Громче

Их голоса ты слышишь сразу по пробуждению. Люди, такие настырные, они стоят там, у главного входа, несчетными толпами, ждут, как стервятники, и галдят. Из общего хора разобрать что-либо трудно, но ты все равно можешь уловить суть. Кто бы ни решил поместить тебя в палату с окнами, выходящими на эту сторону, это была плохая идея. Хотя вряд ли в тот момент кто-либо думал об этом. Чуть позже ты немного жалеешь, что вместо горла не повредил слух. В любом случае, тот грохот, который издает твоя прежняя жизнь, рушась, – оглушает. Вот какова ирония: с самого рождения ты имел деньги, статус, известность. Серебряную ложку во рту. Все это было пусть раздражающими, но все же неотъемлемыми фактами твоего существования, ты никогда и ни разу в жизни не осознавал себя без них. Но сейчас, когда все это вывернулось наизнанку, ты с удивлением понимаешь, что подкладка твоей жизни остра. Серебряная ложка в твоем рту заточена, и она отрезала твой язык под самый корень. Так они – репортеры и журналисты, все они, там внизу – объяснят твое молчаливое согласие с тем, что происходило в твоей семье за все это время. Даже то, что было в ней до тебя. Так они объяснят все твое молчание теперь, не оглядываясь на причины. И ты думаешь: они будут правы. Время не лечит, раны просто рубцуются. Под струпьями не всегда появляется свежая кожа. Иногда шрам – просто шрам. Те, новые, на твоих руках, груди и лице – посветлеют, но не исчезнут полностью. Зуд вздутой кожи никогда не утихнет. Распухшая гортань занимает непомерно много места в твоем горле. Из-за постоянной одышки расстояния искажаются. Ты никогда не думал, что будешь скучать по тому, каково это – глотать слюну и не чувствовать боли.

***

Тебе позволено ходить по больнице, но поначалу ты опасаешься. У стен есть глаза. Они смотрят на тебя объективами камер смартфонов других пациентов, которых ты можешь повстречать в коридоре. Хорошо, что твоей палате нет телевизора, а твой телефон сгорел. Твои брат и сестра, и одноклассники пользуются правом посещения регулярно, и по тому, как они старательно не передают новости, ты понимаешь многое. Яойрозу приносит тебе книги, чтобы ты мог отвлечься, но ты не можешь читать. Слишком огромное количество мыслей роится в твой голове, а порой там слишком глухо. Голоса стервятников все еще слишком громкие, но если очень долго смотреть в окно, кажется, можно заставить их стихнуть.

***

В один из дней твои повязки меняют. Инструментов, которые они могут засунуть в твою глотку, слишком много, и об их существовании ты предпочел бы не знать. Врач говорит тебе: – Скажи «А». В месте, где должен рождаться звук, блекнет и тлеет слабой искрой крошечное раненое пламя. Мыльный пузырь у твоих губ – не дыхание и не голос. Врач говорит тебе: – Ты не стараешься. Вероятно, эти выводы узнает и Айзава-сенсей, потому что после всех твоих процедур он приезжает к тебе в инвалидном кресле, чтобы сжать твою руку своей и молчать. Конус света режет пространство комнаты треугольником. Подсвеченные частички пыли парят воздухе точно блески. Ты пишешь в листе блокнота, который Ашидо подарила тебе: «Могу я увидеть отца?» Но ответ отрицательный.

***

По разговорам медсестер ты узнаешь, что у одной из палат дежурит полицейский патруль.

***

Киришима приходит к тебе на следующий день, его спина слишком ровная. Улыбка на его лице натянута – будто бы нарисована. И пуста. Он берет тебя за руку и ведет в другую палату. Бакуго еще не позволяется вставать и свободно перемещаться, и ты не знаешь, хорошо ли это. В твоей палате и без того слишком шумно. – Знаешь, – говорит Бакуго, – все те разы, когда я говорил тебе завалиться, я это несерьёзно. Ты раздумываешь над тем, как он, должно быть, бесится, когда медсёстры приносят ему утку. Вы играете в «Уно», но вместо слов «уно» используете щелчок пальцами. Твои пальцы болят, плохо гнуться из-за ожогов и слоев из повязок – и щелчок больше жест, не то, что у Бакуго – круто, со взрывами. Но игра занимает, и на время ты вовлекаешься. Улыбка Киришимы, когда он отводит тебя обратно в палату, теперь настоящая. Она грустная.

***

Когда Мидория приходит в себя, тебя отводят в его палату сразу же, как только он становится способен принимать посетителей. Бакуго уже там. Он выглядит демонически злым и одновременно – потерянным, будто ему восемь, а его любимый хомяк мёртв. Из-под одеяла Мидории уретральный катетер вьется желтой змеей к мешку, и ты думаешь, о том, как границы интимного могут во мгновение оказаться неважны и стерты. Мидории тяжело говорить потому, что он устает слишком быстро, но он все равно умудряется проболтать отведенные вам полчаса. Даже на фоне белых больничных стен и белой постели, белого гипса и километров бинтов в которые Мидория завернут, как в папье-маше, его лицо белоснежно, как кость. Все, вдруг понимаешь ты, что Мидория делает – делает вопреки, через боль. Бакуго рядом ворчит, но ведет себя очень сдержанно. Смотри, думаешь ты, смотри. Все стараются. Поэтому покидая палату, ты открываешь рот, чтобы попрощаться. Мышцы челюсти, языка и гортани – все напрягаются.

***

Ты молчишь.

***

Сущий Мик привозит Айзава-сенсея в твою палату и уходит. Ты катишь его коляску во внутренний дворик, где очень тихо и влажный воздух пахнет наступлением весны. Иллюзия свободы сжимает твое горло крепче, чем сжимал уже сошедший отек. По ту сторону больничного здания – кто знает, что тебя ждет. Ты фактически соткан изо льда и из пламени, но, как оказалось, недостаточно закален. Что-то колючее, жгучее, как кипяток, булькает в твоем горле. В какой-то момент руки Айзвава-сенсея обнимают тебя, гладят твою спину. Айзвава-сенсей, он говорит: – Громче.