А ты?

      Песня — это оружие массового поражения. Одним выстрелом убивает всех, кроме нас с тобой.       Нам так казалось.       Все были увлечены прекрасной Аней на сцене.       Ты был увлечён моими руками и всевозможными смыслами, я — тобой.       Пальцы неосознанно потянулись к твоему лицу, как только заиграли первые нотки.       Меня убило током ровно в тот момент, когда твоя кожа слегка дрогнула, реагируя на мое осторожное прикосновение.       Если бы мурашки могли пробежать по щекам — я бы почувствовала и их.       Я уверена.       Не в силах больше это выдерживать и едва удержавшись от того, чтоб не замурлыкать голосом самого довольного кота, ты перехватываешь мою руку.       И если можно было бы умереть два раза подряд — это был бы второй.       Переплетаешь наши пальцы, согревая своим теплом каждую клеточку моей ладони, которая кажется совершенно маленькой по сравнению с твоей.       Чувствую невообразимую нежность и тепло, искренне удивляясь, зная, что как только угаснет музыка, это помутнение пройдёт.       Или я просто хочу в это верить.       Надеюсь.       Ещё не знаю, что не пройдёт ни у тебя, ни у меня, когда в следующий момент ты подносишь мою ладонь к губам, целуя так будто моя рука в тот момент была губами твоей… нет не девушки — Вселенной, не меньше.       Губы вселенной?       Очень странно звучит, ощущается ещё более странно, но такова уж наша жизнь.       Порой и не такое подбросит.       Улыбаюсь собственным мыслям, а внутри появляется желание высвободить руку, но ровно на секунду, пока мысль «так нельзя» не сменилась вопросом «а кто сказал?».       Снова переплетаешь наши пальцы и я осознаю, что для нас обоих эта слабость начинает значить слишком много.       Держишь так крепко, будто я вот-вот испарюсь, исчезну. А я начинаю бояться, что так и есть. Сжимаешь ещё крепче, а у меня, кажется, начинают дрожать коленки.       Школьница, ей богу.       А тебе, Тиночка, между прочим, уже четвёртый десяток давно пошёл.       Хватаюсь за твой большой палец, а ртом пытаюсь ловить воздух, которого вдруг становится катастрофически мало.       Да откройте уже форточку кто-нибудь!       Черт, тут нет форточки.       Черт.       Концентрируюсь на второй половине номера Ани, потому что совесть у меня все же есть, хотя ее примерно столько же, сколько и воздуха в легких, чего греха таить.       Снова тянешь мою руку к губам, а я снова задыхаюсь и не могу ничего сделать.       Озираюсь по сторонам. Осознаю, что кроме, по меньшей мере, сотни людей, на нас направлены едва ли не все камеры этого павильона. Одна для приличия все же снимает Аню, которая, к слову, смотрит прямо мне или тебе нам в глаза и хитро улыбается.       И я понимаю, наверное впервые с начала девятого сезона: мне так наплевать.       На камеры, на слова и перешептывания за спиной, на Горбунова, что не обойдётся без очередной шуточки из наушника, на Завадюка, который эту шуточку ему туда нашепчет.       На всех.       Кроме нас.       Держусь за твою руку по-прежнему, и в секундном порыве едва сдерживаю себя, чтобы не поцеловать тебя прямо здесь и сейчас.       Мне конечно, плевать, но пока не настолько.       Пока после «мы» все ещё стоят эти чертовы три точки.       В конце песни срываюсь, подбегая к сцене и накидываюсь на Аню с объятиями, благодаря за эти эмоции и чувства.       Благодаря за осознание всего произошедшего только что со мной.       С нами.       Она снова улыбается, потому что видела больше, чем наши коллеги, больше, чем зрители, больше, чем покажут на экранах.       Она видела все.       Возвращаюсь к тебе и ты принимаешь меня в свои объятия и не выпускаешь из них до самого конца, лишь изредка делая перерывы.       Потап снова как-то глупо шутит, а все, что могу сделать я — это ответить ему такой же глупой улыбкой, впрочем, как и всем остальным.       Но главное сейчас не это.       Главное, что я ответила себе на главный вопрос ушедшего и пришедшего года.       Да.       Влюбилась.       Снова.       И в этот момент я чувствую, что дышу. Что снова живу, потому что снова, кажется, люблю.       А ты?       А ты старательно стираешь после «мы» две точки, оставляя всего одну, превращая и ее в восклицательный знак.       И я почему-то так хочу тебе поверить.       И я верю.       А ты?