Âme sœur

Тело оказывается прижатым к холодной стене немецкого штаба. Горячие, ненасытные руки повелительно охватывают талию, сплетаясь сзади тугим узлом. Влажные уста поспешно осыпают поцелуями щеки, затем слегка дрожащее адамовое яблоко, не задевая при этом полуоткрытых губ. Пальцы смещаются наверх, хватают темно-зеленый галстук, приближая лицо ближе к себе. Страстный порыв сменяется робким чмоком в подбородок. Внимание быстро переключается на восемь золотых звезд, которые украшали плечи. — Они красивы, — шепчет 24-летний юноша, касаясь губами первой, улыбаясь все шире с каждым последующим чувством холодного металла на собственной коже. — Леш, у меня ещё много работы, прошу. — У меня не меньше, — отстраняясь, смеётся тот. — Пойдем в твой кабинет, я тебе отрапортирую. Закрывая двери на замок, Алексей вплотную подходит к подполковнику. Тот, опершись на стол, ждал, видимо, рапорта. Но рапортующий, сверкая глазами, вновь нарушает личные границы. — Ты слышал о взрыве на Хауптштрассе 78? — тянет он, бесстыдно вжимаясь коленом в желанную промежность. — Ливийцы неплохо поработали, — тот пытается отстраниться, чувствуя, что вдыхать воздух становится всё тяжелее. — Я вижу ты сегодня не в настроении. Но, всё же, сделай мне одолжение, — строит щенячьи глазки Алексей. Не ждя ответа, он развязывает его галстук, который бережно кладет на стол. Следом за этим пальцы поочередно расстёгивают каждую пуговицу рубашки, медленно обнажая ключицы, часть груди и живот. Ладони не могли насытиться, вновь и вновь оглаживая формы, которые всё это время скрывались под одеждой. С издевкой глядя в глаза напротив, Алексей проводит указательным пальцем от шеи до пупка, а оттуда чуть ниже, цепляясь в конце пути за кожаный ремень, от которого так и веяло невозмутимостью. Белокурые волосы щекотят ухо, пальцы ласкают упирающиеся в стол руки, вены на них, а дрожащий голос обдает сознание кипятком: — Володь, я хочу тебя на этом столе... Путин просыпается в холодном поту, безуспешно пытаясь вернуть себе уравновешенность. Легкий тремор наливал руки свинцом, а голова болела, будто после трех бессонных ночей. — Какого черта? — бормочет он, массируя лоб. Кто вообще позволил оппозиционеру залезать так глубоко под кожу, почти что внедряясь в самые сокровенные воспоминания о жизни в Германии? Горечь и физическое возбуждение от глупого, совсем неуместного сновидения мешали окончательно прийти в себя. Баланс был утерян, но рабочий день только начинался. Приняв душ, он надел полностью черный костюм-тройку, ведь сегодня на публику попадаться, благо, не придется. Простоватые обыватели наивно ассоциируют этот цвет с грустью, горем или болью, а в России унывать не рекомендуется. Набрав номер Кириенка за завтраком, Путин авантажно усмехнулся. — Доброе утро, Владимир Владимирович! — И Вам не хворать, Сергей Владиленович. — В принципе ничего нового не случилось пока Вы отдыхали. Вы, так сказать, ничего не пропустили, — отпустив смешок, отчитался заместитель. Верно, это вызывает улыбку. Ещё бы. Не хватало, чтоб что-то случилось без приказа или личного наблюдения Президента. — Вот и замечательно. Пусть Колпаков там организует мне встречу с Александром Васильевичем. Хорошо? — Конечно, через полтора часа всё будет готово. — Прекрасно. Оставив за собой последнее слово, Путин неспешно заканчивал свою трапезу. Затем встал из-за стола и вышел на изолированную от мира и холодного воздуха террасу. Эскапады Алексея он не собирался терпеть и тем более прощать. Навальный шел уже не по тонкому льду, а по воде, не чувствуя каких-либо ограничений. Военная разведка сообщила о том, что на протестах в его поддержку присутствовало около 90 тысяч людей. Сегодняшняя ночь была последней каплей. Последним предупредительным знаком от Соннелона. Прилетев на сестрорецкую дачу своего подчиненного, он неспешно покинул вертодром. — Рад Вас видеть, Владимир Владимирович! — И я тебя тоже, Саш, — тихо отзывается Президент, пожимая руку директору ФСБ. В этот момент эти двое даже не смотрели друг другу в глаза, зная о чем будет идти речь. Медленным шагом они гуляют по территории, Путин хвалит хризантемы, радуется хорошей погоде, спрашивает у коллеги о здоровье жены. И лишь под конец встречи сверкает голубыми глазами: принимает внутри себя решение, показно убивая все те ночные встречи, прикосновения и ребяческие вопросы. — Сделать так, чтобы он пожалел, что не сдох. — Будет исполнено. Я Калашникову передам. — Благодарю, — говорит одними губами Владимир Владимирович, скрываясь за спинами своих телохранителей.

***

— С вещами на выход! — рявкнул охранник, обращаясь к арестанту. Алексей покорно встал, не проронив ни слова. Ну а что тут сделаешь? Всё это являлось замкнутым кругом, который надо было просто принять, надеясь на успешную работу своих приятелей и коллег. На руках быстрым движением появились наручники. Вскоре, окружен шестьми людьми в штатском, он шел по коридору, отмечая про себя их обострившуюся ретивость и раздраженность. Куда ведут? Зачем? Не церемонясь, Навального затаскивают в автобус, где через крошечное зарешоченное окно невозможно было хоть что-то увидеть. Его насторожила сила, которую к нему применили, учитывая тот факт, что он не сопротивлялся. Спустя несколько часов езды, оппозиционера снова грубо проводят в здание, которое изнутри ничем не отличалось от предыдущего. — Прям «Ирония судьбы» какая-то, — вздыхает Алексей, понуро шутя в своей голове. Оказавшись в комнате для допросов, он растерялся. За железным старым столом сидел ничем не примечательный мужчина его возраста. Форма была военной, но отсутствовали знаки различия. Сев с ним за стол переговоров, Навальный первым подал голос. — Здравствуйте. С кем имею дело? — Со мной, — спокойно, без видной злости ответил собеседник. — И в чем же дело? — озадаченно спросил арестант. — Всё просто. Вы подписываете эти бумаги, — он берет у стоящего рядом помощника тонкую папку, — и живете счастливой семейной жизнью во Франции, Германии или где-то ещё. — А если я откажусь? — Вы даже не ознакомились с материалами. — Мне и не надо. — Хорошо. Тогда всё по порядку, — он достает другие бумаги, безэмоционально убирая папку. Формальности вроде Ф.И.О. и даты рождения растягивались на минуты, которые становились часами. Это выматывало сильнее, чем любой физический труд. Элементарные, всем известные вещи вновь спрашивались, повторялись. Или же это чувство дежавю создавали предыдущие допросы? Впрочем, это теперь не имело значения, ведь хотелось спать. Было уже ранее утро и Алексей ждал момента, когда его наконец отведут в камеру. Ждал этого с нетерпением. Лишь бы провалиться в сон, забыться, ничего не знать, не видеть, позволить вещам несколько часов плыть за течением. Но вдруг, резко закончив черкать что-то на бумажках, допрашивающий встал и подошел к Алексею. — Встать, — так же спокойно, но с холодными нотками, скомандовал он. Алексей встал, уже мысленно ложась на кровать. — Три шага вперед, — указывает военный на бело-грязную стену. Навальный, колеблясь, подходит к ней вплотную, чувствуя плечами холодный сквозняк. Его взгляду открываются лишь белоснежные краевиды, оставляя силуэт собеседника невидимым. Мышцы автоматически напрягаются, готовясь выдержать возможный удар. Однако сзади лишь тихо кашлянули, за чем последовало: — У Вас было достаточно времени подумать, но Вы ничего не надумали. Так вот подумайте еще немного. Будете здесь стоять, размышлять и никто Вам не помешает. Алексей нервно прикусил губу, осознавая всю безысходность ситуации в которой оказался. Он слегка опустил голову на грудь, чтобы дать ей отдохнуть, но мощные пальцы помощника военного подняли ее, возвращая в неудобное 90-градусное положение. — Если голова опуститься, ноги подкосятся или Вы присядете хоть на полсекунды, то наши сотрудники Вам великодушно помогут вернуться в исходное положение. На этом я оставляю Вас наедине с Олегом и Евгением. Они с радостью сообщат мне, когда Вы надумаетесь подписать необходимые бумаги. Они же Вас обеспечат необходимым количеством еды и воды. Всего хорошего, — сказал допрашивающий, покидая Навального вместе с двумя охранниками. — Испытание сном. Значит доведете до галлюцинаций, а потом в психушку? Недурно, — риторически обращается Алексей к надзирателям. Мертвая тишина. Вот и началась пытка, позор и боль которой могут полностью прочувствовать только те, кто через это прошел. Такие люди вообще существуют? В первые минуты ему хочется крикнуть, зарыдать, упасть на колени, стирая кожу ладоней об бетон, повторяя «За что мне это?». Но, собрав волю в кулак, он попытался погрузиться в свои воспоминания, чтобы отсоединиться от реального мира. Чтобы простоять 8 часов, будто это одна минута, как во сне. Вот он у бабушки во время летних каникул в Залесье. Недавно произошла авария на ЧАЭС, из-за чего ее сюда вместе с родственниками переселили. Несмотря ни на что, погода такая хорошая: солнце нещадно и одновременно приятно припекает. Вдруг в памяти возникает другой эпизод: бабушка дала почитать какую-то книгу. Скучную, конечно, ведь много текста. Там было множество стихов, точнее, только стихи. Алексей небрежно листает ее и детские глаза привлекает текст, который сейчас, неожиданно вынырнув, насмешливо режет внутренности.

Сбылось пророчество твое, И время новое — нача́л, И просветлилось мужичье, Вчерашний раб могучим стал.

Вдруг четыре руки из внешнего мира подхватывают тело, которое чуть не упало на пол. Усталость и боль в глазах возвратилась вместе с реальностью. Ноги совсем не хотели слушаться. Сколько прошло времени? Час? Пять? Несколько минут? Из последних сил Алексей пытался стоять, теряя время от времени равновесие, говоря себе что-то под нос, как молитву, жадно выпрашивая грамма воды или похода в туалет. — Сколько я здесь стою? — позднее спрашивает обессиленным голосом у новой смены надзирателей. — Уже вторые сутки как, милок, — отвечает какой-то баритон. — Я больше не могу, — шепчет, перед тем как окончательно потерять сознание.

***

Алексей очнулся от того, что на него вылили ведро ледяной воды. Он сидел на стуле в той же камере вместе с новыми надзирателями. Было холодно. А еще тревожно, ведь напротив стоял, смотря прямо в глаза, Президент. «Ну всё, это фаза галлюцинаций. Главное — не выдать себя». — Дайте что-то пожевать, — обращаясь, поднимая свою голову в сторону охранников, просит он. Но вместо них к нему приближается Путин и кормит, как животное, с руки. Крошки хлеба были такими вкусными, что Алексей от наслаждения прикрыл глаза. Он был готов вылизать руку, дабы иллюзорно насытиться. Но та отстранилась. — Ты усвоил урок? — говорит до боли знакомый голос. — Да, — еле слышно отвечает Алексей то ли в пустоту, то ли собеседнику, если он реален. Теплые пальцы перебирают мокрые волосы, оглаживают щеку, а мягкий голос повторяет «Молодец». Это было так унизительно и приятно одновременно. Человеческое тепло обволакивало душу и голова даже не задумывалась о его происхождении. Алексей был уверен, что это фантазии больного ума и поэтому позволил себе прижаться щекой к той ладони. Ему хотелось нежности: обычной, ни к чему не обязывающей. Но, колеблясь, он устало открывает глаза, убирает голову от источника тепла, чтобы посмотреть в лицо существа напротив. А вдруг оно реально? Вдруг он только что показал ему свою слабую сторону? Мысли истощенного разума путались, зрачки судорожно бегали, пытаясь что-то разглядеть. Рука против воли хозяина дернулась, приподнялась, немо зовя к себе его. «Что я делаю?». Путин замирает на полпути к выходу, вопросительно оборачивая голову. — Вышли, — приказывает он охранникам, после чего медленным шагом подходит к Алексею. — Нагнитесь поближе, — еле слышно просит арестант. Навальный избегает зрительного контакта. Он слышит секундное замешательство человека сверху. Но приятный запах парфюма тут же скрашивает аромат бетона и воды. — Как мне знать, что Вы настоящий? — шепчет он на ухо Президенту. — Зачем же тебе это знать? — улыбается Путин, улавливая скрытый смысл. Алексей был не в силах адекватно ответить. Он до боли в костях хотел узнать не свихнулся ли, не разговаривает ли сейчас со стенкой, не сломала ли его система. Наверное, сломала, вывернула наизнанку. — Сделайте... Сделайте мне засос. Путин опешил, услышав мольбу столь соблазнительного рода: что-то отрезвило ум. Лицо оппозиционера залила горячая краска, но он выжидающе подставил шею. Она контрастировала с бледными руками, которые всё еще не могли привыкнуть к наручникам. — Обойдешься, — резко отказал Владимир Владимирович, сохрання спокойствие и минимальную дистанцию между лицами. — Ударьте меня, оставьте какую-то метку, — срывается на хрип, боясь не узнать правды. Но рука, которая подписывала тайные приказы об убийстве многих, ещё заботливее, чем до этого, коснулась щеки, спускаясь к разгоряченной шее. — Не порть мою репутацию, милый. Здесь тебя никто не тронет. Алексей молчит, подавляя все возможные эмоции. Он чувствовал себя незрячим без поводыря. Он проиграл: себе или Путину — неизвестно. «Меня заберут в дурку». — Просто помни свое место, — предупредительно добавляет Президент, покидая Навального. — Переведите его в обычную камеру. Но пусть знает, что любой рывок — и окажется здесь. Применение физической силы запрещено. Только психологическое воздействие, — даёт он указания начальству колонии, поправляя черные лацканы перед отъездом. Алексей глубоко вздыхает, наблюдая за тем, как ему что-то вкалывают местные врачи. Хочется попить воды и забыть всё. Он немного устал.

***

В 10 утра 235-й гарнизонный суд в Москве начнет рассматривать жалобу защиты Алексея Навального на отказ главного военного следственного управления СК возбудить уголовное дело в отношении сотрудников ФСБ, предположительно причастных к отравлению оппозиционера. Навальный отказался принимать участие в заседании суда, передает корреспондент Дождя.