Тоору укладывается головой на колени Хаджиме и ждет загрузки игры — какие-то гонки. Впрочем, ему неважно, вдвоем с Ива-чаном он согласится поиграть даже в скучные шахматы — в уме и правда достаточно шаловливых кадров, как можно обоюдно приятно закончить любую партию. Но гонки рождают недетский азарт у обоих. Сейчас они с Хаджиме как два школьных друга, которые из-за ненастья собрались дома и вместо того, чтобы готовиться к школьным занятиям, рубятся в игровую приставку. Смеются, толкаются, кидаются глупыми с легким пафосом фразами. Мимоходом целуются — конечно, это уже не по-дружески, но к счастью, им уже не пятнадцать, и они не обычные одноклассники, а любовники, и это придает их досугу пикантности.              Когда мобильник Хаджиме вибрирует на беззвучном, он ставит на паузу. Тоору приподнимает голову, оборачивается и видит между его бровями узкую хмурую складочку. В груди непроизвольно екает.              — Это Ямагучи-сенсей, врач Нао, — напоминает Хаджиме и жмет на кнопку ответа.              Их разговор не длится особенно долго, но за те короткие минуты общения на лице Иваизуми контрастом пробегают эмоции. Из слов, коротких фраз и вопросов, заданных Ива-чаном, Тоору делает вывод: Нао назначили дату второй операции, а значит, его наконец перевезут в Токио.              — Спасибо, сенсей, я… — Хаджиме сглатывает, — я безмерно вам благодарен. Нао очень повезло, что именно вы занимаетесь его лечением. — Он замолкает, наверное, слушая в ответ реплику Ямагучи. Только кивает и улыбается, прощаясь с сенсеем: — Я завтра же приеду увидеться с братом до начала операции. Вы ведь уже сообщили Наото новость об отправке в Токийский госпиталь?              Тоору не слышит, что говорит Ямагучи, но считывает все эмоции по лицу Иваизуми — тот лучится. Тоору окатывает волной теплого света, надежды, трепетного волнения, но безусловно момента их общей радости. Последний кирпичик совместной жизни вскоре встанет на место. Тоору не сомневается: с Наото всё будет чудесно.              — Ты слышал, да? — положив трубку, произносит Иваизуми. Наклоняется к поднявшемуся с кровати Тоору, прижимается лбом ко лбу, ласково касаясь лица ладонями. — Нао сделают операцию уже через пару дней. Он наконец поправится. Это всё благодаря тебе, Тоору. Спасибо.              — Прекрати, — шмыгая носом от накативших чувств, отзывается Ойкава. — Вы оба теперь часть моей семьи, как иначе. Главное, чтобы Нао восстановился. А ты прекратил за него волноваться. Это всё, что для меня важно.              Тоору, закрыв глаза, на ощупь льнет ближе. Трется об Хаджиме кончиком носа, утыкается в губы. Целует — мягко, бережно, почти невесомо. Все ощущения в разделенном на двоих тихом моменте оседают на коже статическим электричеством. Слова и яркие страсти здесь лишние. Даже скользнувшая по щеке слеза не заставляет смутиться. Они с Хаджиме в едином диапазоне эмоций, просто Тоору чуточку, совсем изредка, плакса с открытым взаимной любовью сердцем.              — Поедешь завтра со мной навестить Нао? — вполголоса интересуется Иваизуми. Проводит подушечкой пальца по влажной коже, стирая след от слезинки. Их лица все еще близко, что дыхание сплетается воедино.              — Конечно, как иначе! — пылко отвечает Тоору. А после его глаза сверкают, он едва не подскакивает на месте, словно уже готов сорваться исполнять возникшую мысль. — Ива-чан, нам нужно подготовить для Нао комнату к моменту, когда его выпишут.              — Эй, не торопись, Дуракава, — усмехается Хаджиме. Тянет его на себя, заставляя упереться в плечо подбородком, и крепко обнимает за спину. — Давай дождемся конца операции и итоговых результатов, ладно?              — Всё пройдет отлично, — подбадривает Тоору. Он тоже будет стойкой опорой для Хаджиме, не позволит снова испытать прошлые страхи и терпеть в одиночестве. — Нао молодец и у него здоровый настрой. Ты тоже с ним рядом. И я с вами.              Хаджиме зарывается носом в шею Тоору, молча кивает и сильнее стискивает в объятиях.              — Но комнату я все равно начну подготавливать, — выждав паузу, тихонько продолжает Тоору. — Вызову дизайнера по интерьеру, закупим новую мебель, а еще одежду и все, что Нао захочет… Кстати, — словно опомнившись, сам себя прерывает Ойкава, — Нао будет жить в твоей бывшей комнате.              Хаджиме отрывается от него, озадаченно вглядывается, поведя темной бровью.              — Ну как же? Ты теперь спишь со мной, возражения не принимаются, — лукаво улыбаясь, поясняет Тоору. Сплетает крест-накрест руки на шее Иваизуми и следит за реакцией. — Неужели ты против?              — Боже, Дуракава, да куда я теперь от тебя денусь?              Запечатывает говорливый рот пылким, стремительным поцелуем и под заливистый смех Тоору заваливает и подминает под собой на кровати, позабыв о поставленной на паузу гонке.       

~~~ Год спустя

      Едва закрыв за собой входную дверь, Хаджиме бросает на пол спортивную сумку, устало, с выдохом плюхается на мягкую банкетку и наклоняется, чтобы развязать шнурки на кроссовках.              — Ива-чан!              Прямиком из кухни, откуда по квартире стелется аппетитный запах, навстречу вылетает радостный Ойкава в совершенно нелепом фартуке с рюшками и бесцеремонно бросается Иваизуми на шею.              — Эй, побереги своего лучшего тренера, — деланно возмущается Хаджиме, обнимая поперек пояса полностью прилипшего к нему Ойкаву. — Если я надорву спину, кто будет проводить занятия?              — Ну не ругайся, Ива-чан, — подлизывается Тоору. Целует несколько раз, совсем невинно, но чуть играючи. — Я соскучился.              — Дуракава, мы виделись десять часов, а не месяц назад, — хмыкает Хаджиме и, не выпуская из кольца своих рук улыбающегося Ойкаву, шагает вместе с ним назад в кухню. Тоору забавно пятится, но не оглядывается, полностью доверяя любимому штурману.              — Ты не можешь запретить мне скучать по тебе, — парирует Ойкава. Вновь тянется к лицу Хаджиме и на сей раз целует глубже, растягивая удовольствие.              Тепло его тела, влажные, мягкие губы, пальцы, массирующие затылок сквозь короткие волосы — и Хаджиме сбрасывает тяжесть усталости под натиском накатившей нежности. Ладно, он тоже скучал, отрицать факт бессмысленно. Но оттого слаще чувство их близости. Поэтому, пусть даже Хаджиме искренне любит работу, он каждый вечер после занятий в зале спешит побыстрее вернуться к Тоору. Вернуться в место, окончательно ставшее родным и уютным домом.              Минувший год в принципе подарил Иваизуми те впечатления, которые, как раньше казалось, ему навсегда стоило вычеркнуть из списка возможностей. После успешной второй операции и периода восстановления Нао полностью вылечился и смог покинуть больницу. Как и планировал, Ойкава заранее обустроил для него комнату, хотя жутко нервничал, волнуясь, что не угодил вкусу Наото. Боялся, плохо скрывая чувства, что мальчик захочет жить исключительно с братом и вовсе откажется переехать в его квартиру. Поэтому, кажется, чуть не разрыдался от облегчения — Хаджиме не преминул над этим впоследствии слегка постебаться, — услышав от Нао радостное согласие.              С работой у Нариты, где он провел целых полгода в качестве тренера и наставника молодого состава, Иваизуми распрощался крайне внезапно. Тоору, удержав это в секрете, инвестировал в строительство нового фитнес-центра с залом единоборств и даже намеревался назначить Хаджиме управляющим. Им даже удалось из-за этого чуть поцапаться, но все-таки жизнь под одной крышей научила приходить к компромиссам. Так Хаджиме принял должность главного тренера. Впервые за долгие годы работа доставляла искреннее удовольствие. Он проводил занятия в детских группах, занимался физподготовкой старших клиентов, а месяца два назад с радостью поделился новостью с Ойкавой: Тацуя расплатился с долгом у Нариты и теперь активно настроен тренироваться, чтобы дальше заниматься боксом профессионально, а не ради подпольного зрелища.              Иногда Иваизуми боялся, что слишком белая полоса закончится. Что это лишь передышка перед новым ударом жизни, отчего падать будет только больнее, а вновь подниматься сил уже не останется. Он даже созванивался с доктором Сугаварой, ходил на сеансы, и постепенно страхи потерять спокойствие, мир, чувство любимого дома — но прежде всего Ойкаву, как сердце подаренного судьбой Хаджиме счастья, — отступили. Ойкава по-прежнему любил и был рядом.              — Нао вот-вот должен вернуться, — напоминает Хаджиме, когда ласки Тоору становятся более страстными. Но отказать ему не хватает решимости.              — Ты так вкусно пахнешь, — шепчет Тоору. Прикусывает мочку уха, чуть тянет на себя и выпускает, чтобы следом уткнуться носом в шею Хаджиме и втянуть аромат кожи.              — А по-моему, пахнет твоей стряпней, — усмехается Иваизуми, хотя у самого от касаний Тоору волной растекается легкое возбуждение.              — Нет, — губы нежно касаются места ровно под ухом, — я ни с чем не спутаю твой запах, Ива-чан. Он так заводит, — влюбленно мурчит Ойкава. И ластится, притирается телом.              Иваизуми сдается. Сминает в ладонях ягодицы Тоору, скользит вверх под ткань домашней футболки, гладит теплую спину. Их губы находят друг друга, говоря о любви одними касаниями. Хаджиме в шаге от того, чтобы оторвать Ойкаву от пола и унести в спальню. Нереально терпеть затяжные, требовательные поцелуи и не желать самому осыпать ими обнаженное тело Тоору, довести до исступленных просьб зайти дальше, взять его, оставив позади нежности. Иваизуми до опасного разгорается: от мелькающих в мозгу образов, от интимных фантомов чуть дрожащего голоса Ойкавы во время близости. Этой ночью сон откладывается, пока уровень взрывоопасности их желаний не упадет до безопасного уровня.              — Эй, парни, снимите номер, тут же дети, как не стыдно.              Насмешливый голос Наото, абсолютно бесшумно появившегося на кухне и теперь без намека на смущение обследующего холодильник на предмет любимой газировки, заставляет Хаджиме оторвать от себя совершенно разомлевшего в чувствах Тоору.              — Прости, кхм, мы тут… — виновато начинает Хаджиме, но брат, пшикая кольцом на банке, ухмыляется.              — Ага, я видел, что вы тут. — Прислоняется к столешнице позади себя и отпивает.              — Голодный? — как ни в чем не бывало интересуется Ойкава, нисколько не тушуясь, что их застукали. И, продолжая обнимать Хаджиме за спину, укладывается головой ему на плечо. — Я сделал набэ, почти готово.              Лицо Нао мгновенно оживает, становясь по-детски восторженным, несмотря на то, что после болезни он успел заметно вытянуться и возмужать.              — М, конечно! Обожаю твой набэ! — выпаливает Наото. Отставляет початую газировку и бодро отчитывается: — Я тогда переоденусь и вернусь. — И убегает к себе в комнату.              — А раньше он говорил, что моя стряпня самая вкусная и он готов есть ее, пока не лопнет, — в шутку бурчит Иваизуми, проводив брата взглядом.              В общем-то, Ойкава с Нао спелись с первого дня совместного проживания, иногда заставляя Хаджиме ревновать каждого по отдельности. Нет, конечно, он искренне счастлив, что два самых дорогих ему человека без проблем нашли общий язык и прекрасно ладят, но порой Хаджиме невольно ощущает, будто он третий лишний в компании, в чем его в ту же секунду уверенно переубеждают.              Черт возьми, как же он любит обоих.              — Снова ревнуешь? — Ойкава усмехается, нагибается и, быстро чмокнув Хаджиме в уголок губ, продолжает: — Зря, Ива-чан, ты был, есть и навсегда останешься в моей жизни единственным мужчиной, которого я люблю. А Нао мой любимый младший братик, к нему у меня другие чувства. Но ради его похвалы я готов совершенствовать свои кулинарные навыки и обойти в этом даже тебя.              Хаджиме усмехается, качает головой, а затем треплет Ойкаву по волосам.              — Иногда мне кажется, что это у меня два младших глупых братишки.              — Эй! — нарочно возмущается Тоору, но быстро замолкает, когда его рот затыкают кратким, но пылким поцелуем, пока Нао возится в своей комнате.              — Тоже пойду переоденусь, следи, чтобы набэ не убежал, — говорит Хаджиме и выходит.              За столом, где все трое собираются через четверть часа, даже во время трапезы не утихают разговоры. Нао с воодушевлением делится новостями из школы — их команда по волейболу одержала уже две победы в тренировочных матчах и намерена поехать на соревнования среди тройки претендентов от префектуры. А через месяц класс отправляется на экскурсию с ночевкой на источниках, так что потребуется подпись опекуна, и Хаджиме едва сдерживает брата, чтобы тот не умчался в тот же миг за разрешением.              — М, кстати о поездках, — едва прожевав, Ойкава переводит внимание на себя. — Родители ждут нас в гости на все выходные. Папа приготовит якинику, устроим пикник на заднем дворе, обещали теплую погоду. — И попеременно смотрит на Хаджиме с Нао.              — Я за, — бодро отзывается Наото. — Соскучился по Мадоке-сан.              — Да уж, теперь ты ее любимчик, — вздохнув, картинно сетует Ойкава. — Сначала Ива-чан, теперь ты, никто не в силах противостоять обаянию братьев Иваизуми.              — Что поделать, — Нао пожимает плечами и тут же хитро улыбается. — Я неотразим.              — Это все твое пагубное влияние, — указывая палочками на Ойкаву, упрекает Хаджиме. — Ты испортил моего милого младшего брата, так что теперь он стал похож на тебя.              — И я горжусь этим, — парирует Тоору. Подмигивает сидящему напротив Нао, заставляя Хаджиме покачать головой, мол, за что мне подобное наказание.              Отправив после ужина Наото за уроки, Хаджиме помогает Ойкаве убрать со стола, а затем, дожидаясь, пока тот примет душ, включает телевизор, больше для фона, и старается не уснуть под серию какой-то комедийной дорамы. Сытый и уставший после работы, Хаджиме проверяет расписание на грядущие выходные. У него пара индивидуальных занятий и одно в группе. В общем-то, кое-что можно перенести, некритично, а на вечернее занятие в субботу он сможет поставить вместо себя Тачибану — молоденького, но опытного тренера, от которого без ума почти все клиентки. Когда Хаджиме советовался с Тоору о том, кого именно им принять на работу, тот долго упирался, придираясь к мелочам и игнорируя внушительное для возраста Тачибаны резюме. И лишь прямой вопрос Иваизуми о том, не являются ли все буквально высосанные из пальца недовольства результатом банальной ревности, Ойкаве, под натиском пристального взгляда и в противовес ему нежно ласкающих пальцев, ничего не оставалось, как признаться, что да — он и правда беспокоится, что Иваизуми будет слишком много времени проводить бок о бок с красавчиком Тачибаной.              «Вообще-то, я не по парням», — заявил тогда Хаджиме, медленно обводя ладонями теплую грудь Ойкава под слоем домашней футболки.              «Тогда что ты сейчас делаешь в моей постели?» — усмехнулся Тоору, подставляясь под касания и позволяя рукам Хаджиме дразнить себя на свое усмотрение.              «Собираюсь доказать, что меня не привлекают мужчины, за исключением одного конкретного, порой раздражающего, капризного, но единственного имеющего для меня смысл. Поэтому мы берем на работу Тачибану, а кое-кто прекращает ревновать меня, потому что это бессмысленно», — ставя точку в их коротком даже не споре, а так, поддерживающем отношения в тонусе игривом флирте, Хаджиме опустился поверх тела Тоору, втягивая в разрушающий любые сомнения поцелуй.              Впрочем, Хаджиме, пусть и старался это скрывать, время от времени тоже ревновал Ойкаву. На деловых встречах или обедах возле него крутится достаточно привлекательных мужчин любого возраста и статуса, до которого Хаджиме никогда не добраться, даже если бы было желание. Однако каждая подобная мысль разбивалась вдребезги, едва Тоору переступал порог их теперь общего дома и тонул в объятиях Хаджиме.              «Я так устал, Ива-чан. Всю встречу мечтал о том, чтобы обнять тебя, — вполголоса произносил Тоору, носом утыкаясь Иваизуми в теплую шею. — Наконец-то я дома».              В ту минуту все волнения Хаджиме отступали.              Чтобы написать Тачибане об изменении графика, Иваизуми приходится подняться с постели и взять оставленный на комоде мобильник.              — Я уже думал, что ты не дождался меня и уснул, — разносится из-за спины голос, а затем руки Тоору уверенно обвивают Хаджиме поперек живота. — Кому пишешь? — Ойкава вытягивает голову через плечо и пытается разглядеть экран.              — Любовнику. Хотел сообщить, что наши планы на выходные изменились, потому что мне придется проводить их с тобой, — вредничает Хаджиме, попутно набирая Тачибане сообщение.              — До тех пор, пока ты выбираешь меня, а не любовника, я спокоен, — улыбается Ойкава, а затем целует Хаджиме в щеку, не прекращая вжиматься в его спину распаренным в душе телом. — Передавай Тачибане привет, — добавляет Тоору, вероятно, рассмотрев, с кем именно переписывается Иваизуми.              Отправив сообщение, Хаджиме блокирует экран смартфона, кладет обратно и цепляется взглядом за стоящие бок о бок фотографии в одинаковых рамках. На первой, сделанной почти двадцать лет назад, он улыбается и держит родителей за руки. Он никогда не прекратит скучать по ним, однако чувства уже не ранят. Они окутывают теплом воспоминаний и той, лишь с оттенком светлой грусти, любовью, которую успели подарить ему мать и отец.              — Жаль я не смог познакомиться с ними лично, — произносит Тоору, упираясь в плечо Хаджиме подбородком. Его руки тесно сжимаются кольцом вокруг пояса, без лишних слов говоря: Ива-чан, я с тобой, я рядом, и никогда больше не позволю быть в одиночестве. — Но я благодарен им за тебя.              — Думаю, они тоже благодарны тебе. — Ладони Хаджиме ложатся поверх запястий Тоору и ласково поглаживают мягкую после ванны кожу.              — За что? — искренне удивляется Ойкава.              — За то что подарил мне новую семью, — отвечает Иваизуми, переводя взор на второй снимок, в центре которого лучезарно смеющийся Нао обнимает их с Тоору за плечи.              Хаджиме разворачивается, становясь лицом к лицу с Ойкавой, обнимает ответным жестом и зовет:              — Дуракава?              Тот в ожидании вопросительно ведет бровью.              — Я люблю тебя.              Абсолютно глупая, но беспредельно счастливая улыбка на красивом лице Тоору вновь доказывает, что Хаджиме обрел свое настоящее место в жизни.