Сука, прости, дело в тебе

Вокруг дым, в руке spliff, Но мы с тобою не спим. В темноте, в темноте. Хочу, чтоб это было во сне.

†

Что я делаю? Он на коленях. Ледяные пальцы впиваются еле заметно в мое бедро, а губы, сухие и слишком тонкие, чуть приоткрыты в ожидании. Я не спешу входить, оттягиваю эгоистично момент, и он не торопит, ждет послушно разрешения. От его дыхания на коже — горячего, прерывистого — меня потряхивает немного, и пальцы на ногах начинают неметь. Гляжу на него сверху вниз. В тусклом свете монитора Юлик словно и не настоящий вовсе, словно все это снится мне. Словно фантазия, больная и невыразимо прекрасная, вот-вот развеется, и я проснусь в духоте нашей спальни, и никакого Юлика там не будет — только серая предрассветная пустота и твоя рука чугунным якорем на моей груди. Шевелиться не хочется из страха спугнуть, но ждать дольше я не способен. Толкаюсь все же вперед, в бархатный жар его рта. Он подается навстречу, опуская ресницы, и как завороженный, я смотрю вниз, почти не моргая, и глажу его ласково по волосам. Хороший мой… Прости меня. Какой же я подонок. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза, но твой ебучий образ маячит осуждающе где-то на периферии. Тебя здесь нет, ты на студии до самого утра, но даже так умудряешься испортить то единственное, что в последнее время делает меня счастливым.

Вылезай из моей головы.

Я не хочу о тебе думать. Только не сейчас, особенно не сейчас. Хочу забыть хоть на мгновение цвет твоих глаз, и тембр голоса, и то, как трогательно — по-домашнему — выглядит твое спящее лицо. Только забыть насовсем никак не получается — мысль о тебе пилит настойчиво, зудит где-то под кожей, у самой поверхности, и я чувствую себя беспомощным и… жалким, наверное. Я просто жалок. Начинаю раздражаться, и грубость, такая привычная уже, почти естественная, просыпается сама собой. Мы с тобой оба такие — два нахальных несдержанных мудака. Позволь я себе такое, ты бы, надо думать, просто откусил мне хуй, а Юлик только стонет приглушенно и расслабляется еще больше. Он терпит мою руку на затылке, терпит резкие, жестокие толчки — покорно, безотказно — и в его мягкое, красивое до одури лицо я мог бы смотреть бесконечно. Но стоит только опустить веки, и ты уже ждешь меня там, в темноте, и яркая копна твоих волос обжигает мне радужку. Я злюсь, вбиваюсь сильнее, и на какие-то пару минут меня отпускает. Удовольствие — грязное, неправильное — берет все-таки верх, и думать ни о чем другом я больше не могу. Только о нем. Юлик, Юлик… Юлик. Поэтому, наверное, я не слышу стука входной двери. Не слышу щелчка выключателя, и шороха одежды, и тихих шагов в коридоре. Просто густая чернота под веками вдруг вспыхивает оранжевым, и, распахнув глаза, я вижу в дверном проеме темнеющий мрачно силуэт — твой силуэт.

Это конец нашей love story.

В твоих глазах совсем нет удивления. Только какая-то усталая обреченность, будто, открывая дверь, ты догадывался, что за ней найдешь, будто готовился именно к этому. Но все равно открыл зачем-то, упиваясь жадно собственной болью. Нашей болью. Зачем, Дань? Зачем ты пришел сегодня домой? Зачем я привел сюда Юлика? Едва сдерживаю рвущийся из горла стон, упираюсь ладонью в его влажный от пота лоб. — Рус? — слышу голос, озадаченный и хриплый немного. Ты слышишь тоже, но глаз с меня не сводишь. Тебе больно?

Мне не надо боли, выпускаю всю обойму.

У нас с тобой, кроме боли, и не осталось ничего. Как мы дошли до такого? А Юлик, хороший, такой правильный Юлик — он не знает. Он не знает даже о твоем существовании. Иначе и близко бы ко мне не подошел, иначе не позволил бы использовать себя так подло и хладнокровно. Я, как варвар, осквернил то, чего совсем не достоин, что принадлежать мне не должно. Втоптал в грязь его доверие, а вот твоего доверия у меня и не было никогда. Ты же знал, Кашин — мы оба понимали все с самого начала.

Я бы не доверял такой суке, как я.

Юлик хмурится, поднимается медленно с колен. — Рус, это кто? — шепчет настороженно. — Чо, может, познакомишь нас? — спрашиваешь ты, и твой голос, неестественно ровный и безжизненный, будто лезвием режет внутренности. — А то нехорошо как-то получается. Вы с ним… — Дань, — перебиваю поспешно, но ты продолжаешь, слушать меня не желая. — …ебетесь, а он даже не знает имени твоего парня. — Парня? — переспрашивает Юлик, оглядываясь неверяще в мою сторону. Его голос дрожит еле слышно, и дрожат ресницы, а на губах, я замечаю, все еще блестит слюна. Мне хочется притянуть его обратно, заставить забыть навсегда все, что он от тебя услышал, и я шагаю невольно вперед, вот только катастрофу эту предотвратить уже никто не в силах. Я сам во всем виноват. — Юлик, прости, я… Он отступает резко, вырывается из моей хватки и, поджав губы, с совершенно несчастным видом кидается к выходу. Ты не препятствуешь — наблюдаешь равнодушно, пропускаешь даже мимо себя, чуть поведя плечом. — Юлик, стой, — прошу, буквально умоляю ему в спину, но он только вжимает голову в плечи и скрывается где-то в глубине коридора. Я не иду за ним — такого, как он, я все равно не заслужил. Ты молчишь. Тебе и не нужно ничего говорить, я вижу все в твоем потухшем взгляде. Знаю, что поступил как мразь — я должен был уйти еще тогда. Уйти и не мучить ни тебя, ни себя, но остался зачем-то. Зачем, Дань? Зачем позволил мне остаться?

С тобою были только на дне.

— Скажи честно, ты ведь не любил меня никогда? — говоришь тихо, так что я едва различаю слова. Я не знаю. Не помню уже, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме усталости — смертельной, безразлично серой усталости. Ты и сам не вспомнишь, наверное. И прямо сейчас мне кажется, что все это было огромной ошибкой с самой первой секунды. — Прости, — шепчу хрипло, глядя в последний раз тебе в глаза. — Я тебя тоже — нет, — бросаешь глухо в ответ и отводишь взгляд. В груди холодеет. Я не двигаюсь, смотрю с отчаянием тебе в затылок, и сердце горит непонятной тоской. Все же, я тебя любил, Дань. Только этого, видимо, было недостаточно. Что же я наделал?

†