365000

Босыми ногами ступаешь по раскалённым камням, которыми усеяна широкая тропа, что походит на бесконечный путь. Обожжённые ступни заживают вмиг, но тут же плавятся вновь, из-за чего процесс повторяется, из-за чего кожа перестаёт быть кожей. Насыщенно-красная накидка, напоминающая своим цветом кровь, небрежно затянута поясом на тонкой талии и тянется до пят, прикрывая стройные ноги. Раньше волочилась по земле, но из-за высокой температуры ей пришлось обгореть по краям. Ткань переливается, словно окутана солнечными лучами, но таких нет и в помине. Ты не обращаешь внимания на шум и гам вокруг, ты знаешь, что это нормально. Стараешься не смотреть по сторонам, чтобы не сталкиваться с разъярёнными людьми в клетках взглядами. Позволяешь себе задерживаться глазами на факелах, что через каждые два метра встречаются на стенах. Огонь пылает яростно, ты можешь увидеть в нём своё отражение. Острые ключицы открыты, они такие, словно о них можно порезаться, если прикоснуться. И сам ты кажешься раскалённым кинжалом. — Неужели не жаль нас?! Кожа белоснежная, неподходящая атмосфере вокруг, неподходящая окутывающей тьме. Изящная шея, резкие скулы и впалые щёки придают величия. Дьявольски красив. Иссиня-чёрные волосы безумно растрёпаны по сторонам, лезут в глаза, мешают, ты зачёсываешь пятернёй назад, но они непослушные, они рассыпаются в прежнее положение, щекоча кожу. Да, ты чувствуешь все прикосновения. Чувствуешь, как горят твои стопы. Но к боли привык. Твои веки с рядами густых чёрных ресниц завораживают своими взмахами, они то прикрывают, то открывают твои полностью чёрные глазные яблоки. Настолько чёрные, что, взглянув, хочется прыгнуть, забывшись. Кажется, что в них смерть. — Ты зло! Самое ужасное в мире зло! Ты не оборачиваешься на очередной голос, хрипло бранивший тебя, но я знаю, как выглядит человек, что вцепился руками в клетку. С его пальцев слезла кожа и нет ни одного ногтя, вместо них свежее мясо, сочащееся кровью, а в глазах невообразимая ярость. С его окровавленных губ слетают проклятья, которые ты старательно игнорируешь, но всё равно вздрагиваешь каждый раз, сжав руки в кулаки, чтобы отвлечься. С твоих ладоней капает на камни алая жидкость и тут же испаряется, разнося металлический запах. — Дрянь! Чтоб ты сдох! Иди дальше, я расскажу. Этот человек обнажён, в груди его торчит меч, уголки его губ надрезаны по пять сантиметров скальпелем. В глазах невообразимая ярость. Таких здесь десятки, сотни, тысячи. Все кричат, вопят. Неистово. Тебе хочется заткнуть себе уши, но ты не можешь. Ты должен слушать. Это твои грешники. Это твой ад, властелин. У некоторых нет ног, у некоторых нет рук. Все люди, но не все на людей похожи. Вон у того человека, за тяжёлыми металлическими прутьями, нет глаз, отрублен нос, а через оставшиеся дыры капает жидкость. Сопли, наверное. А сам он плачет кровавыми слезами, пытаясь ладонями вытирать дорожки, застилающие щёки. Но ладони тоже в крови, только хуже. Это не то, о чём я хотел рассказать. В одной из камер тело подвешено к потолку за руки, а кожей оно не обтянуто. Больше — нет. По изувеченным половым органам можно сказать, хоть и с трудом, что это мужчина. Два палача сейчас как раз за решёткой, они отрезают от человека по кусочку, пока тот срывает себе горло, крича лишь одну фразу: — Гори в аду, дьявол! А ты крепко жмуришь веки, рвано выдыхая. Ты уже горишь. Подтянутая кожа покрыта каплями пота, твоя грудь тяжело вздымается. Ты же можешь дышать, конечно, но воздух почти разрывает лёгкие. Ты не уверен, что то, что у тебя внутри, — в порядке. Точнее, ты уверен, что точно нет. — Вырвать язык тебе, вытащить из тела кишки! — Скормить собакам! — Все страдают из-за тебя! Из абсолютно каждой камеры, в которой по одному человеку, дикие крики, что более привычно, чем молчание. И ты останавливаешься, когда проходишь мимо той, из которой ни звука. Замерев, прислушиваешься, но среди воплей теряется нужная тишина, поэтому ты отступаешь назад и поворачиваешь голову направо, всматриваясь в освещённую двумя факелами клетку. — Чимин, — шепчешь ты, щёлкнув в воздухе пальцами, и перед тобой тут же появляется облачённый в чёрную мантию парень. Красное имеешь право носить только ты. — Да, мой властелин. Это палач. Палач уважительно кланяется и не смеет смотреть прямо в глаза, стоит с опущенной головой, ждёт, пока ты скажешь, зачем он понадобился. — Я выбираю эту, — указываешь на камеру, у которой остановился. Чимин переводит взгляд на неё, его пухлые губы поджимаются, они блестят от слюны, потому что палач постоянно облизывается, а глаза сияют. Глаза не такие демонические, как у тебя. Они заполнены чернилами лишь наполовину. — Хорошо, — всё, что он может сказать. Другого и не ожидалось. Ты каждый день выбираешь по камере, тоже становишься палачом, ведь не можешь просто наблюдать со стороны. Ты должен, поэтому следишь за тем, как Чимин проворачивает огромный железный ключ в замке, отчего разносятся противный визг и отдаётся эхом в коридоре грешников. В бесконечном коридоре грешников. Слышишь? Это всё твоё. Не рад? Я тоже. — Прошу, — говорит палач, открыв громадную дверь. И ты переступаешь побитый порог, после чего за тобой вырастает чёрная стена, словно из дыма, пряча от других. Это происходит каждый раз, когда ты оказываешься в пыточной. Кажется, что тёмная аура тебя защищает, других — убивает. Помещение четыре на четыре со скудным интерьером и любопытными вещицами, висящими на стенах. Кроме факелов, сверкающих почти синим пламенем, орудия пыток, которых не счесть. А посреди комнаты, в самом её центре, сидит парень, тело которого еле прикрыто тонкой серой тканью, а голова опущена. Он сидит в луже крови, но на коже ни одного пореза, зажили. Всё однажды проходит, но ничего заново не отрастает. У парня все конечности на месте, а потом он поднимает голову, взглянув на тебя. — С-сат-т-тана, — хрипит, улыбаясь. И ты не можешь понять его эмоций, потому что такие эмоции тебе чужды. Он рад тебя видеть, сатана. Он рад тебя видеть, Тэхён. — Да, я… Это я, — мямлишь, хотя это не в твоём духе. Двух слов сказать не можешь, теряешься, тело окоченело, не слушается, своевольничает. Ты что делаешь сейчас? Идёшь прямо к парню и становишься перед ним на колени, разместив на щеках ладони. Какой он красивый… На его лице высохшие пятна крови, кожу разглядеть тяжело, но она даже светлее твоей, ты бы сказал, что ангельская… Большим пальцем выводишь круги на скулах, думаешь о том, что парень слишком худой. А каким ему быть? Верхняя губа тонкая, нижняя чуть пухлее, они похожи на живые, они кажутся ягодами барбариса. На вкус кислые? Или сладкие? Не решаешься провести по ним указательным, на глаза отвлекаешься — на глаза цвета тёмной ночи без единой звезды. Они смотрят на тебя, самые обычные, ты не можешь поверить в то, что в них ни капли ярости. Они твои в ответ изучают. Твои глаза пугающие. Ни зрачков, ни радужек. Ты не решился, парень перед тобой смелеет — указательным мажет по кончику твоего носа, где тёмно-коричневая точка, а затем по губам проводит, почти невесомо, ведь ему всё-таки страшно, простому смертному, простому умершему. Ты дьявол, а губы твои… Чёрт, дьявольские. — Что ты делаешь?.. — выдыхаешь, опаляя кожу его пальцев. — С-с-скуч-чаю по тебе, — еле слышно признаётся. Ты мотаешь головой, хмуря брови. Не может быть, невозможно. — Почему?.. — П-п-потому что люблю, т-ты же помнишь, — руку размещает на твоей груди, где сердце — бьётся. А из его рта вдруг толчками выливается кровь, ты пугаешься, ты, дьявол, пугаешься, и пытаешься вернуть её назад, судорожно размазывая по его подбородку и щекам, а он перехватывает запястья, еле как, ведь лишённый сил, и утыкается в твой подбородок своим лбом, склонившись. — Х-х-х… Хватит, — просит. Жмётся к тебе, ища поддержки, а ты не знаешь его имени. — Прости, но… Кто ты?.. — А п-п-почему т-ты передо мн-н-ной на коленях? Он вдруг смотрит на тебя. Беззащитно и уязвимо, совершенно невинно, ты покрываешься мурашками, он проводит большим пальцем по твоим острым бровям. А почему ты перед ним на коленях? Пришёл зачем? — Я не знаю, — одними губами говоришь, мотая непонятно головой, а он нежно улыбается. Какая у него красивая улыбка, глаза какие добрые, какие грустные… Молчит. — Почему не кричал ничего мне, когда я шёл мимо? — А ч-ч-что мне к-кричать? — удивляется парень. — Я врежу всем вокруг. Ты никогда не бываешь искренним с кем-то, а сейчас говоришь подобное. Довольно странно, а страннее его поцелуй на твоём лбу — тёплый и долгий, ты прикрываешь глаза, рвано выдыхая. Что с тобой такое? Сердце быстрее забилось, огни по бокам заволновались, потемнели, ты думаешь о том, что здесь слишком холодно, в коридоре — слишком жарко. Нет баланса. Или это он? — Т-ты дьявол, но ты н-н-не поощ-щ-щряешь грехи, — жмёшься к его ладони, к его тёпло-холодной ладони, дышишь, — ты н-наказываешь з-за них. Лицо твоё вытягивается, ты смотришь на него, обессиленного, заторможено моргаешь, накрываешь его руку своею. — Откуда ты знаешь? — Т-ты сказал м-м-м-мне. У тебя вдруг горло само по себе сжимается, потому что парень перед тобой еле говорит, хмурится из-за боли, но всё равно говорит. И это не проклятия, тебе кажется, что всё сон. С тобой так себя никто не может вести, с сущим злом не контактируют. — П-пора, — шепчет парень. Ты непонятливо сдвигаешь брови вместе, он улыбается, разглаживая морщинку между ними пальцами. — Т-ты пр-р-р-ишёл н-наказыват-т-ть м-м-м-меня за г-грехи, — его руки безвольно опускаются вдоль тела, голова склоняется перед тобой, ты слышишь приглушённо, — т-т-так наказывай. И это действительно то, за чем ты пришёл. Тебя терзают странные мысли, но ты всё же поднимаешься, отряхивая одежду, и идёшь выбирать то, чем сегодня будешь причинять человеку боль. Во благо. Со стороны ты не похож на того, кто на подобное способен. На вид ты хрупок, лицо испуганное, а уголки глаз грустно опущены. Так много всего перед тобой, тебе интуитивно всё хорошо знакомо, ты выбираешь самое безобидное из того, что видишь. Нож с лезвием, кончик которого тоньше листа бумаги, и с рукоятью из красного дерева. Предмет размера твоей ладони, ты разворачиваешься, ступаешь медленным шагом к парню, ждущему своей участи. — Как тебя зовут? — спрашиваешь. Зачем ты спрашиваешь? — Ч-ч-чонгук, — слышишь. Голос у Чонгука, если отсоединить от него хрипоту, приятен слуху. Так тоже приятен, не обманывай себя. Ты должен сейчас придумать что-нибудь изощрённое. Подвесить парня или прибить к стене, ты также можешь заставить его стоять на голове, пока будешь отрезать кожу по малюсеньким частям, но ты опять присаживаешься на колени. И из вас двоих — ты выглядишь более виноватым. Он смотрит на тебя щенячьими глазами. Тёмными-тёмными, тёплыми-тёплыми. В аду это не редкость, но его температура — другая. Ею хочется окутать себя. Ты молча стаскиваешь с него последнее, что защищало тело, ту несчастную серую ткань, и Чонгук перед тобой совершенно точно обнажён. Но ему не страшно, он не дрожит из-за того, что в твоих руках нож, он даже не смотрит на него. Чонгуку интереснее то, что творится в твоих глазах, он видит что-то в кромешной темноте. А уже ты, сатана, дрожишь, сглатываешь ком в горле, к глазам подступают слёзы. Всё тело в шрамах… — Н-н-не переж-живай, — его рука на твоём плече, — п-п-просто с-сделай это, ведь р-р-р-рухнет мир-р-р-р. Ты киваешь быстро-быстро, сильнее сжимая рукоять. Он прав, он прав… Но откуда он это знает? Ты ему рассказал, Тэхён, ты. Лезвие блестит возле плеча Чонгука, затем врезается в кожу, а он стискивает зубы, чтобы не закричать. Он не хочет, чтобы ты корил себя, сатана. Ты дрожащей рукой ведешь ко внутренней стороне локтя, кровь бежит по руке, плоть разъезжается в стороны, затем ты то же самое проделываешь с другой стороны. Ножом режешь. — Прости, прости, — бормочешь. А Чонгук бы сказал тебе, чтобы ты продолжал спокойно, ведь так должно быть, ведь нельзя нарушать правила, ведь надо беречь равновесие, но ни звука выдавить из себя не может. Адски больно. — Прости. Раны заживают на глазах, лишь от руки дьявола раны так быстро заживают, но сразу превращаются в уродливые шрамы. Чонгук трясётся, глаза в пол, наблюдает за своими острыми коленями, почти к боли привык. Почти. Он давно здесь. Дрожащей рукой ты приставляешь лезвие к груди и ведёшь вдоль его тела, по солнечному сплетению спускаясь к низу живота, затем назад, чтобы укрепить результат, а кровь омывает плиты под вами двумя. Плиты впитывают жидкость — это доказательство, что пытка состоялась, ты, Тэхён, тут же отбрасываешь нож в сторону с громким звоном и пятишься назад, под нос себе бормоча проклятия. Такие же, что кричат тебе люди за решётками, когда проходишь мимо. Ты заслужил. — Эй, эй, — это голос Чонгука. Он вдруг рядом, очень близко, пальцы на щеках, перемещаются на шею. — Эй, в-в-в-взгляни н-на меня. И ты послушно смотришь, стараясь не расплакаться. Ты же не плачешь! Плачешь… Каждый день, когда к Чонгуку приходишь, плачешь, а потом забываешь, потому что у сатаны не может быть воспоминаний. Помнишь о том, кто ты, помнишь о том, что тебе надо делать, помнишь чувства, поэтому и приходишь раз за разом. — Ес-с-сли бы ко м-м-м-мне п-приходил кто-то др-р-р-ругой… б-было бы г-г-г-ор-р-раздо больнее, — шепчет тебе Чонгук, заглядывая в глаза, заправляет прядь волос за ухо, — с-с-спасибо, ч-ч-ч-что это ты… Прикрываешь себе ладонью рот, пытаясь не закричать, а тебя обнимают. Ты столько всего видел, столько всего пережил, но не помнишь, чтобы когда-то было настолько больно. — В-в-всё хор-р-рошо, хор-р-рошо, — Чонгук гладит по волосам, прижимается к макушке щекой и баюкает, словно ребёнка. — Прости, прости… Мне так жаль… Я не хочу причинять тебе боль, чтобы кто-то причинял — тоже не хочу, ты не должен здесь быть, — не прекращаешь шептать, словно заклинание, — я бы отправил тебя в рай, тебе надо в рай… — П-п-почему н-н-не отправиш-ш-шь?.. — спрашивает Чонгук, зная ответ. Ты ему уже говорил. Каждый раз это шепчешь в припадке. А он каждый раз спрашивает, чтобы ты вспомнил, что это невозможно. — Что? — испуганно смотришь на него. Стоишь на коленях перед заключённым, что ты за сатана?.. — П-п-почему не отправишь в р-р-рай? Твой рот приоткрывается, захлопываясь тут же, а из глаз льются слёзы. А они чёрные у тебя, чёрные-чёрные. — Потому что рая не существует, — приходишь в себя, — все люди грешны. Чонгук улыбается, кивая, будто бы ребёнку. «Правильно, молодец», — вертится на языке. Странно хвалить за подобные знания, поэтому он молчит, прижимается к твоему виску губами, ты рвано выдыхаешь. — Я люблю тебя, правда? — задаёшь вопрос. Парень перед тобой вдруг широко улыбается, отчего его глаза превращаются в удивительные полумесяцы, а затем целует в кончик носа. — Т-т-т-ты так говорил. — Я люблю тебя. И так каждый день. Ты, Тэхён, на мальчишку похож, когда бросаешься Чонгуку на шею, зарывшись пальцами в волосы. — Прости, прости, что я тебя забываю… — Н-н-н-не забываешь, ты ж-ж-ж-же пр-р-р-риходишь… Вы шепчете друг другу извинения, ищите оправдания, вокруг почти кромешная тьма, тишина из-за той стены, что выросла за тобой, лишь глаза ваши блестят, твоя красная накидка мелькает перед глазами. Чонгук отодвигает её, отчего одна сторона твоего тела оголяется до локтя. Ты безупречен. И целует бережно, пока запрокидываешь голову. — Сколько дней я к тебе прихожу?.. Чонгук отрывается, заглядывает в глаза, развязывает пояс на твоей талии, не отрывая взгляда, и отбрасывает в сторону ненужную вещь, оставляя тебя голышом. — Тр-р-риста шестьдесят-т пять, — шепчет парень, — триста шестьдесят-т пять тысяч д-д-дней. Глаза твои округляются и ты не можешь вдохнуть ни крупицы воздуха. — Это почти… тысяча лет? Ты выглядишь очень по-детски, Чонгук утвердительно кивает, широко улыбаясь, а ты осматриваешься по сторонам с ужасом. — Ты здесь почти тысячу лет?.. — Я с-с-с тоб-б-бой почти тыс-с-сячу лет, — поправляет тебя Чонгук. — Я калечу тебя всё это время… — Н-н-нет, — мотает головой Чонгук, сталкиваясь своим лбом с твоим, — т-т-ты не даёшь м-м-м-м-меня в обиду др-р-ругим… — Обижаю сам… — Н-н-нет… Т-так должно быть… Тебе невыносимо, ты не понимаешь, почему Чонгук так спокоен, он должен злиться, он должен пытаться убежать, но он не делает этого. Не делает, Тэхён, потому что всё знает. Да и убежать из ада? Нельзя. Таков естественный порядок вещей, который нельзя изменить, потому что на утро ты просыпаешься без воспоминаний разговоров о том, что было бы неплохо попытаться создать рай, что было бы неплохо прекратить пытки, оставив на растерзание лишь тех грешников, что действительно заслужили. Ты помнишь только что-то тёплое, помнишь в груди разрастающиеся хризантемы. Хризантемы слишком хрупкие… Вот каждое утро и осыпаются, но только для того, чтобы вновь расцвести. Ты плачешь, а Чонгук ведёт ладонью по твоим рёбрам. И пока он это делает, ты вспоминаешь мгновения с ним. Холодный сатана, влюблённый в заключённого. Потому что он единственный, кто не желал утонуть в лаве. Единственный, кто понял тебя. Дьявол не поощряет грехи, дьявол наказывает за грехи. Рая нет. Все люди грешны. — Каков твой грех?.. — спрашиваешь. Не помнишь, забыл, как и многое… Главное, что сердце помнит любовь. Оно бьётся в твоей груди подобно птице, птица рвётся к Чонгуку, ей хочется в его грудную клетку, чтобы найти свою пару. Только вот твоя птица — самый опасный орёл, а в груди Чонгука — колибри. — Я в-в-влюбил-л-лс-с-с-ся-я в дьявол-ла, — смеётся парень перед тобой, шутки шутит. — Ты не мог влюбиться в меня при жизни, ты меня ещё не знал… Чонгук вздыхает, притягивая тебя к себе, и выводит на твоей спине узоры. Считает позвонки, один за другим, хочется их всех расцеловать. — Гор-р-р-рдыня, — признаётся Чонгук. — Ты не похож на гордого, — недоумеваешь. И слышишь тихий смешок возле самого уха, затем шёпот: — К-к-конечно, в-в-в-ведь ты обнимаешь м-м-м-меня… Теряешься. Твои руки действительно обвивают Чонгука, им хорошо. Тебе хорошо. Вы соприкасаетесь обнажёнными телами, тебе жарко, жарче, чем ступать по раскалённым камням. Твои ноги уродливы, прячешь. Чонгук целует, несмотря на то, что ты отпираешься. Целует попеременно и поднимается к колену, а затем прижимается к нему щекой, обвивая ногу, и не двигается, становится слишком тихо. — Н-н-надо пр-р-родолжить, — шепчет Чонгук, заставляя тебя вздрогнуть. Ты мотаешь головой, поджимая губы, а он тянется за ножом и передаёт в твои руки, уважительно поклонившись. — П-п-пожалуйста, сатана, — улыбается парень перед тобой, — п-п-пытка не буд-дет засчитана, с-с-с-лиш-ш-шком мал-л-л-ло кров-в-ви. Её действительно мало, Тэхён. Нужен литр, впитавшийся в холодные плиты под вами. Такие законы, судьбой написанные. У каждого заключённого по два палача, но ты, сатана, лишь один. Каждый день вы меняетесь, а ты однажды влюбился, раз за разом возвращаясь в ту же камеру. Раз за разом проливаешь минимум крови, лишь для того, чтобы не рухнул мир. Раз за разом плачешь в ногах Чонгука, потому что ты слишком слаб, чтобы что-то изменить. Всемогущий сатана… …ни на что не способен. Хочешь себя растерзать на куски? Нельзя, нельзя… Только Чонгука, ведь за годы стены и плиты стали частью его. Давай, сделай это, а затем целуй. В лоб, щёки, нос… В твоих дрожащих руках нож, ты похож на психопата. Соберись, сделай это быстро, на завтра забудешь… Чонгук не забудет. Беспокоишься? — В-в-вгони в ногу, с-с-сюда, — показывает Чонгук, вытянув перед собой конечности, а ты колеблешься. Это сложнее, когда знаешь, что любишь. — Н-не бойс-с-ся, з-з-з-з-заживёт, — ты слышишь улыбку. Чувствуешь руку на своей руке, сжимающей рукоять, а затем не ты сам, та рука, рука Чонгука, помогает замахнуться и с силой вогнать лезвие в плоть. Он не кричит, ты кричишь. Хорошо, что чёрная стена заглушает звуки. Что бы все остальные подумали? Дьявола доводят до воплей… А тебе смотреть невыносимо. На то, как нож погружается, а затем по новой, ещё раз, ещё раз… Несколько раз лезвие доходит прямо до кости и слышен хруст, ты пытаешься испугано отскочить, но Чонгук возвращает тебя назад. Ты продолжаешь. Кровь бежит ручьями, на ляжке Чонгука раскинулась война. А ты в одно и то же место, чтобы меньше шрамов… За тысячу лет Чонгука можно было бы не узнать из-за увечий. Но ты всегда. В одно. И то же. Самое. Место. Лицо никогда не трогал, не тронешь, когда нож отбрасываешь в сторону, потому что крови слишком много, только это лицо перед тобой тебя спасает. Спасает от того, чтобы не завыть раненным волком, чтобы не выбежать из камеры и не разгромить весь ад к чертям. Так нельзя. Ад существует миллиарды лет. Будет хаос. — Т-т-тэхён, — зовёт тебя смертным именем. Ты когда-то жил. Удивительно. — Не в-в-волнуйся, в-в-в-всё в порядке. А ты лицо прикрываешь руками и опять плачешь, опять он стирает твои слёзы, а у самого глаза лишь немного влажные. Он каждый день тебя так успокаивает. Если бы Чонгук тоже всё забывал… …он бы сошёл с ума. — Я л-л-л-л-люблю тебя, — слышишь от него. Киваешь быстро-быстро, словно ребёнок, рассматриваешь ногу, а рваная рана затягивается на глазах, покрываясь корочкой, преображаясь в шрам. Хочется облегчённо выдохнуть, но ты не можешь… Что же хорошего?.. Каждый раз окутывает страх, что знаешь о любви, а на утро забудешь. Тысячи лет вместе, но никаких воспоминаний. — Т-т-тише, т-т-тише, — успокаивает тебя Чонгук. А ты хнычешь, хнычешь и плечи твои содрогаются. Сатана… Ты должен быть самым сильным! Должен, должен, должен… Чувствуешь поцелуи на завитках уха, немного успокаиваешься, прикрываешь глаза, выдыхаешь чуть спокойнее, твоей груди касаются руки… Приятно и заставляет вздрогнуть. Дьявольски приятно… Можно так сказать? Так и есть. Чонгук считает твои рёбра прямо вслух, ласкает талию, не успеваешь опомниться, как он нависает над тобой. Спина содрогается от холода, прислонившись к плитам. Это так странно, что у тебя ощущения обычного человека, что у мертвеца — тоже. Ах, ты тоже когда-то умер… Прости. До тебя был другой сатана, он дурацкие правила придумал. Нерушимые. Кто это был?.. Не вспомнить уже. Дурак какой-то. Все могут быть дураками. Чувствовать, ошибаться. Ты вздрагиваешь, а Чонгук ведёт ладонью по твоим бёдрам, закинув одну ногу себе на спину, а затем покрывает поцелуями ключицы. Тебе кажется, что они тёплые. Даже жаркие. Его касания кажутся тебе такими. Кажутся. Но они, на самом деле, как лёд холодные. А как иначе? Твои такие же. Кожа ваша не фарфоровая или слоновой кости, она болезненно бледная, она почти покрыта трупными пятнами. Хорошо сохранились. За столько-то лет. Чонгук — за тысячу, а ты… За миллион? Или два? Демонические свои глаза… прикрываешь и стонешь. Вот какой ты дьявол, вот твоё истинное лицо… Стонешь от пальцев, что гладят тебя тут и там, возбуждаешься, чувствуешь влажное пятно на своём животе, что оставляет собственный член. Вы не можете размножаться, сейчас должна быть шутка о том, что вы любите пытаться, но нет… Чонгук проводит пальцами между твоих ягодиц, другой накрывает твоё возбуждение, затем опускается ниже между ног и покрывает поцелуями тазовые косточки. Поцелуи, поцелуи, поцелуи… Ох, как же приятно он двигает руками! Туда-сюда, туда-сюда… Ты ёрзаешь, а твои лопатки на спине покрываются царапинами, поясница выгибается, ты хочешь большего, ты хочешь целовать Чонгука прямо в губы. Вот, что большее для тебя. Для него тоже. Вы никогда этого не делали. — Чонгук, Чонгук… Ты хлопаешь его по хрупкой спине, он поднимает на тебя взгляд. Большие растерянные глаза, слюна на губах… Как хочется, как сильно… Подзываешь взглядом, он нависает над тобой, вы полностью соприкасаетесь, так хорошо соприкасаетесь… Возьми себя в руки, сатана, хватит хныкать. — Чонгук… — М? Его лицо прямо перед тобой, он лбом упирается в твой, дышит прямо в твои губы, мерзавец. Какой замечательный мерзавец. — Ты знаешь, что нельзя дьявола целовать? — З-з-знаю, в г-г-гу-уб-б-б-б-б-бы нельзя… — шепчет Чонгук. И пока он так долго шепчет несколько слов, ты не смеешь его перебивать. Никогда не смел. Тебя совсем это не раздражает, ты хочешь вечно слушать слова его голосом… — Есть одна легенда, — начинаешь, прижимаешь его к себе двумя руками, он голову доверительно размещает на твоей груди, — о дьявольском поцелуе. Если поцелует человек — умрёт, если умерший — воскреснет. Если заключённый — воскреснет и сможет сбежать. Не просто воскреснет — заберёт часть дьявола, окажется под защитой, а любые двери перед ним будут открыты. Такой силы только один поцелуй. Самый-самый первый. Чонгук молчит, внимательно слушает, еле дышит. — Поцелуешь меня? — спрашиваешь. Это опасно. Это чревато последствиями. Не доказано, но может рухнуть мир. А ты вдруг понимаешь... Пусть рушится всё, лишь бы он мог жить. Ненавидишь себя за то, что думал о ком-то другом. Заботиться надо лишь о тех, кто заботится о тебе. Чонгук вздрагивает и испуганно смотрит на тебя, бегая туда-сюда глазами. Ты думаешь, что он слишком молод. Чонгуку было двадцать три, вся жизнь впереди… Тебе не больше, но всё уже потеряно давным-давно. — И?.. Т-т-т-ты сбежишь со мн-н-н-ной?.. Сколько надежды в его глазах… Что ты можешь ему ответить кроме робкого согласия? А почему ты раньше на это не решился? Не додумался?.. Или боялся чего-то? Колет в груди, надо сделать всё сейчас, иначе на утро опять всё будет забыто! — Да, да, да, — безмолвно шепчешь, подавшись вперёд. Это самый настоящий поцелуй. Самый настоящий грех. Ты никогда никому не позволял, ты не знаешь, что делать, тело само знает. Твои губы перебирают губы Чонгука совсем осторожно, мягко, словно белоснежные пёрышка, и выдыхаешь носом горячий воздух, не отрываясь ни на миллиметр. Так приятно… Хватаешься за Чонгука отчаянно, а тот, неосознанно, за тебя. Ты в нём тонешь, он в тебе — увязает, он тебя очень любит, никогда и ни за что не сможет представить существования без тебя. Чонгук каждый день тебя видел на протяжении тысячи лет, удивительно. И ни разу не сказал, что дьявол во всём виноват. Ты уверен. Наоборот. Каждый раз преклонял колени. Потому что ты — не зло, потому что ты добрее многих людей, ты лишь делаешь свою работу. Ты наказываешь грешников, грешишь сейчас сам. Языки сплетаются между собой, пока руки Чонгука гуляют по твоему телу, а ты боишься его касаться. Но касаешься. Проходишься кончиками пальцев по каждому шраму, что сам оставил. Как ты мог?.. Уберечь пытался… Нельзя винить себя. Что сделано, то сделано. А если бы другие палачи?.. Предали бы самым ужасным пыткам. Например, линчи. Чтобы от твоей любви осталось? Любовь, любовь… — Я люблю тебя, я люблю тебя, — шепчешь, шепчешь. А Чонгук улыбается в поцелуй, отвечает тем же, подтверждает своими действиями. Ты счастлив, счастлив… Как он хорошо целуется… — Надо бежать, — неохотно. Отрываешься, смотришь побитым котёнком. — Надо бежать… — повторяешь. Чонгук растерянно кивает, поднимаясь на ноги. Он сначала шатается, схватившись за голову. Не дьявольский поцелуй вскружил, нет, а тысячелетние пытки, Чонгук мало стоял на ногах. Ты пугаешься и поддерживаешь его, пока он не кивает, что всё в порядке. Свои красные одеяния наспех накидываешь на себя, Чонгука прикрываешь той серой тряпкой и прижимаешься к нему, обхватив ладонями щёки, чтобы ещё раз поцеловать. — Так люблю… До умопомрачения… Твои колени подкашиваются, Чонгук поддерживает за талию, вылизывает осторожно твой рот, боясь сделать лишнее движение. Ты всё-таки дьявол… Без рог, но всё же. Чонгук никогда тебя не боялся. Лишь потерять. Очень. До умопомрачения. Ты хватаешь его за руку, вы обмениваетесь серьёзными взглядами, а у тебя вся грудь мечами пронзается. Как больно смотреть в его добрые-добрые глаза, он всего этого — не заслужил. Он мир заслужил, но точно не такой. Ваши пальцы переплетаются, мурашки расползаются по коже, почёсывая затылок. Это заставляет вздрагивать с каждым шагом, пока вы подходите к чёрной стене. Твои действия похожи на предательство. Дьявол так поступать не должен. А как вам пробежать по коридору? Ты знаешь. Ты на мгновение прикрываешь глаза, как вдруг стена растворяется в воздухе, подобно рассыпающейся чёрной земле. Ад под ней. — Открывай, все двери тебе поддаются. Чонгук кивает и толкает прутья. Действительно — выход есть. Даже дьявол бы не вышел без помощи Чимина, даже дьявол на такое не способен. Переступив порог, всё также крепко держа Чонгука за руку, ты оглядываешься по сторонам. Всё так, как ты задумал. Каждая из камер покрыта чёрной пеленой, никто вас не увидит и даже не услышит, но надо спешить, пока нет никого, кроме заключённых. Поворачиваешься, чтобы взглянуть на Чонгука, и приходится поднять голову чуть выше, чтобы посмотреть в глаза. Себя там видишь. Ты опять его целуешь, разве можно когда-то прекратить?.. — Бежим. И вы срываетесь с места. Ты тянешь его за собой вдоль бесконечного коридора, но он не бесконечен, если ты сатана. Перед вами вырастает дверь, в которую вы проходите, затем ещё и ещё. Вы словно бежите к финишу, постоянно меняя направления. Это лабиринт. Узкий лабиринт, стены которого, кажется, сужаются. Ваш путь только вперёд. Бежать тяжело. Чонгуку — тяжело. Но он очень старается. Он за тобой — на край света. Твоя накидка почти развязывается, спадая с плеч, ты не обращаешь внимания, ведь твою руку сжимают тёплые пальцы. Ладони влажные, ладони выскальзывают, но вы вновь хватаетесь друг за друга, ведь по другому — никак. Конечно же ты знаешь выход из ада! Конечно же ты всегда можешь выбраться наружу! Вот он… Никто бы не понял, что это выход из ада, ведь нет ничего, что говорит об окончании пути. Лишь смена локации может навеять такие подозрения. Это похоже на пещеру. Она высотой метра два, шириной метр, от неё веет холодом, вы чувствуете это, находясь ещё за несколько метров до невидимой черты. А там ещё дальше — и выход в мир. Чутьё подскажет. — Чонгук, Чонгук, вот, — говоришь ты ему. — Я люблю тебя! Отпускаешь руку. Толкаешь вперёд. И стоишь, замерев, пока Чонгук удивлённо осматривается по сторонам. Больно тебе, сатана? Когда твой любимый смотрит в твою сторону, но не видит тебя? То, что для тебя прозрачный барьер, для него теперь — каменный завал. Он смотрит на него удивлённо, ничего не понимает. Ни как оказался в этом месте, ни как ему выбраться. Логично, что надо идти дальше. Туда, где светлее с каждым шагом. Больно тебе, сатана? Продолжение легенды забыл рассказать. Тот, кто первый поцелуй дьявола украдёт, забудет его за чертой ада и никогда не сможет вернуться. Ты протягиваешь руку к воздуху, а ладонь твою обжигает защитная стена, которая сразу же содрогается и искрится. А дьявол вспомнит всё, что однажды забыл. И навсегда останется в аду.