Украсть любовь

— Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, пуск! — Давай, Петрович! Тебе на фига считали?! Запускай машину, была не была! Йозас пожалел, что не накатил для храбрости, но деваться некуда — когда ты в кабине едва прошедшего испытания переместителя нового образца, на табло выставлен тысяча девятьсот тридцать третий, а в кармане у тебя тонкая пачка позаимствованных из частных коллекций купюр, ветхая фотокарточка, вычисленный по историческим сводкам и воспоминаниям адрес салона да поддельные документы, лучше оставаться трезвым. Потому что охота выжить и, конечно, претворить в жизнь свой «гениальный» план по спасению жизни выдающегося учёного и преподавателя, которому суждено стать арестантом по «делу ленинградских гомосексуалов» и сгинуть в БАМлаге пару месяцев спустя. Только вот у Йозаса, восхищавшегося работой Петра Колышева с тех пор, как начал соображать, были совершенно иные планы. Шагнувшая вперёд семимильными шагами наука, позволявшая теперь не только просматривать вероятности вмешательства, но и путешествовать сквозь временные потоки, дала ответ на главный вопрос: изменится ли мир, если Пётр Иннокентьевич Колышев исчезнет за два дня до ареста. Каков был этот ответ, можно легко догадаться по тому, как зябко ёжился под ветром с Невы Йозас, кутающийся в аутентичный тонкий пиджак и прячущий озябшие руки в карманы. Санкт-Петербург — сейчас яркий, местами индустриальный, богато украшенный — показался забытым сном, когда Йозас огляделся по сторонам. В центральной части Ленинграда тридцать третьего было удивительно много деревьев, смешные трамваи, которые Йозас видел только на фотографиях, и счастливые, совсем не похожие на задавленных жёсткой диктатурой люди, спешащие по своим делам. Одежда, правда, какая-то непривычная: невзрачная, строгого кроя и приглушённых цветов, но ожидаемой Йозасом давящей атмосферы нет и в помине, что в какой-то степени его шокировало. В их времени принято считать, что годы правления Сталина — одни из самых тёмных в истории, и Йозас представлял себе как минимум осторожно передвигающихся по улицам людей, боящихся поднять глаза, работников ОГПУ, хватающих неугодных здесь же, при всех, и чёрные машины, косяками курсирующие по улицам. Может быть, дело в том, что самые жёсткие сталинские репрессии ещё впереди, или люди, живущие в это время, воспринимают доносы и беззаконие как должное, Йозас не знал точно, но был поражён контрасту ожиданий и реальности. Сверив по бумажке адрес и нырнув под арку со стороны улицы Халтурина, Йозас бросил быстрый взгляд на легендарных, ещё не пострадавших от бомбёжек атлантов и, не сдержавшись, остановился, разглядывая могучие фигуры. Кто бы мог подумать — Йозас здесь, в тридцать третьем, своими глазами видит то, о чём другие сотрудники института могут только мечтать. Стало остро жаль, что его миссия столь кратковременна. Йозас когда-то испугался идти на поток исследователей прошлого, слишком часто они гибли на заданиях или в неотлаженных переместителях первого поколения, слишком большим был риск не вернуться в своё время. И сейчас, получив смежное с их ведомством задание, Йозас жалел о своей излишней осторожности, граничащей с трусостью. «Если спасу Петра Иннокентьевича, точно переведусь!» — Йозас аж ногой притопнул от уверенности в собственных силах и, оторвавшись от бессмысленного созерцания, бодро двинулся к своей цели, отчего-то преисполненный самых добрых надежд. До Симеоновской, десять лет назад переименованной в улицу Белинского, Йозас решил дойти пешком. Благо недалеко было, да и попасться на глаза лицам с полномочиями, пусть даже и простым кондукторам, страсть как не хотелось. Клуб вроде как считался подпольным, но о нём почему-то все знали и даже сейчас не скрывались, хотя по информации Йозаса аресты и облавы начались несколько месяцев назад. Хозяин салона «на Симеоновской» Александр Мишель, будучи уважаемым и известным человеком, бойцом отряда милиции, очевидно предполагал, что его всё происходящее безобразие не коснётся. Йозасу очень хотелось рассказать ему, как скоро придут и за ним, и за завсегдатаями клуба, но попробуй он раскрыть рот, его сочли бы не более чем городским сумасшедшим. Квартирка, вопреки представлениям Йозаса, оказалась маленькой, и собравшиеся в ней люди, можно сказать, сидели друг у друга на головах, а кто-то, откровенно и беззастенчиво, на коленях. Чтобы пробиться в салон, пришлось попотеть и израсходовать практически весь свой запас красноречия и умения лгать. Одного письма, идеально подделанного под сохранившийся в архивных образцах почерк Геркена, оказалось недостаточно. Но Йозас, вдоль и поперёк изучивший биографию Евгения Геркена(1), по легенде просившего принять своего «нежного друга Йосика» в общество, сумел не срезаться на нескольких каверзных вопросах. К счастью для засланца, проверить легенду «Йосика» не представлялось возможным, так как сам Геркен в этот период находился в отъезде. Йозаса передёргивало от мысли о том, что ждёт талантливого поэта и переводчика по возвращении. Говорят, что в БАМлаге к осуждённым за контрреволюционную деятельность с пометкой «аморальное поведение» относились особенно жестоко. Впрочем, глядя на каждого знакомого ему по хронике посетителя салона, Йозас едва сдерживал желание на коленях умолять этих прекрасных, талантливых и счастливых пока людей уехать куда подальше. Правда, где это «подальше», Йозас и сам не представлял. В это время в Европе и США к гомосексуалам относились ненамного лучше, чем в СССР. Наверное хорошо, что Пётр Иннокентьевич не входил в круги литераторов и не был вхож в дом Михаила Кузмина(2). Если бы Йозасу случилось увидеть мужа великого писателя и поэта, он бы не выдержал. Зная о судьбе болезненно-красивого и талантливого «Юрочки», практически тёзки Йозаса, он бы выложил всё как есть. И про то, откуда он, и про то, что как только Кузьмина не станет и каменная стена, которой он всегда ограждал молодого любовника, рухнет, за Юркуном(3) придут. А дальше как и у многих — талантливых, свободных, посмевших захотеть счастья: пытки, допросы, расстрел. Вынырнуть из гнетущих мыслей, практически поглотивших выросшего в свободном обществе Йозаса, удалось лишь благодаря звонкому голосу, зазвучавшему в наступившей тишине. Читавший крамольные стишки был совсем юным парнем, и оттого Йозас не сразу понял своего отношения к происходящему. Впрочем, когда зазвучали стихи Фёдора Сологуба, улыбка всё же расползлась по лицу Йозаса. «Наши мальчики любят друг друга так страстно, Что совместно и спят… Разгонять их по койкам, ей-богу, напрасно; Пусть слегка пошалят: Ведь ребенка они не родят, Значит, вместе им спать не опасно».(4) Сдержанные аплодисменты, смешки, и вот герой последних десяти минут оказывается в объятиях взрослого мужчины с суровым выражением лица и шрамом, рассекающим щёку. Судя по восторгу, мелькнувшему на лице парня, знакомы они давно и происходящее более чем обоюдно. Когда Йозас читал архивные документы, пестрящие громкими словами о «принуждении к занятию проституцией, сводничестве, содержании притонов», то боялся встретить во время своей миссии нечто подобное и разочароваться. Но вокруг него находились лишь свободные люди, позволяющие себе немногим больше, чем принято в обществе. Это и угнетало, и утешало одновременно. Жаль только, что помочь Йозас никому, кроме Петра Иннокентьевича, пока был не в силах. Йозас нервничал так, словно поступал в институт и сдавал строгому профессору спорный проект. Он никогда не любил выступать на публике, стеснялся своей невзрачной, как ему казалось, внешности, а сейчас ещё и боялся не понравиться Петру Иннокентьевичу. Когда Йозас думал о своей затее, хотелось провалиться сквозь землю от стыда и волнения. Как родной институт позволил ему, молодому специалисту, по уши влюблённому в человека, которого знал лишь по нечёткой фотографии и научным трудам, ввязаться в подобную авантюру, Йозас не знал. Он вообще знал лишь одно: если не вытащит Колышева, никогда себе этого не простит. И пусть Пётр Иннокентьевич думает о нём что хочет, отсутствие с его стороны любви Йозас переживёт. Лишь бы только Колышев согласился отправиться с ним, чтобы жить. Да, трудно, да, приспосабливаясь, адаптируясь, но жить! И если для этого Йозасу придётся похитить Петра Иннокентьевича, так тому и быть. Несколько месяцев Йозас репетировал перед зеркалом эти стихи. Он долго выбирал, какое произведение может исполнить, чтобы не показаться глупцом или плагиатором, и пришёл к выводу, что нужно найти стихи, написанные значительно позже тридцать третьего. Из современных поэтов Йозасу не удалось выбрать никого достойного глубокого восхищения, а вот в двадцатом-двадцать первом веках жил один удивительный человек, посвятивший пробирающие до костей стихи Богу, душе, и другому не менее поразительному и талантливому деятелю искусства. Слушая песни Queen и глядя на фотокарточки Фредди Меркьюри, Йозас понимал, почему ему хотелось посвящать стихи и почему поэт и композитор Сергей Калугин написал под впечатлением от «The Show Must Go On» такие строки. Но сейчас Йозасу было важно найти контакт с Петром Иннокентьевичем, и он поймал его взгляд, прежде чем начать читать только для него. С каждой строчкой, разгоравшейся неистовым пламенем, грозящим смести всё на своём пути, Йозас всё крепче прикипал душой к глядящему на него в немом восхищении мужчине. По чёрно-белым карточкам Йозас и представить не мог, что у Петра Иннокентьевича такие удивительные ярко-синие глаза. Внимательные, добрые и чуть лукавые. Да Йозас бы к его ногам упал, даже не будь тот гениальным учёным. А здесь двойной удар, совпадение плотского и умственного влечения, вспышка, пожар, смерть. На второй половине стихотворения Пётр Иннокентьевич обошёл сидящих в первом ряду гостей и приблизился, едва не поставив стакан с вином мимо подоконника. Йозас, тщетно пытаясь унять бешеный ритм сердца, продолжил читать, немного подавшись корпусом вперёд, невербально выражая симпатию и особое отношение именно к Петру Иннокентьевичу. И мистическое, странное, поразительно глубокое и особенное пространство словно окутывало только их двоих, отбрасывая весь остальной мир далеко за пределы их общего экстаза. «О, какими потерями, мальчик, Ты шел к обретенью! Беспощаден полет, Как томительно-сладко бы было Отдаться паденью, Убежать, раствориться в животном тепле, На века позабывши о Том, Кто возлюблен, Чей лик — за покровами тьмы, В Ослепительном Мраке… Мальчик, начни продвиженье во мгле. Стань стрелою, пробившей доспех, будь свиреп и бесстрашен в атаке — О слиянье в мистическом браке! Свет! Распаденье сферических тел, И космический ветер взорвал твою грудь, Клочья снов разметав по вселенной! В Свет, за отмеренный твари предел! Обнажилась предмирная суть — Ты есть Он, только Он Изреченный…»(5) — Распаденье сферических тел? Вы знакомы с платоновской традицией? Сферический человек — это человек до грехопадения, то есть совершенный. Глядя на вас, я вижу именно такого человека. Я Пётр, а вы? Пётр Иннокентьевич мог бы гордиться собой. Подкат, актуальный не только в тридцатые, но и во все времена. Даже не будь Йозас так безнадёжно, давно и нездорово влюблён, он бы сейчас пошёл за Петром куда угодно. Надо же — совершенный. Так Йозаса никто не называл, всё больше балбесом во времена учёбы и гением после первых успехов в институте. Справившись с собой и взяв невесть откуда появившийся в руках Петра стакан с вином, Йозас залпом опрокинул в себя кисловатый продукт брожения. — Я Йозас и также далёк от совершенства, как энергетический спектр кристалла от чего-то, кроме совокупности разрешенных полос энергии, разделенных запрещенными промежутками. — Я бы не сказал, Йозас. Увлекаетесь физикой твёрдого тела? — Я живу ею, Пётр Иннокентьевич. Колышев замер и вгляделся в лицо Йозаса с едва заметным беспокойством. — Знаете меня? Вот так прокол! Йозас готов был начать биться головой о стену и проклинать свой длинный язык. Пётр не говорил своего отчества, а Йозас прокололся как пацан! Хотя, чёрт, пацан и есть. Где он, вчерашний выпускник института, и где Пётр Иннокентьевич Колышев, для своих сорока выглядевший как божество, не меньше. — Знаю, Пётр Иннокентьевич. — Йозас потупил взгляд. — И все ваши труды знаю, восхищаюсь ими и мечтал познакомиться. Вы простите меня, что так не подошёл, просто… — В приступе отчаянной смелости Йозас вскинул голову. — Слишком много эмоций, я так долго думал, мечтал, что смогу оказаться рядом с вами, разговаривать вот так запросто. Кажется, Колышеву и не нужно было большего, чем искренних, бьющих через край эмоций. Взгляд перестал выражать насторожённость, и Пётр протянул Йозасу руку. — Идём побеседуем. Мне здесь давно душно, да и тебе, Йозас, делать в таком месте нечего. Вряд ли в сферу твоих интересов входит игра на гармошке, со стихами на сегодня закончили. Вцепившись в руку Колышеву, Йозас как зачарованный вышел с ним в парадную и оглянуться не успел, как оказался прижат к стене. Тусклая лампочка едва освещала лицо Петра Иннокентьевича, и Йозас порадовался, что и его яркий румянец вряд ли заметен. — И что же, Йозас, тебе интересна физика и мои научные труды или что-то помимо этого? Колышев не давил, не напирал, а просто мягко держал Йозаса, готовый в любой момент отпустить. Только вот отступать отчаянно не хотелось, и Йозас, растерявший остатки красноречия, решил действовать путём эксперимента, а не обсуждением теории, и прижался к губам Петра, дрожа от страха и предвкушения. Какая малость оказалась нужна Петру Иннокентьевичу! Йозас не успел оглянуться, как мужчина уже целовал его сам. Страстно, напористо, с кольнувшим мимолётной ревностью умением. К тому, что Колышев отстранится так скоро, Йозас готов не был. Но послушно пошёл за взявшим его за руку мужчиной, шептавшим как в бреду. — Не здесь, всё потом, всё как у людей. Сперва погуляем, поговорим, а там уже и ко мне можно, только тихо, осторожно, чтобы соседи не слышали. Йозас едва не ляпнул, что у него большая квартира и живёт он один, но вовремя спохватился. Было бы неловко объяснять, что квартира вот тут, рядом, только в двадцать втором веке. Ночь пролетела незаметно и счастливо. Йозас ещё никогда не чувствовал себя настолько лёгким, полноценным, радостным. Они с Петром обошли весь центр, иногда заходя в подворотни и целуясь до покалывания в губах. Колышев вёл себя как сущий мальчишка, будто ему было меньше лет, чем Йозасу. Открыто улыбался, смеялся над понятными только учёным шутками и жарко обсуждал с Йозасом свои труды, и перспективы, открывающиеся перед человечеством благодаря им. Хохотал, конечно, над фразой Йозаса о том, что благодаря таким учёным, как Колышев, человечество однажды сможет преодолеть границы пространства и времени. Но это скептическое отношение временно, пока не поймёт, не примет — Йозас себя только этим и успокаивал. К рассвету они добрались до атлантов, которых «страсть как захотел посмотреть» Йозас. Там Пётр начал прощаться, а Йозас — готовиться к скорее всего гнусному, но жизненно необходимому поступку. — Ну что, Йозас, настало время прощаться? Надеюсь на новую встречу, оставляю тебе свой адрес. Сейчас идти ко мне слишком опасно, соседи проснулись, я не рискую водить гостей при них. Тебе есть где остановиться или я могу чем-то тебе помочь? — Пётр Иннокентьевич, подождите ещё пару минут, пожалуйста. У меня к вам важный вопрос. Что если бы я предложил вам уехать со мной куда-то очень далеко, где не будет страха перед властью, не будет гонений и всегда найдётся место для вас? — Это что же, ты мне бежать предлагаешь? Предателем стать, невозвращенцем? Я не Шаляпин(6), Йозас, даже думать не смей о подобном. Для кого я работать там буду? Всё, что я делаю, для людей наших, и о другом никогда не помышлял. Йозас сглотнул ком в горле и часто задышал через нос, пытаясь успокоиться. Он был готов к подобному ответу, и всё же гнев на лице Петра Иннокентьевича больно ударил по нервам. Хотелось встряхнуть его и закричать: да эти же люди тебя и сдадут! И жить тебе осталось каких-то два месяца, очень и очень тяжёлых, суровых и несчастных! Было ясно — до Колышева не донести словами ни мысль о том, что его пришли спасать, ни информацию, что скоро за ним придут. Не поверит, как любой человек, привыкший жить в суровых условиях, но не потерявший веру в свою страну и надежду на справедливость. Йозас слышал, что часто во время спасательных операций в прошлом приходилось изымать людей силой, попросту похищая и уже после объясняя всё, помогая адаптироваться и найти новое предназначение. Страшно было не лгать Петру, на это Йозас был готов. Гораздо сильнее был страх, что Колышев не сможет адаптироваться или никогда не простит Йозаса. Первое, конечно, более значимо в глобальном смысле, а второе уже личное, но не менее болезненное. — Хорошо, Пётр Иннокентьевич, вы простите меня за такие вопросы, я не хотел вас обидеть. Я вообще ничего плохого никогда для вас не хотел, только хорошее. Йозас дождался, когда насторожённый Колышев выдохнет и коснётся его руки, отвлекаясь и давая пространство для манёвра. Портативный парализатор мгновенного действия — одно из лучших изобретений института. Йозас не успел убрать его обратно в карман, когда Пётр Иннокентьевич осел ему на руки. Оставалось только дотащить его до места эвакуации, всего несколько десятков метров, и подать сигнал о готовности. А вот что будет дальше и не плюнет ли Колышев ему в лицо, когда очнётся в двадцать втором веке, было большим вопросом.

***

Начальник Йозаса, Николай Петрович Стешин, как всегда подкрался незаметно и, опустив тяжёлую ладонь на плечо, развернул подчинённого к себе. — Йось, что ты маешься? Да зайди ты к нему уже, не съест он тебя и не покусает. — Он на меня так смотрел, когда в себя пришёл! Будто я враг народа, а он меня расстрелять должен. — Ты, кажется, в тридцать третьем головой застрял и никак обратно не хочешь. Отойдёт твой Колышев, с ним уже месяц специалисты работают, всё по полочкам разложили и за психическим состоянием следят. А ты трусло, раз идти к нему не хочешь. И я твой перевод к исследователям прошлого не подпишу, пока ссать не перестанешь. Знаю я тебя — уйдёшь на миссию, а к Колышеву так и не подойдёшь. — Да он меня теперь ненавидит, а я видеть этого не могу. — Придётся смочь и убедиться лично, что всё так плохо, как ты себе навыдумывал. А там либо попустит тебя, либо будешь точно знать, что ловить нечего. Петрович подтолкнул Йозаса в спину и дождался, пока тот трясущимися руками откроет дверь в палату Колышева. Оставалась вероятность, что Йозас сразу сбежит, но тут уж Петрович был бессилен и за чужие глупости отвечать не собирался. Пётр Иннокентьевич заметил Иозаса сразу и поднялся из кресла, отложив в сторону книгу по современной физике. Было немного странно видеть Колышева одетым в пижаму со страусом, но «спасённые» всегда сами выбирали себе одежду, так что Йозас лишь слабо улыбнулся. — Я уж думал, ты совсем не придёшь. Сделал дело — гуляешь смело. Вздохнув, Йозас несмело подошёл ближе к мужчине и, воодушевлённый тем, что Колышев его не прогнал, решил сказать обо всём и сразу. Чтобы наверняка. — Я вам не врал ни в чём, кроме того, откуда я. Ну, ещё только стихи чужие читал, признаюсь, и вообще это не стихи, а песня. Получался бессвязный бред, но Колышев, будучи человеком острого ума, кажется, всё понимал. — То есть твоя ко мне симпатия не на словах и труды мои ты изучал не для дела? — Я их со школы знал и обожал, а в вас по фотографии и научным работам влюбился. Никто в тридцать третий идти не хотел, слишком опасно, вот я и вызвался. Колышев помрачнел, и Йозас было испугался, что прогонит сейчас, но заговорил Пётр Иннокентьевич о другом. — Мне обо всём доложили, документы показали, и я проникся. Только, Йося, вот что я тебе скажу. Сил моих нет сидеть сложа руки, когда столько талантливых людей погибнуть должны. Чем я лучше их? Только лишь тем, что тебе приглянулся? — Пётр Иннокентьевич, вы лучше тем, что вы гений, и вовсе мы не собираемся оставлять кого-то, кого можем спасти, в беде. У нас отдел по работе с вероятностями в полном загрузе, а я сам в исследователи перевожусь и попросил себе ваш временной период. — Ты же сам сказал, что там слишком опасно. Йозас кивнул, но не отвёл взгляда. — Знаю, но я себе не прощу, если оставлю там тех, кто может жить и быть счастливым. — Как не простил, если бы оставил меня? — Это другое, Пётр Иннокентьевич, личное. Хмыкнув, Колышев подошёл к Йозасу и протянул ему руку, с лёгкой насмешкой наблюдая за тем, как несмело тот вложил свою ладонь в его. — Ну, раз личное, Йося, то это совершенно другой разговор. Мне не нравится, с чего началось наше знакомство, но я буду рад продолжить его на своих условиях и с полным пониманием происходящего. Йозас боялся даже дышать, поэтому вопрос вышел сдавленным и сиплым: — А какие ваши условия? — Я настаиваю на том, чтобы стать твоим консультантом в работе по изъятию людей из моего времени. У тебя было несколько просчётов, которые я списал на эксцентричность и инакомыслие, но мне затуманили разум личные мотивы, у других таковых, надеюсь, не будет. Не сразу уловив в голосе ревнивые нотки, Йозас растерялся, а когда до него дошёл смысл сказанного, сжал руку Петра сильнее. Выразить словами свои эмоции Йозас был не в силах, да они и не нужны были, потому что Колышев обнял его за плечи и прогонять явно не собирался. Конечно, никто не даст Петру сразу войти в состав работников института, но он и сам это понимал, именно поэтому попросился на должность консультанта. И Йозас в лепёшку расшибётся, но убедит начальство в необходимости привлечения Колышева. А сам сделает всё, чтобы спасти как можно больше людей и обязательно будет осторожен. Потому что теперь ему есть к кому возвращаться. (1) Евгений Геркен — поэт и переводчик Серебряного века. Арестован по «делу ленинградских гомосексуалов», обвинён в контрреволюционной деятельности и шпионаже, осуждён на 10 лет. (2) Михаил Кузмин — выдающийся русский литератор и композитор Серебряного века, известный гомосексуал. (3) Юрий Юркун — русский писатель и художник-график литовского происхождения. Гражданский супруг Михаила Кузмина. После смерти Кузмина арестован за участие в вымышленной «антисоветской право-троцкистской террористической писательской организации», расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1958 году. (4) Фёдор Сологуб, 1891 год, «На семейном совете». (5) Сергей Калугин, 1991 год, «Луна над Кармелем». (6) Фёдор Шаляпин — русский певец, эмигрировавший (с точки зрения властей сбежавший) в 20-х годах из СССР.