Братья наши бывшие

Лето в тот год выдалось на редкость жарким. Всем казалось, что солнце стояло в зените двадцать часов из двадцати четырёх возможных и скатывалось с неба только затем, чтобы как следует, взатяг подышать из жерла ближайшего вулкана. Грозовые фронты обходили город стороной, словно он был проклятым или чумным. В целях экономии власти запретили полив огородов, потом перестали мыть улицы по утрам, а на прошлой неделе сократили потребление воды до минимума. Вода поставлялась в квартиры ограниченно, тонюсенькой струйкой, из расчёта двадцать литров на одного прописанного старше восемнадцати лет. Давали её рано утром. Днём и вечером она шла страшная, окрашенная чем-то зелёным, чтоб использовали в санузлах, но не вздумали пить, стирать и мыться без ограничений. Местный авторитат – подозрительная структура, о которой было известно только то, что власти и полиция от неё открещивались, но в дела не вмешивались, – помаленьку налаживал спекулятивную торговлю излишками воды, разумно полагая, что ни одна бабушка не выпьет и не выльет на себя положенные ей по норме двадцать литров, зато возрадуется лишнему грошу в довесок к пенсии. Желания среднестатистической бабушки вылить излишки под кусты смородины или на грядку с огурцами авторитатом к рассмотрению не принимались. Лена сидела в кухне возле окна и наблюдала за Павлушей, здоровенным детиной, который днём на полставки работал в полиции помощником участкового, после обеда на полставки дворником в офицерском клубе «Взлёт нормальный», по вечерам на четверть ставки дружинником, а по ночам зарабатывал на жизнь, куда-то уезжая на своём увечном мопеде – по слухам, выполнял поручения авторитата. Сейчас он в качестве помощника участкового бродил между клумб, разбитых жильцами – теми самыми бабульками – под окнами дома. На клумбах желтел укроп и чахла картошка. Павлуша бдительно следил, чтобы на посадки не упало ни капли драгоценной влаги. Для солидности он делал неопределённые жесты в сторону скамейки на противоположной стороне двора. На скамейке сидели бабушки. Статистика умилилась бы тому, насколько они были одинаковыми и поддающимися классификации – все маленькие, кособокие, морщинистые и седые, все в застиранных ситцевых платьях (вынужденная мера, поскольку ношение красивых полиэстеровых турецких платьев было чревато тепловым ударом), все безмолвные и безропотные, признающие авторитет днём и авторитат ночью. Золотыми клочьями кружились над их головами берёзовые листья, сорванные сухим, горячим ветром. Лена подвинула к себе большую миску с водой, опустила в неё руки, побултыхала, словно надеясь, что так они сильнее пропитаются влагой, и провела мокрыми ладонями по лицу. Вода была тёплая и противная. Её даже нельзя было поставить под кондиционер, потому что минувшей зимой брат, как обычно, перемежал обещания с действиями: он деятельно ездил играть в пейнтбол и обещал выкроить время для установки кондиционера; когда время наконец пришло, кондиционеров в продаже уже не было. Впрочем, если бы они и установили его, пользоваться было бы невозможно – запрет на сверхпотребление электричества последовал сразу же за запретом на полив огородов. Оставался ещё холодильник, но в нём, занимая всё свободное пространство, лежало мясо кабана. Мясо, сказал брат, не терпит жары. А воду и тёплую можно выпить. Спорить против очевидного Лена не стала. Но и вода от её смирения не стала вкуснее. Радиоприёмник на полке закашлял и сообщил голосом диктора областной радиостанции, что по прогнозам синоптиков этой ночью температура, возможно, опустится до двадцати восьми. Лена посмотрела на термометр, кое-как прикреплённый с наружной стороны оконной рамы. Тридцать восемь. Мимо окна пролетела бабочка. Движения её были рваными, казалось, она не летела, а скакала в воздухе. Лена проводила её взглядом. Бабочка чиркнула белым крылом о стену дома, перекувыркнулась в воздухе и скрылась где-то внизу, под карнизом. Лене захотелось на реку, к обрыву, чтобы сигануть бомбочкой вниз, в прохладную проточную воду, но вода в реке уже давным-давно из проточной превратилась в сточную, и сигать в неё можно было только в водолазном скафандре и только с целью отыскать на дне среди коряг и железного лома какую-нибудь пёструю, многоногую и хвостатую животинку, неизвестную дотоле в местном Музее естественной промышленной эволюции. Потом Лене захотелось в бассейн городского спорткомплекса. Но бассейн – из спортивных соображений, как объяснили представители авторитата, – был превращён в полигон для испытаний и тренировок по спортивной рыбной ловле. Животинка, бултыхающаяся в его водах, отличалась от речной только тем, что имела каждая по колечку с номерком на лапе, и все до единого номерки были вписаны в каталог Музея эволюции. Всё это было так неаппетитно, что Лена просто плеснула себе в лицо из миски. Вода стекла по шее на платье – ситцевое, застиранное, наспех перекроенное из бабушкиного подвенечного. Павлуша во дворе на минуту отвлёкся от клумб и с готовностью подставил плечо соседским мужикам, которые куда-то тащили огромное прямоугольное зеркало в тёмной ажурной раме. Зеркало качнулось, и гигантский солнечный заяц скакнул по кухне, чуть не сбив Лену с табуретки на пол. Метеорологи, как водится, наврали. Брат, явившись под вечер, так и сказал ещё с порога: – Ничего хорошего не жди, лань лесная. Лена посмотрела на него и подумала, что он герой – выйти сегодня на улицу в защитном пейнтбольном камуфляже мог только человек, который ничего не боялся, даже сердечного приступа. Поэтому она отдала ему на ночь их единственный старенький вентилятор. Ночью было тридцать два. Лена затруднялась сказать, спала ли она. Наверное, спала. Ей казалось, что она вступила в отряд дружинников, и её отправили тушить пожар в березняке. Однако машина, на которой Лена ехала, неожиданно свернула на фабрику. Водитель, высунувшись из кабины, улыбнулся щербатым ртом и потыкал пальцем в сторону огромной мусорной кучи. Куча дымилась и едко воняла. Лена замахала на водителя руками, пытаясь объяснить, что тушить нечем. Тот вытащил откуда-то из-за спины совковую лопату и сунул её Лене. Лена беспомощно огляделась в поисках чего-нибудь подходящего вроде песка или грунта, но территория фабрики была полностью заасфальтирована. Осознавая бесплодность своих усилий, Лена взяла лопату наперевес, ткнула её в ближайший завал – только некондиционные резиновые сапоги с редким вкраплением клистирных груш – и с усилием стала пробиваться к очагу задымления. Машина, на которой она приехала, тем временем дала задний ход. От едкого запаха и чёрного дыма Лене приходилось щуриться, поэтому она не видела отбытия, только слышала «шлёп-шлёп-шлёп», издаваемый забившимся за обод колеса сапогом и отдалённый голос: «Ну-ну, не спи, лань лесная!» Вонища разъедала носоглотку… – Ну, просыпайся же! Лена поворочалась в постели и открыла глаза. В свете уличного фонаря над ней навис брат. – Сгорел наш вентиль, – сказал он, протягивая Лене старенький вентилятор. Провод у того дымился. Лена закашлялась и отвернулась к стене. – Пошли на балкон, – сказал брат. – Здесь дышать нечем. Остаток ночи провели на балконе, сидя рядом на длинной низенькой скамейке, которую дед использовал на даче: сидел на ней во время прополки. Дремали по-очереди; бодрствующий обмахивал себя и спящего большим театральным веером, который когда-то был реквизитом в театре, где служила бабушка, но затем перекочевал сначала на дачу, а потом и домой. Когда жара усилилась, брат загорелся идеей приделать к «опахалу» электрический привод и целый вечер провёл за расчётами, однако в конце концов сдался и сказал, что конструкция выходит чересчур громоздкая, и в целях экономии затрат на электроэнергию им придётся отключить холодильник, а мясо таких шуточек не потерпит. Через пару дней вопрос в принципе потерял свою актуальность, поскольку экономить заставили всех, в первую очередь счастливых владельцев кондиционируемых оазисов. Когда забрезжил рассвет, поднялись и вернулись в квартиру. Брат распределил обязанности. Лена ходила, размахивая журналом, по коридору и большой комнате и создавала воздушный поток, брат орудовал веером возле открытого настежь балкона. Минут через двадцать им удалось проветрить квартиру, изгнав последние остатки запаха от сгоревшей изоляции. О сне речь уже не шла, так что они пошли завтракать. – Бедный старик, – сказал брат о вентиляторе, входя в крохотную кухоньку. – Пришёл его срок. – Может, починишь ещё? – спросила Лена, входя вслед за ним. Спросила, посмотрела на брата и ойкнула. Горизонт потихоньку алел, на улице светало, и в этом неверном, бледном утреннем свете Лена увидела, что всё тело брата – плечи, торс, бёдра – было покрыто синеватыми круглыми пятнами. Брат сообразил, куда она смотрит и усмехнулся. – Это что такое? – спросила Лена. – В лобовую вчера пошёл, – кратко сказал брат и сел за стол. – Чего ойкать, иди на форму посмотри. Лена не поленилась сходить в ванную и вытащить из корзинки грязную камуфляжную форму. Внесла её в кухню, расправила. Кружки на теле брата были синяками. Каждый в точности соответствовал месту попадания шарика с краской. Спереди форма была изгваздана вся. – Как-то я вчера не сообразила… – сказала Лена. – Но почему такая кучность? Брат флегматично протянул руку, достал с подоконника коробку и стал выбирать чайный пакетик. – Нашим крепко досталось, – сказал он. – Половина народа не пришла. Лена помялась. Ей было жалко, что брат растрачивает себя во имя целей, совершенно ей непонятных. – Но ты же надеваешь защиту… – промямлила она. Брат посмотрел скептически. – Максимум, что можно себе позволить в такую жару – вот, – и он ткнул пальцем в район брючной ширинки. Лена снова осмотрела форму и завздыхала – ширинка не избегла попадания. Завтракали больше часа – не столько ели, сколько вяло перекидывались дежурными фразами. Утреннее солнце вылезло из-за горизонта и вскоре уже било прямо в окно. Спиртовой столбик в термометре лез вверх прямо на глазах. Брат высунулся через подоконник открытого окна и замотал термометр полотенцем. Жильцы понемногу просыпались. Мимо подъезда проехала карета «Скорой помощи». За ней протрындел на своём мопеде Павлуша. «Скорая помощь» остановилась у соседнего подъезда, бригада замученных санитаров во главе с обливающейся потом фельдшерицей скрылась в доме и через несколько минут уже тащила на носилках очередную ситцевую бабулю, чтобы отвезти её в больницу, где кондиционеры пока ещё работали. – Знаешь, – сказала Лена. – Надо что-то с этим делать. Когда бабушки кончатся, оно, – тут она ткнула чайной ложечкой в сторону раскалённого небесного светила, – примется за нас. Брат почесался, глядя, как санитары заталкивают носилки в карету, а Павлуша, весь одно сплошное дружеское плечо, помогает им захлопнуть дверцы. – Хочешь, партизанить уйдём? – предложил брат. – Ага, – сказала Лена. – Тебе и камуфляж больше не нужен. Ты уже не Леопольд, а леопард, судя по раскраске. Нет, я хочу спать в собственной постели. Или по крайней мере в собственной квартире. Брат сощурился и внимательно посмотрел на Лену. Он хорошо её изучил за годы совместного проживания. – И ты предлагаешь… – сказал он. Лена закивала, сходила в свою комнату и вернулась с газетой. – Вот, – сказала она, протягивая газету брату, и начала рассказывать, не дожидаясь, пока он прочтёт: – Тут сказано обо всяких хладнокровных животных. Змеи там разные, лягушки, рыбы… – Акулы, – услужливо подсказал брат, рассматривая фотографии. На развороте слева был силуэт леса с вылетающей из-за деревьев приплюснутой инопланетной тарелкой, справа красовались благообразный господин в цилиндре, мечущий из глаз молнии, и миловидная полупрозрачная дама, в неестественной позе зависшая в нескольких сантиметрах над полом. Газета называлась «Астрал сегодня». – Самым животным из животных, здесь сказано, является человек, – страшным шёпотом сказала Лена, наклоняясь к брату, показывая пальцем на маленькую статейку в нижнем углу газетного листа. – Значит, самым хладнокровным будет он же! – Мертвяк, – сказал брат, пристально посмотрел на Лену, потом на статью, потом снова на Лену. Потом снова на статью, подольше. Прочитал. Опять посмотрел на Лену. – Мертвяк, – снова произнёс он с каким-то даже удовлетворением, будто долгие годы шёл к тому, чтобы выявить в сестре признаки шизофрении, и вот наконец достиг успеха. – Мертвяк. Потом встал, отложил газету и взял форму, которую Лена оставила на свободной табуретке в углу. – Мне на тренировку пора, – сказал он. Через минуту его уже не было в квартире. Весь день Лена маялась. Температура поднялась до тридцати девяти. «Скорая» приезжала ещё два раза, в одиннадцать утра и в три часа дня, причём последний раз санитар был уже только один, и тащить очередную бабулю на носилках ему пришлось вместе с Павлушей. У Павлуши как раз случился внеплановый отгул, поскольку на территории Администрации не было не только мусора, но и ни одного сотрудника, способного зафиксировать факт присутствия дворника. Проводив карету «Скорой помощи», Павлуша с размаху плюхнулся прямо в пыль, бывшую ещё недавно грядкой с кабачками, стянул с себя фартук и начал утираться им, как полотенцем. К вечеру, когда солнце перевалило на ту сторону и тень от дома закрыла весь двор, на дальней лавочке опять собрались бабушки. В полку их убыло. Они недолго посидели под облетающей берёзой и разошлись по квартирам. Лена, которая варила на ужин кисель, смотрела из окна, как они медленно шаркают к своим подъездам, поддерживая друг друга. Наверняка многие из них думали о том, увидят ли рассвет. Брат вернулся на закате. Он долго чем-то грохотал в коридоре и вошёл в кухню раскрасневшийся и злой. – Я был один за всех, – сказал он, предупреждая любые вопросы. – Мне засчитали техническое поражение, потому что я типа пришёл уже убитым. Я сказал, что это с прошлого раза, но они сказали: «А где мы увидим новые следы, если у тебя вся форма – сплошная корка?» Ты, говорят, как решето. Тебя, говорят, противник примет за убитого, а ты тем временем совершишь диверсию. Уроды. Он не глядя залил в себя поднесённый Леной кисель и с грохотом поставил пустую кружку на стол. – Так действительно дальше продолжаться не может, – сказал он. – Собирайся. Я всё приготовил. Лена, боясь и слово вымолвить, бочком протиснулась мимо него и выглянула в коридор. Когда глаза немного привыкли к темноте, Лена смогла разглядеть в дальнем конце, возле самой двери, две лопаты, прислонённые к стене. – Будет тебе мертвяк, – сказал брат над самым Лениным ухом. – А этим скотам пусть будет пусто. Из подъезда выходили с оглядкой – натыкаться лишний раз на Павлушу не стоило. Брат, человек опытный, ловко орудуя карманным зеркальцем, зажатым в вытянутой руке и выставленным за дверь, определил, что путь открыт. От подъезда повернули налево, прошли мимо раздавленной клумбы, на которой днём восседал Павлуша, и отправились прочь со двора. На улице было тридцать. Путь до кладбища предстоял неблизкий. Брат нёс обе лопаты, Лена тащила связанный в узел брезент – на случай, если мертвяка потребуется транспортировать. Надо было бы взять садовую тачку, но за ней пришлось бы идти на дачу, а это лишний крюк в полтора километра. «Ничего, – сказал брат. – Сам дойдёт». «Зачем тогда брезент?» – спросила Лена. «Накроем его, если авторитатских встретим», – ответил брат. Лена вообще предлагала взять мертвяка из городского морга (у них при больнице был хороший морг) или из анатомического театра. «Они там чистенькие», – сказала она робко, не на что особо не надеясь. Брат эту идею полностью изничтожил. «До больницы мы пешком не дойдём, – сказал он. – Ты, во всяком случае. А ведь ещё обратно возвращаться». Что касается анатомического театра, тут Лена и сама понимала – бесполезно: мертвяки там были на строгом учёте, выкрасть даже одного так, чтобы его на утро не хватились, было невозможно. Пыльная плиточная мостовая центральных кварталов сменилась в спальных районах пыльной асфальтовой дорогой, а та – пыльной грунтовкой, когда Лена с братом вышли на окраину города. Уличные фонари совсем исчезли. Горизонт на севере был малиновым, на его фоне чётко вырисовывался потухший кратер вулкана. Через считанные часы солнце выскочит, как чёрт из табакерки, прямо из этого жерла – огнедышащее, красное, готовое к бою. – Стоп, – внезапно скомандовал брат. – Живо за мной. Лена послушно затормозила и свернула вслед за братом к ближайшему забору. Они примостились на корточках возле какого-то деревца, и брат накинул на них сверху брезент. Теперь они выглядели со стороны дороги как компостная куча, особенно если в темноте и если не присматриваться. Из соседнего проулка вырулил велосипедист, за ним ещё два. У всех на рукавах белели повязки – это были авторитатские. – Один по пятнадцатому, – произнёс первый, притормаживая возле дома напротив. Повернулся, взглянул в сторону забора, возле которого укрылись Лена с братом. Сказал: – Один по четырнадцатому и шестнадцатому. Тот, что ехал сзади, достал какой-то планшет и начал чирикать в нём стилусом. Лёгкий, немного потусторонний свет от экрана озарил его сосредоточенное лицо. Третий велосипедист в это время смотрел в противоположный конец улицы. – Дальше, – сказал первый, и все трое уехали. – Что это они делали? – спросила Лена, когда шорох велосипедных шин затих вдали. – Колодцы считали, – ответил брат, подумав. – Наверняка на днях придумают, как у частников воду изымать. Пошли, уже безопасно. До кладбища добрались, никого больше по дороге не встретив. Калитка была, как обычно, заперта на огромный ржавый замок. Чтоб не шастали. Зато рядом, в двух шагах, были широкие резные металлические ворота, распахнутые настежь – ездить и так никто здесь не будет. Брат, не сбавляя шага, повёл Лену на другой конец. Могилы там были посвежее, не провалились ещё внутрь, и раскапывать их было легче. Так она подумала сначала, но неожиданно брат свернул налево, в неухоженную часть кладбища. Там хоронили безродных, вспомнила Лена. Ну да, безродные. Кто о них забеспокоится. Стоило бы содрогнуться, переждать, пока нервные мурашки пробегут по спине и бокам, но было так жарко, что Лена физически не могла похолодеть, даже от страха. Тем временем брат замелил ход, начал оглядываться и наконец скомандовал: – Здесь. Лена посмотрела. У изголовия могилы косо торчал кусок гранита. Наверное, на нём когда-то была надпись, но время стёрло её – это было понятно даже в ночной темноте. Могильный холмик с годами превратился в могильную вмятинку, по бокам которой торчали какие-то мелкие кустики – не то сорная трава, не то одичавшие культурные растения. В изножии стояла маленькая, почти кукольная скамейка, завалившаяся набок. Окончательно упасть ей не давал такой же маленький столик, круглый, с одной центральной ножкой. – Почему здесь? – спросила Лена. – Здесь повыше, чем на основной территории, и почва песчаная. Копать будет легче. Потом, относительно могилы. Нет религиозных символов. Значит, вряд ли выкопаем фанатика, который будет рваться обратно в рай или в ад или куда он там, по его мнению, попал после смерти. Есть гранитная плита. Значит, для него не делали самых дешёвых похорон. Как минимум его уважали. А судя по этому кафетерию, – он указал на столик и скамейку, – даже любили. Вряд ли он был опасной скотиной. В то же время, за могилой уже давно никто не ухаживал. Очевидно, что те, кто хоронил его, уже сами умерли. Не думаю, что они явятся сюда в ближайшие дни, чтобы обнаружить развороченную могилу и поднять шум. Так что копаем здесь. Брат был опытным человеком. Но весь его опыт копать всё равно не помог. Восток готовился заалеть, когда лопата впервые наткнулась на трухлявое дерево. Обливающийся потом брат на всякий случай отодвинул мокрую насквозь Лену в сторону и разгрёб землю в центре ямы, раскидывая заодно обломки досок. Потом они оба, чумазые, как черти, нависли над открывшейся чёрной дырой и заглянули внутрь. Чёрная дыра оказалась внутренностями гроба, на удивление хорошо сохранившейся. Насчёт холма и, как следствие, сухости почвы брат был прав. В гробу лежал, ручки скрещены, худой белёсый мертвяк. Против Лениного ожидания не был он ни скелетом, ни разложившимся трупом (на всякий случай она готовила себя и к такому), а скорее напоминал хорошо просушенную мумию, только без балахона. Брат, не отводя взгляда от обитателя могилы, нащупал на поясе фонарик, включил его на половинную мощность и посветил вниз. Мертвяк был не просто белёсый, но какой-то зелёно-голубоватый, очень нежного оттенка. Шкура на нём была плотно натянута, определить, в каком возрасте он скончался, было невозможно. Он был мал, худ и совершенно лыс. Костлявые руки лежали крест-накрест на манер египетских мумий, под ними просматривалась узкая грудная клетка с выступающими рёбрами. Лицом он всё-таки походил на скелет, ибо все хрящи и мышцы ссохлись и запали внутрь. Вокруг, отодвинутая к боковым стенкам, лежала почти истлевшая ткань, но была ли то внутренняя обивка или его собственные посмертные одежды, сказать было невозможно. – Выглядит безобидно, – сказала Лена. Ей стало жалко мертвяка. Брат поводил лучом фонарика туда-сюда, словно надеялся, что перепады освещения помогут мертвяку очнуться. – Эй, – сказал он. – Просыпайся, – и добавил неожиданно: – Аминь. На последнем слове мертвяк живо открыл глаза и уставился на брата. Глаза эти были матовые, словно деревянные, и имели густо-синий цвет. Несколько минут брат с мертвяком играли в гляделки. Лена не вмешивалась – брату было виднее. Потом мертвяк сдался – отвёл свои синие очи в сторону и сделал вид, что умер. – Ну-ну, – сказал брат. – Вставай. Пошли с нами. Мертвяк не реагировал. – Бедняжка, – сказала Лена хрустальным девичьим голоском. Мертвяк живо открыл один глаз и покосился на неё. – Я Леопольд, – сказал брат, пользуясь ситуацией. – Это вот моя сестра Лена, – и кивнул в её сторону. Мертвяк смотрел на них не мигая. – Пошли, – сказал брат. – Належался. Мертвяк снова сделал вид, что умер, но глаз не закрыл, а закатил. Очевидно, он решил обдумать предложение. – Ох, – тем временем спохватилась Лена. – А где мы хранить его будем? Он не протухнет? Брат многозначительно посмотрел на неё через плечо. – Ну не протух же до сих пор, – сказал он весомо. – Так здесь холодно, – сказала Лена, – он в холоде сохранился. Как в погребе. – Здесь потому и холодно, что он здесь лежит, – сказал брат. – Проверь сама. Лена присела на корточки и поводила рукой над мертвяком. От того явственно исходили волны холода, как от открытого холодильника в супермаркете. – А, – сказала Лена. – Точно. Тем временем мертвяк решился. Он завозился на своём ложе, неловко сгрёб когда-то белую ткань и стал вылезать наружу. Брат, примерившись, вытолкал Лену наверх, чтобы освободить побольше места для мертвяка. Сверху, с насыпи, Лена смотрела, как тот медленно и методично вытаскивает свои пожитки и карабкается наверх. Брат стоял на подстраховке. После короткого совещания было решено слегка прикрыть могилу. Просто на всякий случай, сказал брат. Они наспех сгребали лопатами песчаный грунт и закидывали его в могилу. Мертвяк некоторое время стоял столбом, наблюдая, как они надрываются, потом закинул край савана (уже успел завернуться в него, как в римскую тогу) на плечо и стал помогать – загребал землю ладонями и отправлял в яму. – Хватит, – сказал брат через некоторое время. – С основной аллеи видно не будет, и вполне достаточно. Лена стояла согнувшись и уперев руки в колени и тяжело дышала. Мертвяк не выказывал признаков усталости. Брат критически его осмотрел и остался доволен. Всю дорогу домой мертвяк нёс обе лопаты и брезентовый узел. Он замыкал процессию и вертел головой по сторонам, благо голова у него вращалась как у совы. На асфальте мертвяк при каждом шаге издавал сухое клацанье, словно дама в туфлях на каблуках, но брат не обращал на это внимания, и Лена тоже решила не обращать. Она постоянно оглядывалась на мертвяка, опасаясь, что он отстанет и потеряется, но он трусил за ними, как верная собака, и не помышлял об отдыхе или побеге. Назвали мертвяка Васей. Лена давно хотела кота Васю. Но у брата была аллергия на кошек, а впоследствии появилась и аллергия на «Васю» – сразу после того, как брат тесно пообщался с бывшим парнем своей тогдашней девушки, старослужащим Васей. Аллергия на кошек никуда, конечно, с годами не испарилась, а вот от аллергии на «Васю» брат благополучно избавился, когда обрёл вторую семью среди местной пейнтбольной команды. Лена была рада за брата, но страдала из-за отсутствия домашнего питомца. Она кормила всех попадающихся навстречу котов и одно время даже подкармливала бомжа, прибившегося к их дому и целую зиму жившего в подвале. Но бомжа звали не Васей, а Борей, и по весне он скрылся в неизвестном направлении. Ходили слухи, что он подался на новый продовольственный склад, который открыли на другом конце города. Лена понимала, что огрызки с её стола не смогут конкурировать со складским изобилием, и смирилась. С мертвяком Васей чуть было не возникла та же проблема. – Чем мы будем его кормить? – спросила Лена, когда процессия благополучно добралась до дома. Брат полулежал в кресле. Вася стоял над ним с веером и усиленно махал. Исходящий от мертвяка холод распространялся по комнате, создавая живящую прохладу. – Мясом? – предположила Лена. Брат покосился на неё. – Ты что, – спросил он, – хочешь, чтобы мертвяк мертвечиной питался? Он же не каннибал. Лена подумала, согласилась, взяла со стола яблоко и протянула мертвяку. Вася недолго колебался и протянул за яблоком свою костлявую лапу. – Н-но, ты, Ева! – воскликнул брат. – Куда? – и добавил спокойнее: – Я вообще не думаю, что его надо кормить. Ты сколько не ел? – спросил он, обращаясь к мертвяку. Ваня закатил глаза и стал делать сложные знаки пальцами одной руки. Второй рукой он продолжал методично размахивать «опахалом». Брат осмотрел фигуру из пяти пальцев, которую Вася сложил за полминуты, хмыкнул и сказал: – Хороший Вася. Хороший мертвяк. Вася не дрогнул. Скоро выяснилось, что Вася – существо хозяйственное. Лена очень быстро научила его прибираться в квартире и шинковать овощи. Свою основную функцию на это лето – работать кондиционером – Вася выполнял на отлично. В свободное от хозяйственных дел время он бродил по квартире с веером, распространяя холодный воздух. Через несколько дней стало понятно, что мелкая шушера вроде насекомых и грызунов Васю не жалует, так что Лена с радостью выкинула в помойку все тараканьи ловушки, мушиные липучки и антикомариные пластинки. Вася по собственной инициативе ежедневно мёл углы и выгнал всех пауков. Лена притащила ему с работы белый халат взамен савана и купила красивые голубые тапочки на резиновой подошве. Теперь лысый Вася выглядел монахом-послушником, совершающим ежедневный ритуал в семейном храме. В свободное время ему разрешалось смотреть телевизор и читать книжки. Некоторое время брат опасался, как-бы соседи не узнали, кого они поселили у себя в квартире, и не проболтались авторитатским или полиции. Формально, закон они не нарушили, но кто же сегодня соблюдает формальности? Помог, однако, случай. Где-то через две недели соседка встретила Лену на улице и спросила, кто это у них в квартире каждый день поливает цветы в полдень, если Лена с братом отсутствуют. Лена сказала первое, что пришло в голову, а именно: к ним из Башкирии приехал дальний родственник, монгол и буддист. Ведёт затворнический образ жизни, постится, контакты с миром ограничивает до минимума. Это разом объяснило и Васину вопиющую худобу, и лысину, и белый халат, и затворничество. Соседка решила, что Вася в Башкирии не только жил, но и сидел, и других вопросов тактично задавать не стала. Через месяц жара сменилась холодом – к ним пробился-таки холодный фронт. Мертвяка решили переселить на балкон, а чтобы он там не привлекал внимания, брат в срочном порядке балкон застеклил. Мертвяк устроился с комфортом. По ночам, когда не требовалось его беспрестанное брожение по квартире с веером, он тихо сидел в продавленном кресле и читал книги из семейной библиотеки (освещение ему было без надобности). Причём отдавал он предпочтение классическим любовным романам и морским приключениям. Брат сделал предположение, что при жизни Вася был капитаном дальнего плавания, но проверить это они не могли – мертвяк молчал как рыба. Миновал июль, затем август, и на Васину территорию стали перекочёвывать банки с консервированными салатами и солёными огурцами – балкон был лучше любого погреба. Лето сменилось осенью, сначала сухой и тёплой, затем промозглой и слякотной. В ноябре установился снежный покров. Вася обнаружил талант к рисованию и ежемесячно переоформлял балкон, рисуя изнутри на стёклах дивные орнаменты гуашевыми красками. Авторитат в лице Павлуши, от чьего внимания это не укрылось, прозрачно намекнул брату, что способностями родственника из Бурятии (теперь Васю так звал весь двор) не следует пренебрегать. Можно-де зарабатывать, сказал Павлуша. Но часть прибыли следует сдавать в авторитат. Брат посоветовался с Леной и объявил Павлуше, что сдавать они будут натурой, то есть изделиями. Павлуша исчез и через несколько дней возник снова – авторитат был согласен. Теперь Павлуша раз в десять дней привозил аккуратно обточенные куски стекла, и Вася с упоением рисовал на них морские сражения и цветение яблоневых садов. Павлуша забирал работы и по ночам увозил в неизвестном направлении. Лена с братом особо не интересовались, что происходило потом – главное, что Васю никто не трогал. В начале декабря брат неожиданно решил жениться на девушке из своей пейнтбольной команды. Когда он впервые привёл её знакомиться, дома устроили небольшое застолье. Лена весь вечер любовалась идентичными сиреневатыми следами на предплечьях влюблённых. Галантный Вася тёрся на кухне, резал салаты и салфетки, а под конец вечера вынес свадебный подарок – художественно изображённые в гуаши свадебные кольца. Свадьба была скромной. Букет невесты достался не Лене, а невестиной подруге-волейболистке. Во время торжества Лена веселилась, как могла, проводила молодых на новую квартиру (невеста была не без приданого), а дома всплакнула в одиночестве, уткнувшись лицом в любимую подушку брата. Вася, молчаливый и всё понимающий, прятался у себя на балконе. На следующее утро Лену ждал сюрприз – окно в кухне было изрисовано: средь пенных валов, что вздымались по всей глади безбрежного океана, летел Лене навстречу прекрасный величественный парусник. Паруса у него были алые. Свадьба свадьбой, а жизнь не останавливается и работу никто не отменяет. Лена наспех позавтракала тем, что приготовил Вася, и вышла из дома, когда зимнее солнце только-только показалось из-за горизонта. Деловой Павлуша, устроившийся в этом сезоне на четверть ставки дворником на своём участке, с остервенением и невероятным шумом сгребал выпавший ещё с вечера снег. Фонари во дворе уже погасили, но в квартирах горел свет. Лена подняла голову и посмотрела на свои окна на втором этаже. Слева, в кухне, парусник штурмовал очередную волну. Справа, на застеклённом балконе, за белым сказочным морозным узором виднелась ёлочка. Возле ёлочки голубела круглая лысая Васина голова. Вася скосил глаза вниз, на улицу, заметил, как Лена смотрит на него, поднял костлявую руку и ловко обозначил пальцами букву «V», «Victory» – дружеский значок победы.