только тебе отдал всё тепло;

      У Николая – розовые очки. У Фёдора – чёрные будни и серые лица. Одинаково раздражающие и ничем не примечательные.       Каждый вечер заканчивался одинаково, можно отсчитывать по минутам, заполняя график. Если Достоевский проводил совещания, вот как сейчас, – заочно, используя новомодные сервисы, перед этим предварительно намучавшись с установкой программ для каждого – Николаю приходилось забирать ноутбук и выходить в парадную, но не слишком далеко от двери квартиры – если сделать больше, чем шесть шагов, переставал работать вай-фай.       Он уже выучил.       Это всё так знакомо.       Александр периодически шутил, что после переезда в Петербург у Гоголя, видимо, совсем беда с местами проживания, раз уж он выходит на связь чуть ли не из подвала. Периодически по ступеням поднимались любители физической активности – или не любители застревать в лифте, который ломался дай бог если не каждую неделю – и Николаю приходилось выдавливать из себя дружелюбную улыбку и здороваться, несказанно веселя этим Пушкина. Гоголь язвительно выдавал что-то в ответ, и тут же прерывался Достоевским.       Обычно ему всё равно, но сейчас они просто теряют время.       Совещание заканчивается, захлопывается ноутбук, и Николай поднимается с пыльных ступеней, отряхивая полосатые брюки. Шоурум на Ваське – гордо демонстрировал он своё приобретение Достоевскому, но тот только закатывал глаза.       Возвращается в квартиру – тут не менее холодно, чем в парадной. Батареи едва тёплые, а Фёдор ещё и окно открывает – курит прямо в форточку. Николай поёжился, взглядом отыскивая хоть что-нибудь, что можно накинуть на плечи. Старая куртка Фёдора сойдёт, и, с трудом натянув её на себя, – слишком маленькая, но всё ещё тёплая, – Николай уткнулся носом в воротник. Тянет сигаретным дымом, больше из окна, конечно, дешёвым стиральным порошком и немного самим Фёдором.       Одинокая лампочка под потолком едва освещает пространство кухни, почему-то делая её ещё более серой и тусклой. Гоголь, впервые оказавшись в этом «убежище» – а иначе-то и не назовёшь – пришёл в дикий ужас. Серость на улице, серость в доме, тьма в глубине души – это всё давило с огромной силой, но он всё равно возвращался сюда раз за разом.       Яркие цветы в горшках на подоконнике, кстати, его идея. Он же за ними и следил. С Фёдором они бы сдохли уже через неделю.       Он не умеет заботиться. А уж любить-то тем более.       И речь не только о цветах.       Фёдор сминает окурок о край пепельницы, молча наблюдая, как затихает тонкая струйка дыма, а затем разворачивается к Николаю. Взгляд пустой, холодный – прямо как эта грёбанная квартира. Складывает руки на груди, но на самом деле просто поправляет свой тяжёлый плащ, который вот-вот съедет с плеч на пол.       – И что ты думаешь на этот счёт?       Он всегда интересовался его мнением о своих планах. Он всегда слушал внимательно, не пропуская ни единого слова. Мысленно делал пометки о замечаниях, если таковые были, – всё ради идеального плана. К сожалению, это касалось лишь работы.       – По-моему, поездка в Японию уже звучит, как что-то сумасшедшее. Я никогда там не был, и мне сложно оценивать риски. Перебираться из Украины в Россию проще – похожие языки, похожий менталитет, традиции. Это же… – Гоголь задумался, пытаясь отыскать слова, подходящие к ситуации. – Азиатская страна со своими тараканами. Да и язык сложный. Охайо, онии-чан!       Достоевскому шутка не зашла, и Николай даже немного поник. Грёбанная снежная королева.       Фёдор спрыгнул с подоконника, едва не скинув полами своего плаща один из горшков. Николай уже был готов использовать способность, чтобы удержать его от падения, но всё, к счастью, обошлось. Достоевский же даже внимания не обратил, просто ушёл в комнату, молчаливо приглашая своего единственного друга последовать за ним.       Фёдор никогда не любил все эти предварительные ласки, не давал касаться себя больше, чем того требовала ситуация. Его руки всё ещё пахли сигаретным дымом, от чего Николая немного мутило – сигареты крепкие и достаточно мерзкие. Но это всё же лучший способ согреться. Подложив подушку ему под бёдра, он ловко снимал с Фёдора все слои одежды, в которые тот укутался. Кончиками пальцев проведя по уже обнажённым бёдрам вверх, он низко-низко склонился над Фёдором, подключая свой самый сексуальный шёпот, на который только был способен.       – Хочешь, я тебе отсосу?       – Нет.       Вот так категорично и просто, словно ведро ледяной воды на голову вылили. Николай понимающе кивнул, отстраняясь. Он никогда не рассказывал причину, по которой ему так противны чужие прикосновения, заставляя его лишь гадать, но спасибо хотя бы за то, что когда он с ним, то контролирует свою способность.       Смазка ещё более холодная, чем обычно, и его пробрало аж до мурашек. Осторожно растягивая Фёдора сначала пальцами, он с прищуром наблюдал за его реакцией. Будто бы в первый раз. Но если ему что-то не понравится, он лишится последнего, что связывает их помимо работы. А этого Николай уж очень не хотел.       Он никогда не был громким – стены здесь тонкие, а здороваться с соседями приходилось каждый раз во время посиделок на лестнице, – поэтому приходилось угадывать, постоянно играть в параноидальную игру, доводя себя же до исступления. Всё ли он делает правильно? Не слишком ли быстро или, наоборот, медленно? Может, он слишком рано сменил пальцы на член, и теперь Фёдору до жути некомфортно?       Но он не говорил. Никогда.       Лишь вцеплялся в чужие плечи, расцарапывая их короткими тупыми ногтями до расцветающих красным линий– контраст всей серости.       Его дыхание сбилось, а сердце колотилось, как сумасшедшее – единственное, по чему он определял, что всё идёт по плану, – сжимая чужую тонкую шею в руках и отсчитывая пульс. С каждым разом он открывал что-то новое – если слишком быстро, то Фёдор сильнее сжимал плечи, запуская ногти в уже расцарапанную кожу. Иногда ему приходилось стирать кровоподтёки со спины и обрабатывать раны, но разве это плата? Слишком медленно – и Фёдор подавался ему навстречу. Это так легко спутать с попыткой проявить инициативу, что Николай в первый раз даже растерялся, тут же предложив ему сменить позу. Тот посмотрел на него, как на умалишённого, и ровным голосом попросил – или больше приказал? – оставить все нежности кому-нибудь другому.       И он в очередной раз поддавался.       Деревянная кровать из икеи скрипела и то громче, чем реагировал на член внутри себя Фёдор, но у него всё ещё розовые очки.       И лишь когда тот кончил, то можно было заметить хоть какие-то эмоции на его лице. Наверняка, ради этого всё и затевалось: почувствовать хоть что-нибудь, понять, что ты ещё не совсем умер внутри, что ещё есть что-то, что заставляет немного оттаивать. Николай проводит рукой по чувствительной головке, смазывая капли спермы, и тут же останавливается Фёдором. Не смотря на общую слабость, его рука держит достаточно крепко – на бледной коже останутся синяки, расцветая яркими пятнами в виде чужих пальцев.       – Ещё раз тронешь – убью.       Тот лишь поднял свободную ладонь в знак добровольной капитуляции. Руку тут же отпустили, и он позволил себе отстраниться. Пока Фёдор переводит дыхание и борется со слабостью после оргазма, он успеет сходить в душ и ретироваться, словно его тут никогда и не было. Негласная договорённость, то, что никогда не обсуждалось, но всегда имелось в виду. Здесь его видеть не хотят.       Прежде, чем скрыться за дверью, он бросил последний взгляд на Достоевского. Сейчас он такой обманчиво беззащитный, худой до невозможности, можно кости пересчитать даже с расстояния, он бы даже сказал «невинный», если бы не разводы его собственной спермы на животе. Красивый…       Николай с каждым разом влюблялся в него всё больше, и от этого хотелось выть. Но стены тонкие, даже шум падающей воды – ледяной, как и всё в этом проклятом доме – не смог бы заглушить этого. Потом ещё натыкайся на вопросительные взгляды Достоевского, ну и кому это нужно?       Он был влюблён, а Фёдор в принципе не знал, что значит испытывать чувства.       Скорее, это можно было описать банальной фразой «ты бесишь меня чуть меньше, чем другие», и Николая это полностью устраивало.       Это жалко.       Это отвратительно.       Но пока он мог наслаждаться редкой близостью, пусть и фактически односторонней, он это делал.       Вытершись насухо пушистым полотенцем – тоже, кстати говоря, его заслуга, иначе тут висело бы одна-единственная тряпка, жёсткая, как наждачная бумага, которую использовали бы для всего, – он переоделся и заплёл косу из всё ещё влажных волос. Риск заболеть, пройдясь по улицам с мокрой головой, опасно повышался, но ему было всё равно. Что мертво, умереть не может, верно?       Он уже собрался уходить, не прощаясь, о поцелуе и речи идти не могло. Как какая-то шлюха под покровом ночи, ей-богу, накинув на себя ветровку и не встречаясь взглядом с хозяином квартиры.       – На улице холодно.       Николай, застыв у входной двери, непонимающе развернулся. Достоевский, натянув одеяло до подбородка, смотрел на него из полумрака жилой комнаты, лишь глаза немного сверкали, отражая свет из прихожей. Как кот, – невольно подумалось Гоголю. Он что, хочет, чтобы тот надел шапку?       – Если хочешь, оставайся.