Сердце Византии 2

Вопреки рекомендациям лекарей, Алессио так и не пожелал оставаться в постели. Простыни казались ему слишком горячими, подушка — слишком мягкой, а мысли — слишком громкими. Проворочавшись пару часов, он ощутил лёгкий, но настойчивый голод, будто кто‑то изнутри тихо постукивал ложкой по стенкам желудка. Конечно, он мог бы приказать принести еду в покои, но бессонница уже окончательно вытолкнула его из постели. Освежив лицо холодной водой — настолько ледяной, что кожа на мгновение онемела, — император направился на кухню. Выйдя из покоев, он жестом приказал охране не следовать за ним. Стражники переглянулись, но подчинились. Коридор встретил его тишиной, нарушаемой лишь отдалёнными, глухими ударами плети. Даже сюда доносилось эхо допроса потенциальных виновников — Винкс работал усердно, слишком усердно. Алессио на мгновение замедлил шаг: часть его хотела пойти туда, посмотреть в глаза тем, кто осмелился поднять руку на его семью. Но раздражённый желудок требовал тёплого молока, и это требование оказалось сильнее. Кухня встретила его пустотой. На первый взгляд — тихо и мрачно, но тишина была не спокойной, а настороженной, как перед грозой. Погасшие свечи оставляли лишь слабые полосы лунного света, которые вытягивали тени в странные, почти живые силуэты. Воздух пах холодным металлом, несвежим хлебом и чем‑то прелым — видимо, забытыми овощами. «И чего только я сюда пришёл», — раздражённо подумал он и толкнул стоящее на столе блюдо с фруктами. Оно со звоном упало на пол, раскатившись по каменным плитам. — Не стоит громить посудой, — произнёс спокойный голос позади. Алессио резко обернулся. Рука сама выхватила кинжал, и лезвие мгновенно оказалось у горла вошедшего. — Император? — удивлённо выдохнул незнакомец. — Ты ещё кто такой? — Садовник Геллиос, — ответил тот, стараясь не шевелиться. — Иногда приношу с рынка свежие овощи и фрукты для кухни. Геллиос? Имя знакомое. Алессио плохо запоминал дворцовую прислугу, но это имя он слышал совсем недавно. — Это ты спас моего брата и отказался от вознаграждения? — Да, император. — И ты же пытался меня отравить? Садовник тяжело вздохнул. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на усталость. Несомненно, когда‑то он действительно желал смерти императора. Но это было до того, как он увязался за Джулией на тот злополучный холм. Картина того, как Филипп отжаривает императрицу, до сих пор стояла перед его глазами — слишком яркая, слишком живая. Теперь ему даже было жаль Алессио, который ничего не знал об измене жены. Возможно, стоило бы намекнуть, кто действительно стоит за покушением… но тогда девушка окажется в опасности. — Я не ваш враг, император, — тихо сказал Геллиос. — Моя задача — очищать сад императора и его семьи от сорняков, которые вредят иным растениям. Алессио медленно опустил кинжал. В его взгляде появилось любопытство. — От сорняков, говоришь, очищать. А выявить сорняк среди людей сможешь? — Я фигура почти незаметная в вашем шахматном дворце, — ответил садовник. — И именно поэтому могу вычислить того, кто пытался вас отравить. У меня тоже есть на него зуб. Но один вопрос: какая его ждёт кара? — Публичная казнь, — холодно произнёс император. — Но сперва ему зальют в глотку расплавленный свинец. Каков же твой зуб на него? Геллиос отвёл взгляд. — Он вредит императорской семье, — уклончиво сказал он. — Разве не предназначение народа — почитать вас и ваших близких? Алессио всмотрелся в лицо садовника. Лунный свет падал на него под углом, отчего черты Геллиоса казались резче, а глаза — темнее. В них не было страха. Лишь усталость и какая‑то странная решимость, будто он давно ждал этого разговора. — Народ должен почитать меня, говоришь… — медленно повторил император. — А ты говоришь так, будто знаешь, кто именно вредил моей семье. Геллиос чуть заметно пожал плечами, но взгляд его стал внимательнее. — В саду всё просто, император. Есть растения, что растут открыто, под солнцем. Есть те, что прячутся в тени. Но даже самые скрытные оставляют следы. Ломают ветви, тянут соки, оставляют запах. Люди ничем не отличаются. Алессио сделал шаг ближе. Теперь их разделяло меньше локтя. — Ты хочешь сказать, что видел следы? — голос его стал ниже, опаснее. — Я хочу сказать, что знаю, где искать, — мягко ответил садовник. — Но если я укажу на сорняк, вы должны быть готовы вырвать его с корнем. Без колебаний. Император усмехнулся — коротко, безрадостно. — После того, что произошло, колебаний у меня не осталось. Он прошёлся по кухне, поднял упавшее блюдо, поставил на стол. Пальцы его дрожали едва заметно — от злости или от бессонницы, Геллиос не мог понять. Алессио налил себе молока из глиняного кувшина. Пар от напитка поднялся в воздух, смешавшись с запахом холодного камня. — Ты сказал, что у тебя есть зуб на этого человека, — напомнил император. — Почему? Геллиос опустил взгляд. На мгновение он будто снова увидел тот холм, ту траву, примятую телами, и Джулию, которая сожалела о произошедшим, но уже была достаточно наказана за это. — Он разрушает то, что должно быть неприкосновенным, — тихо произнёс садовник. — Семью. Доверие. Дом. Такие люди опаснее убийц. Алессио замер. В его глазах мелькнуло что‑то острое, как лезвие. — Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем должен. — Возможно, — согласился Геллиос. — Но я не стану говорить, пока не буду уверен, что вы действительно хотите услышать правду. Иногда правда больнее яда. Император поставил кружку на стол так резко, что молоко плеснулось через край. — Я хочу знать всё. И если ты действительно можешь вывести меня на того, кто покушался на мою жизнь — ты получишь всё, что пожелаешь. Геллиос поднял глаза. В них впервые мелькнуло что‑то похожее на страх — не за себя, а за ту, чьё имя он боялся произнести. — Тогда мне нужно время. И доступ в те места дворца, куда простого садовника обычно не пускают. Алессио кивнул. — Получишь. Садовник медленно выдохнул, будто сбросил с плеч невидимый груз. — Тогда начнём с рассветом, император. Ночью сорняки прячутся. Но утром они всегда выдают себя.

_ _ _

К счастью для Джулии, Кейт появилась в их дворце на следующий после произошедших событий. Иоан вызвал ее по своим вопросам. Сердце бывшего императора начинало сдавать и его это пугало. Однако мимо комнаты Джулии, целительница тоже не смогла пройти. Императрица, так и не оправившись, лежала в постели и просто смотрела в одну точку -Рада видеть вас, -склонила голову целительница. -И мне жаль, что вы потеряли ребенка. -Чьего..? -слабым голосом спросила девушка, уже зная на какой ответ надеется. Не нравился Кейт этот вопрос. Однако вмешиваться в взаимоотношения людей было не в ее компетенции. Целительница поводила руками над животом Джулии. Здесь еще витала частичка души потерянного младенца. -Это могла быть девочка.. Очень похожая на вас, но голубоглазая в своего отца. Этот ребенок погубил бы вас. Императрица всхлипнула. Конечно всеми фибрами души она ненавидела Алессио. Однако до последнего надеялась,что это был его ребенок. Муж заходил к ней вчера. Оставил возле ее кровати букет белоснежных роз. Сидел рядом, держал за руку и что-то говорил. Кажется извинялся за свое поведение. Но у нее не было сил даже спросить как он сам то себя чувствует. Кейт, задумчиво прикусила уголок нижней губы. Раньше не влазившие в дела людей, духи поведали ей определенную информацию. И лишь ей было решать поведать ее, или нет. Но этих двоих определенно пора было помирить. Решив начать с малого, девушка произнесла: -Поверьте, не все потеряно. У вас с мужем еще будут дети. -У него возможно, -буркнула Джулия, - А я ненавижу его.. Целительница тяжело вздохнула. Внимание привлек букет стоявший в хрустальной вазе возле кровати. -Белые цветы символизируют чистоту помыслов. А единственный цветок, среди них на который вы возможно не обратили внимание -розовая камалия. На языке цветов означает сильную тоску по любимому человеку. -С чего бы ему по мне скучать? -нахмурилась девушка -У него целый гарем. -Нет. Гарем в его интересах не значится. -А Луиза? -С Луизой у него две дочери. Конечно же иногда наш император будет уделять им время. Эгоистично ревновать его к детям. -Ты не понимаешь..? -Мне прямо сказать, что император не имел половых отношений с ней после того как встретил вас? -в голосе целительницы появились нотки негодования. -Прошу прощения, госпожа. Не люблю лезть в чужие взаимоотношения. Однако ваше упрямство уже даже моих духов раздражает. -Но.. Джулия ощутила себя глупой. Да и Кейт прекрасно видела, что эта парочка сумела наломать дров за последний месяц. Однако еще была надежда на их примирение. -Поговорите с мужем. Откровенно. Если конечно вам императрица, дороги ваши отношения с ним. В коридоре послышались шаги. Ещё пара мгновений и в комнату вошел император: -Кейт? -удивился Алессио, -С моей женой же все будет хорошо..? -Дети у вас еще будут, -подмигнула целительница, -Обо всем ином договаривайтесь сами. София, пойдемте. Им стоит остаться наедине, а мне дать вам травы для восстановления организмов нашей императорской четы. Девушки поспешно покинули покои. Алессио хотел, что-то сказать жене, но не мог подобрать нужных слов. Парень просто сел на кровати и взял ее за руку. Он хотел ей что-то сказать, но слова застревали в горле, не находя выхода. Византиец чувствовал, что она ждет от него каких-то объяснений или извинений, но не мог найти нужных слов. Джулия тоже молчала. Хотя в ее душе проносились тысячи всевозможных мыслей и раскаяний. Её пальцы дрогнули, и он воспринял это как знак — что она принимает его заботу. Но на самом деле это был судорожный жест, попытка удержать себя от рыданий. Она не имела права плакать. Не сейчас. Не в его руках.«Он не заслуживает твоей лжи», — шептала совесть. «Но он не выдержит правды», — отвечало сердце. Она чувствовала, как его ладонь осторожно гладит её по плечу. Как он пытается быть мягким, внимательным, настоящим. И это только усиливало её муки. Он не знал. Он не подозревал. Он просто любил. А она… она предала его. Даже если не хотела. Даже если всё случилось иначе, чем он мог бы представить. Джулия сжала губы, чтобы не выдать себя всхлипом. Но одна слеза всё же выскользнула и упала ему на руку. Алессио замер. — Тебе больно? — тихо спросил он, не поднимая головы. Она покачала головой. Это была правда — физически ей было уже легче. Но душа болела так, что хотелось кричать. — Я рядом, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Алессио всё ещё держал её за руку, но чувствовал — она словно ускользает. Не физически, а внутренне. Как будто между ними стояла невидимая стена, которую он не мог ни увидеть, ни разрушить. Он осторожно повернулся к ней лицом. — Джулия… — начал он тихо. — Ты стала другой. Я вижу это. И я хочу понять, что с тобой происходит. Она вздрогнула. Не от его слов — от того, что он оказался слишком близко к правде. — Со мной всё нормально, — выдохнула она, не глядя на него. — Нет, — мягко, но твёрдо возразил он. — Ты отстраняешься. Ты не смотришь на меня. Ты будто боишься меня… или боишься сказать что‑то. Её сердце болезненно сжалось. Он не знал, насколько был прав. Она медленно убрала руку из его ладони. Не резко — но достаточно, чтобы он почувствовал холод. — Я устала, — сказала она. — Просто устала. Он кивнул, но в глазах его мелькнула тень. Он не верил. И не мог поверить — слишком многое произошло. — Если это из‑за меня… — начал он, но она перебила: — Не надо. Он замолчал. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — и в этих взглядах было слишком много невыраженного. Алессио провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть собственные мысли. — Знаешь… — он говорил медленно, словно подбирая слова, — я тоже не без греха. И меня тоже мучает то, что случилось. Особенно… то, что произошло в Каире. Джулия подняла взгляд. Так значит он все это время был в Каире. — Я сделал там много ошибок, — продолжил он. — Таких, за которые до сих пор не могу себя простить. И иногда мне кажется, что всё, что происходит сейчас… это расплата. Он впервые за долгое время выглядел уязвимым. Настолько, что Джулия почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Но вина тут же накрыла её снова, как волна. Она не могла слушать его признания. Не могла принимать его боль, когда сама скрывала свою. Она отвела взгляд. — Алессио… — её голос дрогнул. — Я… я пока не готова к этому разговору. Он замер. Не обиделся — нет. Но в его глазах появилось то самое выражение, которое она боялась увидеть: тихая, глубокая рана. Он кивнул. — Хорошо. Я подожду. Эти слова прозвучали искренне. Но от этого ей стало только хуже. Он поднялся с кровати, но не ушёл далеко — просто сел рядом, на стул, словно страж, который не имеет права покинуть пост. Джулия снова отвернулась к стене. Она не видела, как он смотрит на неё — с тревогой, с нежностью, с виной. И он не видел, как она тихо сжимает простыню, пытаясь удержать себя от рыданий. Они оба мучились. Они оба хотели говорить. Но ни один из них пока не мог. Алессио сидел рядом, не зная, куда деть руки. Он чувствовал себя беспомощным — редкое, почти забытое чувство. Он мог командовать армиями, вершить судьбы, отдавать приказы, от которых зависели тысячи жизней. Но сейчас он не знал, что делать с одной‑единственной женщиной, лежащей перед ним. Он поднял взгляд на Джулию. Она лежала, отвернувшись, но по напряжённым плечам он видел — она не спит. — Джулия… — тихо произнёс он. — Скажи… тебе станет лучше, если я уйду? Она вздрогнула так резко, будто он ударил её словом. Сердце болезненно сжалось. Он не понял, почему она так отреагировала, но почувствовал, что сказал что‑то не то. Для него это был вопрос о ее личном пространстве. Для неё — прозвучало как прощание. Она медленно повернулась к нему. В глазах — испуг, почти детский. Как будто он предложил исчезнуть из её жизни. — Ты… хочешь уйти? — её голос был едва слышен. Он замер. Только сейчас понял, как она это восприняла. — Нет, — быстро сказал он. — Нет, конечно нет. Я просто… не знаю, что тебе нужно. Я боюсь сделать хуже. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. И в них впервые за долгое время не было злости — только страх. Страх потерять. Страх остаться одной. Страх, что он уйдёт, потому что она не может сейчас быть той, кем он её помнит. Она протянула руку и схватила его за запястье — неожиданно крепко. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Эти два слова ударили по нему сильнее любого признания. Он почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло, как будто её просьба наконец пробила ту стену, которую он сам же и построил между ними. Он накрыл её руку своей ладонью. — Я останусь, — сказал он тихо. — Сколько нужно. Она закрыла глаза, будто боялась, что если посмотрит на него, то расплачется. Он видел, как дрожат её ресницы, как она сжимает его руку, словно боится, что он исчезнет, если отпустит. Он осторожно сел ближе, чтобы она чувствовала его присутствие. — Я не уйду, — повторил он. — Даже если ты не готова говорить. Даже если ты злишься. Даже если тебе больно. Я здесь. Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать слёзы.Он не знал, что она скрывает. Она не знала, что мучает его самого.Но в этот момент оба поняли одно: они слишком долго были по разные стороны боли. И впервые за долгое время — сделали шаг навстречу.

_ _ _

Джулия всё ещё держала его за запястье — крепко, будто боялась, что если ослабит хватку, он исчезнет. Алессио сидел рядом, не двигаясь, чтобы не потревожить её. Он чувствовал, как её пальцы постепенно теряют силу, как дыхание становится ровнее. Она засыпала. Но даже во сне её рука не отпускала его. Он осторожно накрыл их руки своей ладонью. Ему хотелось, чтобы она чувствовала — он здесь. Он никуда не уйдёт. Комната погрузилась в полумрак. За окном шумел ветер, где‑то вдалеке хлопнула дверь — дворец жил своей ночной жизнью. Но здесь, в этих покоях, всё было тихо. Слишком тихо, чтобы мысли не начали говорить громче. Алессио опустил взгляд на её лицо. Бледное, уставшее, с тенью боли на губах. Он провёл пальцами по её волосам — осторожно, чтобы не разбудить. И в груди что‑то болезненно сжалось. Он не знал, что именно она скрывает. Но видел — она боится. Боится его ухода. Боится разговора. Боится правды, которую сама не может произнести. И он понимал это слишком хорошо. Потому что сам боялся того же. Он откинулся на спинку стула, глядя в темноту. Мысли о Каире, которые он так долго гнал от себя, снова всплыли. Он сжал зубы. Он не хотел вспоминать. Но ночь не оставляла выбора. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Вина. Та, что не давала ему спать уже много дней. Он не мог рассказать ей. Не сейчас. Не когда она сама едва держится. Но он знал: рано или поздно придётся. Он посмотрел на их сцепленные руки. Её пальцы дрожали во сне — будто она что‑то переживала даже там, где должна была отдыхать. — Прости меня… — прошептал он так тихо, что даже сам едва услышал. Не за Каир. Не за ошибки. Не за то, что не смог защитить её от боли. А за то, что не знает, как помочь ей сейчас.. Он наклонился и осторожно поправил одеяло, чтобы ей было теплее. Потом снова сел рядом, не отводя взгляда от её лица. Он останется здесь до утра. Пока она держит его руку — он не имеет права уйти. И даже когда она отпустит.. Он всё равно останется.