Еще раз и с чувством

Тодороки дергается, когда в полночь его сознание отбрасывает назад, вновь течет время прошедшего дня, а потом Бакуго сгибает пальцы, и Тодороки дергается по совсем другой причине. Его мысли растекаются, прежние нервы из-за первого раза постепенно исчезают, позволяя телу раствориться в удовольствии, и Тодороки приходит в ужас от того, что стонет, а ведь Бакуго даже не прикасается к его простате. Бакуго смотрит на него. — Перестань так стонать, черт возьми. — Как «так»? — охает Тодороки от того, как Бакуго ритмично скользит пальцами вперед и назад. — Как будто пытаешься меня провести. Не насмехайся надо мной, ублюдок. Конечно, думает Тодороки, ложась на спину и позволяя Бакуго «ножницами» расширить свою дырку, конечно, Бакуго подумал бы, что его стоны каким-то образом оскорбительны. — Раньше ты не стонал, — продолжает Кацуки с более сильным толчком. Его пальцы кружат, словно что-то ищут. — Я знаю, что делаю, не будь мудаком и не пытайся меня обмануть. — Это не притворство, — сквозь стиснутые зубы шипит Тодороки, когда тело снова пронзает удовольствие. — Я не имитирую. — Так ты от природы такой чертовски чувствительный? — Он насмешливо фыркает. — Я трогал тебя и до этого, и ты почти не реагировал. Ну, Тодороки хотел бы сказать, что минуту назад было зажатое из-за нервозности тело, а теперь, после полуночи, стараниями Бакуго — уже явно хорошо подготовленное к новой порции удовольствия. Но все это вылетает из головы, когда Бакуго наконец касается его простаты. Тодороки не кричит, но это что-то очень похожее, переходящее в вопль, когда он сжимается вокруг пальцев. Они приятные, теплые и твердые, и Тодороки зажмуривается, когда Бакуго трется снова и снова, пока не заставляет выгибаться дугой на простынях, пока не вытягивается его спина, а бедра приподнимаются под углом, как будто без слов умоляя Бакуго прикоснуться еще. Тот соглашается, кладет другую руку ему на член, и Тодороки давится вдохом, и этого недостаточно, ничего с Бакуго никогда не достаточно, и раскат удовольствия, который пробегает от ануса к члену, заставляет его отчаянно подбрасывать и снова опускать бедра. Тодороки трясется — волны удовольствия обрушиваются на него — и кончает в руки Бакуго. Выругавшись, Кацуки полностью их убирает, пальцы с влажным хлюпаньем вырываются из Тодороки, и он держит Шото, пока того сотрясают судороги. Дрожа, Тодороки с отчаянием хватается за него, а разум затуманивается от того, что его трахают уже в третий раз за такой короткий промежуток времени. Для тела — еще вчера его вообще никогда не трогали. Для сознания же это произошло всего двадцать четыре часа назад, и переход от «ничего» к «слишком много» бросает его в пучину нервного возбуждения. Со всхлипом он сжимает бицепсы Бакуго, из-под ладоней выступает лед, а костяшки пальцев вспыхивают огнем. Бакуго держит его на протяжении всего этого безумия. Тодороки трясется от наплывов остаточных ощущений, угрожающих утопить его в своей яркости, и это кажется невероятным, пока он не чувствует, как стыд заливает его вязким густым сиропом. Он потерял контроль над причудой, как чертов ребенок. Из-за пары движений пальцев и небольшой дрочки. Стараясь дышать как можно спокойнее, Тодороки застывает с горящим, ярко-красным лицом. — Тодороки, — хрипит Бакуго осипшим, скрипучим голосом, словно кричал сейчас он, и Тодороки приоткрывает глаза. Лицо Бакуго раскраснелось, волосы взмокли от пота, а зрачки раздулись до такой степени, что краснота радужек уступила черноте. — Все хорошо. От Тодороки поднимается пар. Скрепляющий его и Бакуго лед тает, превращаясь в капли воды, которые текут сквозь пальцы и капают на простыни, и Шото чувствует, как остывает лицо, пока он возвращает себе самообладание. На удивление терпеливый, Бакуго ждет, пока он оправится. Наконец Тодороки чувствует себя более-менее нормально, и его лицо разглаживается в картинном безразличии — ни одной эмоции, что испытывал ранее. Бакуго фыркает: — Ты невыносим. — А ты потный, — отвечает Тодороки и, обхватив ладонью щеку Бакуго, проводит прохладными пальцами по его виску. Бакуго льнет к прикосновению и впивается зубами ему в ладонь. Тодороки смотрит на него, затем вниз. Оу. Сочащийся смазкой на кончике, член Бакуго такой твердый, что Тодороки пронизывает острое сочувствие от вида того, как он тяжело нависает над его бедром. Шото облизывает губы. — Хочешь, чтобы я позаботился об этом? — произносит он прежде, чем понимает, что на самом деле предлагает. Бакуго, приоткрыв рот от шока, смотрит на него, как утопающий. Тодороки медленно протягивает руку и осторожно обхватывает его член. Кожа горячая и мягкая, Тодороки гладит его, прокручивая запястье, чтобы полюбоваться им со всех сторон. Бакуго, сжав губы, стонет и толкается бедрами в руку; прерывисто выдыхает, дышит неровно и быстро, и Тодороки целует его, медленно нагревая ладонь и сжимая сильнее — Бакуго благодарно мычит ему в рот. — Не кончай слишком быстро, — не удерживается от подкола Тодороки. Под ложечкой снова поселяется нервозность — он никогда никому не отсасывал, — и он отстраняется от Бакуго, чтобы накрыть ртом головку. Затем, резко вдохнув через нос, он опускается. Горячий и гладкий член кажется толще — и до Тодороки доходит, что это Бакуго, и Тодороки помнит, что подумал так же, когда он заполнил его в первый раз. Теперь… Прикрыть зубы губами. Постараться насладиться вкусом, насколько это возможно. Не слишком крутить головой. Член Бакуго проскальзывает глубоко в рот, Тодороки удерживает его, стараясь не подавиться, и глубоко дышит. Бакуго надорванно, сломленно стонет, прикрывая рукой то лицо, то рот. Тодороки не шевелится и пытается использовать это время, чтобы собраться с мыслями. Слюна течет изо рта, он обхватывает рукой ту часть члена, которую не может вместить, и размазывает слюну по стволу, скользя ладонью вверх-вниз. Сделав еще один глубокий вдох, Тодороки поднимается и, плотно обхватывая губами головку, сосет. Он все больше втягивается в процесс, самому начинает казаться, что он изголодался по Бакуго, и грязные ритмичные движения становятся все более непристойными с каждым хлюпаньем и сдавленным мычанием Бакуго. Бегло скользнув языком по кончику, Шото поднимает глаза. Бакуго пристально следит за ним, одной рукой прикрывая глаза, а другой сминая в кулаке простынь. Тодороки встречается с ним взглядом и, удерживая зрительный контакт, очень смело скользит вниз, размашисто ведя языком по чуть более широкой к основанию части члена. Бакуго зажмуривается и стонет, толкается бедрами вверх — член ударяется в глотку, скользит вниз по горлу, и Тодороки встревоженно отстраняется, закашлявшись. — Черт. — Бакуго прижимает руки к глазам. — Черт. Ты в порядке? — Ага, — говорит Тодороки и хватает Бакуго за руки, оттягивая их от лица. Затем кладет их себе на голову, позволяя пальцам Бакуго запутаться в прядях: — Можешь сделать так, если хочешь, — и снова обхватывает ртом член. Тодороки всегда быстро учился. Иногда нужно просто ворваться, стреляя из пушек. Если получит по морде — так тому и быть. Рука Бакуго ощутимым весом лежит на затылке, но только когда Тодороки поднимается — медленно и лениво, — она напрягается и толкает его обратно. Застонав от удовольствия, Тодороки ерзает на простынях. Слишком хорошо. Ему очень нравится. Как обычно быстро это уловив, Бакуго толкает Тодороки вниз сильнее, руками сжимает так, что Тодороки скользит вверх быстрее, а потом почти сразу втрахивается обратно ему в рот. Все размывается, Тодороки продолжает стонать, пока сосет и пытается не забыть прикрывать зубы, зная, что одна царапина может все испортить, а Бакуго становится грубее, приближаясь к оргазму. Громкий, беспомощный с членом во рту, Тодороки стонет, как заезженная пластинка. Он ахает, когда Бакуго дергает за волосы, — разряд боли пробегает по телу, словно от удара током, кровь бурлит лавой, и пульс взлетает до небес. Бакуго с силой врывается в горло Тодороки, душит, и его тело, раньше такое напряженное из-за сильной потребности, внезапно замирает. В панике Тодороки понимает, что нужно оторвать рот от члена, но уже слишком поздно… Он вытягивает его из себя и, поперхнувшись, перегибается через край кровати, выкашливает из горла сперму, которая течет вперемешку со слюной по языку, по губам, капает на простыни и пол, как придется. Бакуго придвигается к нему, грубо хлопает по спине, и Тодороки, чувствуя, как из носа пузырятся сопли, надеется, что хоть в них нет спермы. — Преждевременно, — выдавливает он между хрипами и кашлем. — Ой, да пошел ты.

***

Из-за того, что он не измотан членом в заднице, Тодороки просыпается в то же время, что и Бакуго. «Это что-то новенькое, — думает Тодороки, замирая и замедляя дыхание до свойственного глубокому сну темпа. — Что-то совсем-совсем новенькое». Бакуго встает и запрыгивает в душ. Он довольно тихий. Бакуго, который утром ни на кого и ни на что не кричит, — это странный Бакуго, так что Тодороки остается недоумевать, к чему такая скрытность. Он ждет со все еще липким ртом, а потом решает, что так ничего не добьется. Когда Бакуго выходит с полотенцем на бедрах и еще одним на волосах, его встречает пристальный, устремленный прямо на него взгляд Тодороки. Тишина. Тодороки царапает ногтями остатки высохшей на губах спермы. — Идиот, — ворчит Бакуго и направляется обратно в ванную. Он возвращается, потрясая мокрым полотенцем, как оружием, и бросает его в Тодороки. — Ты рано встал, — замечает Тодороки, вытирая лицо. Он перегибается через край кровати, подцепляет нераспакованную пачку презервативов и аккуратно кладет на тумбочку. Затем легко встает. — Я открыл глаза, увидел твою уродливую рожу и от испуга проснулся окончательно, — говорит Бакуго. «Ах, вот она, забота и уход после интима», — сухо думает Тодороки, входя в ванную. Только Бакуго мог кончить парню в горло и сразу после этого его оскорбить. Когда он выходит из душа, Бакуго уже полностью одет. Его волосы вернулись к своему обычному взрывному виду, торчат в разные стороны, он возится с телефоном на комоде. Тодороки не возражает против доведенного до отчаяния, взъерошенного Бакуго с мокрой, прилипшей к потному лбу челкой, но такой Бакуго тоже хорош. Это знакомо. Подняв взгляд, Бакуго закатывает глаза и откладывает телефон. Рядом лежит пара аккуратно сложенных вещей. — Надень что-нибудь, тупица. — Он швыряет их Тодороки. О. — Разве это не мое? — спрашивает Шото, разглядывая водолазку. — Да, — скрещивает руки Бакуго. — Теперь ты наконец можешь их забрать. Он смутно припоминает: Бакуго упоминал, что он оставил что-то у него дома, может, месяца два назад, но Тодороки так и не заехал за этим. Хах. Что ж, сейчас самое подходящее время. Или повторное подходящее время. Или, возможно, хотелось бы надеяться, может, таки очень глубокий сон. Тодороки сначала натягивает водолазку — это означает, что теперь он выглядит как типичный одетый в водолазку извращенец с висящим членом между ног, — и из горла Бакуго вылетает звук отвращения. Затем Шото натягивает спортивные штаны, и все в мире становится на свои места. Теперь, полностью одетые, двое взрослых мужчин молча пялятся друг на друга. Экран телефона Бакуго загорается от входящего сообщения. Они все еще смотрят друг на друга, когда экран снова гаснет. Еще одно сообщение — тридцать секунд спустя. — Ты глянешь на них? — спрашивает Тодороки. Он слишком далеко, чтобы прочитать. — Не указывай, что мне делать, — огрызается Бакуго, хватая телефон, и разблокирует одной рукой. Набирает ответ. В уголках его рта зарождается улыбка. Слегка раздраженный, Тодороки ковыряет ногти и размышляет, может, стоило поддерживать иллюзию сна. Может, он испортил очередной дубль. Бакуго кладет телефон в карман, и Тодороки поднимает голову. Они встречаются взглядами, и Бакуго почти сразу же хмурится, почесывая висок. — К черту все, — говорит он, как будто уже принял решение. — Я ухожу. Пойдем, если хочешь.

***

Вот так Тодороки оказался на заднем сиденье мотоцикла Бакуго, обхватывая его за талию, пока они мчатся по улицам. Бакуго дал ему запасной шлем, но порывы ветра будоражат, почти как когда он взлетает в воздух с волной льда, и Тодороки думает откинуться назад, чтобы насладиться этим ощущением. В прошлый раз, когда он так сделал, Бакуго накричал на него за то, что они оба чуть не упали. Он чувствует движения Бакуго и, приспосабливаясь, перемещает свой вес так же, следом за ним. Прикасаться к Бакуго так — довольно интимно; быть так близко, что можно чувствовать спокойное биение сердца Бакуго и тепло его тела, контрастирующее с утренним холодом. Такое чувство, словно они двое — единственные во всем мире. Тодороки прижимается к спине Бакуго и закрывает глаза. В конце концов они останавливаются. У пирса. Здесь воздух чище, чуть солоноват из-за морской воды, и море блестит, когда солнце выглядывает из-за горизонта. — Бакуго-сан, — кричит мужчина с пришвартованной к причалу лодки. — Сюда! Выскользнув из шлема, Бакуго направляется к нему. Тодороки поспешно делает то же самое, спускаясь по ступенькам к лодке. Рыбак вытаскивает свою добычу — свежую лососину, разложенную на ледяной подстилке, — и Бакуго внимательно ее рассматривает. О. В голове Тодороки складываются кусочки пазла. Теперь он улыбается во весь рот и чувствует, как в глазах совсем немного щиплет от прилива сентиментальности. Он винит в этом раннее утро. Бакуго поднимает на него взгляд и смотрит открыто, слегка приоткрыв рот, — Тодороки наклоняет голову. Солнце светит над ними, освещая несправедливо великолепный в утреннем свете силуэт Бакуго, и Тодороки получает намек, о чем тот думает, смотря на него. Рыбак глядит на Бакуго, глядит на Тодороки, потом смеется и указывает на лосося. — Шестьдесят тысяч иен, — говорит он, и Бакуго поворачивается к нему с хмурым выражением лица. — Охереть, — резко отвечает он. — Девять килограмм, только что пойманная. — Пожав плечами, рыбак поднимает рыбу и бросает ее на весы. Они показывают чуть меньше. — Хотите — берите, хотите — нет, Бакуго-сан. — Ты вымогаешь у меня деньги. — Бакуго скрещивает руки на груди. — Мне нужно только полкилограмма. А в супермаркете — тысяча иен за полкило. — Тогда идите в супермаркет. Я могу заработать больше, продавая их на местном рыбном рынке как филе по четыре тысячи иен за полкило. Я предлагаю вам сделку. Сжав губы в нитку, Бакуго хмурится и тычет пальцем в грудь Тодороки. — Это, — говорит он, — твоя вина. Тодороки потирает уязвленное место. — Это правда, — усмехается рыбак. — Теперь, когда я знаю, что это для кого-то, а не для самого Бакуго-сана, можно взять с него немного больше. — Немного больше, — язвительно усмехается Бакуго. — Ты мой должник. Но он лезет в бумажник, и рыбак с блестящими глазами ловко заворачивает лосося. Бакуго протягивает несколько новеньких купюр, а Тодороки берет в руки упакованную рыбу. — Спасибо, Бакуго-сан. — Рыбак посвистывает, пересчитывая купюры. — Посмотрим, куплю ли я у тебя что-нибудь еще, — фыркает Бакуго и отмахивается. Он перепрыгивает через две ступеньки и топает обратно к мотоциклу. — Спасибо, — говорит Тодороки, потому что у него хорошие манеры. Мотоцикл предупреждающе ревет издалека. — Это я должен благодарить тебя, — смеется рыбак, пряча купюры в карман. — Счастливо!

***

— Как далеко мы от Мусутафу? — спрашивает он, забираясь на заднее сиденье мотоцикла, и осторожно прячет рыбу в карман куртки. Бакуго цокает языком. — Достаточно далеко. Заморозь рыбу. Я бы взял что-нибудь для хранения, но, раз ты решил поднять свою задницу, теперь у тебя есть работа. Холод концентрируется у живота, и глыба льда, потрескивая, надежно заковывает рыбу в свои объятия. Тодороки уже не такой сонный, и, закончив с «упаковкой», он обращает внимание на пейзажи, а потом и на суету просыпающихся людей. Они проносятся через два города, прежде чем возвращаются в квартиру Бакуго. «Через два города», — думает Тодороки, слезая с мотоцикла, но у него нет с собой телефона, чтобы посмотреть время. Бакуго закатывает глаза, когда видит торчащий из живота Тодороки кусок льда. — Так вот почему мне было так чертовски неудобно, — бормочет он, отпирая дверь квартиры. — Растопи уже.

***

Бакуго готовит ему точно такую же еду, какой он наслаждался в постели предыдущие два раза, только теперь он наслаждается ею на кухне, и Тодороки съедает все без жалоб. С довольным видом Бакуго съедает свою порцию и позволяет Тодороки поцеловать себя возле раковины. Без всяких жалоб. Утро выдается хорошим. Тодороки нравится эта часть перезагрузки: у него есть возможность видеть Бакуго, смотреть на Бакуго и наслаждаться Бакуго, не испытывая неловкости от попыток расшифровать, что же происходило тем утром. «Может, все дело в анальном сексе, — думает он. — Может, стоит ограничиться минетом и пальцами?» Прильнув к Бакуго, Тодороки посасывает его ключицу. Целует везде: шею, горло, подбородок, кусает и посасывает кожу, где она не прикрыта одеждой. Он стремится раскрасить кожу Бакуго с пылом обделенного, лишенного всего, человека и выпускает зубы, чтобы прихватить еще один незапятнанный кусочек. — Эй, — предупреждает Бакуго. Его кадык подпрыгивает при каждом прикосновении губ Тодороки. — Мне придется их прикрыть, идиот. — Все хорошо. По крайней мере они у тебя будут. И Бакуго предпочитает не задавать вопросов, возможно предполагая, что у Тодороки просто такое настроение, и, возможно, так оно и есть. Потому что прямо сейчас Бакуго выглядит лучше, более непринужденно, чем в предыдущих двух итерациях, несмотря на то что Тодороки оставляет ему засосы. И Тодороки ненадолго задумывается над тем, чтобы жить так вечно — в ловушке петли времени. Проводить каждый день с Бакуго, никакой героической работы, что их разлучает, никаких непредвиденных трагедий, которые могли бы свалиться на их плечи. Только они вдвоем, заточенные в петле злодея и проживающие один и тот же день снова и снова. И все же позже он достает телефон и пишет Айзаве: «Сотриголова, застрял во временной петле. Третья итерация. Нужна ваша помощь в ближайшее удобное для вас время».

***

Он посылает подчиненных ловить злодеев в нужное время и в нужном месте. Затем, волнуясь, что может делать что-то не так и его люди пострадают, Тодороки пишет пятерым бывшим одноклассникам с просьбой в это время патрулировать неподалеку. К счастью, вопросов не задают. Шлют простые «хорошо» — и это подарок судьбы, потому что Тодороки должен спешить домой, чтобы надеть нижнее белье и переодеться во что-нибудь более подходящее, чем спортивные штаны. Что-то внутри кричит ему: встречаться со своим учителем, не надев трусы, — не очень хорошая идея. Айзава — помятый, словно и не спал — открывает дверь в десять утра и ворчит, впуская бывшего ученика внутрь. — Сенсей, я взял вам кофе. — Тодороки протягивает все еще обжигающе горячий стаканчик из кафе в двух кварталах от его жилого комплекса. Айзава бросает короткий взгляд на напиток, откидывает голову и выпивает, издавая серию болезненных звуков. — В следующий раз двойную порцию сливок, одну ложку сахара. — Он выбрасывает пустой стаканчик в мусорное ведро. — И я думаю, ты сжег мое тело изнутри. — Принято к сведению, — говорит Тодороки. «В следующий раз», значит. — И я имею в виду в следующий раз в будущем, — уточняет Айзава с раздраженным блеском в глазах. — Сегодня мы вырвем тебя из петли.

***

К полудню они выслеживают еще двоих — теперь четверо из десяти. В глубине души Тодороки беспокоится, что злодей даже не зарегистрирован. Айзава, вероятно, думает так же каждый раз, когда его глаза вспыхивают красным, но они не узнают, злодей ли кто-то из этих людей, пока часы не пробьют полночь. К тому же, если они не врут, их причуды не способны зациклить Тодороки на целый день. Одна говорит, что ее причуда зацикливает только физические объекты на пять минут — так у нее получается быстро готовить напитки в кафе. Другой зацикливает прыгающий мяч, который с каждым отскоком в течение десяти секунд достигает прежней высоты, и смотрит на них как на идиотов, даже когда Айзава отменяет его причуду. Теперь, на станции, с билетами в карманах, они ждут поезда. — Остальные подальше будут, а, — говорит Айзава. — Да, — отвечает Тодороки, изучая список. Их ждет шестичасовая поездка, а потом придется начать поиски. До Хакодате доберутся к десяти — значит, у них будет примерно два часа, чтобы выследить всего одного человека. — Спасибо, сенсей. — Хлопотно. — Айзава засовывает руки в карманы. — Но все в порядке. Если сможем вернуться ночным поездом, это будет достаточной наградой.

***

На полпути к Хакодате Бакуго присылает сообщение. «ты свободен в девять?» Тодороки хотел бы освободиться в девять. «Я сейчас еду в Хакодате». «? зчм» «Проблемная причуда, — пишет Тодороки, и это не ложь. — Тебе что-то нужно?» У Бакуго уходит десять минут, чтобы написать ответ, после того как сообщение подсветилось прочитанным. «нет» Следующие десять минут проходят, пока Тодороки намечает на карте маршрут к дому, куда они направятся. На него давит неприятное предчувствие, что зачинщик неприятностей не стал бы просто ждать дома визита двух про-героев, но Айзава сопровождает его в такую даль, и он не хочет ни в чем сомневаться. «будь осторожен» — вспыхивает на экране сообщение от Бакуго, и Тодороки вспоминает оставленные засосы на его коже. Насыщенные, темно-красные, как вино, — некоторые уже начали багроветь к тому времени, как Тодороки покидал его квартиру. Напоминание о том, что он сделал. «Пожалуйста, — думает Тодороки. — Пожалуйста, пусть это закончится».

***

Сейчас полночь, и три пальца Бакуго Кацуки засунуты глубоко в него.