Ошибка

После скоропостижной смерти матери-алкоголички, в моей жизни начались коренные изменения, потому я и решила совершить небольшую перестройку в своём существе: выбросила старую симку, переехала в другой город. В моем родном краю с работой стало совсем хреново, а от гадких жалостливых лиц не спасало никакое забытье в алкоголе. Я не искала помощи ни у кого и думала, что так и зачахну там, среди проевших с детства глаза грустных серых домов. Так что самым верным решением было исчезнуть. Пока я ехала в поезде, начала волноваться: хотелось все бросить и вернуться назад, в мою не предвещавшую счастья жизнь. Но умом я понимала, что уже слишком далеко зашла, а на следующей станции – выходить. Страх захватил меня, свинцовыми кандалами повис на руках и ногах. Пот проступил на висках, когда я почувствовала – всем телом и существом почувствовала, – как поезд медленно тормозит и повизгивает. Суетливый взгляд бросал в окно, ерзал на сиденье и вертел в пальцах какую-то нитку, случайно подобранную мной вчера в обед, когда я тянулась за упавшим на пол кошельком, который вскоре проебала в толпе транспорта, на выходе. Солнце клонилось к горизонту. Его багряно-красный диск проглатывали вершины деревьев. Я зависла на перроне ровно на пятнадцать минут (сверилась с настенными часами), но по ощущениям эти минуты прошли, как целая вечность. Возможно, мне пришлось бы безысходно слоняться от одного угла в другой, если бы мой скучающих взгляд не упал случайно на сидевшую вдалеке от меня в креслах черную шапку. Правда, я могла разглядеть только шапку и какое-то пятно темных волос. Что-то изнутри меня больно толкнулось, зашевелилось, и я невольно поплелась к этой шапке. Сначала, подойдя ближе, я мялась на одном месте, потом начала нарезать круги возле кресел, настораживая при этом народ. Мне хотелось получше разглядеть этого человека, но мое плохое зрение позволяло увидеть только мутное бледное пятно с черными полосами — бровями. И вдруг на мое плечо опустилась чья-то тяжелая татуированная ладонь. Я дрогнула от испуга и, развернувшись, ошарашенно глянула. — Ты чего это к людям присматриваешься? — Весело спрашивал у меня (парень или девушка) человек, в чьем лице я узнала свою когда-то соседку по соседней квартире. По крайней мере, она была соседкой… «Мои 13 вспыхнули ярким, горящим пламенем. Будто бы вся наша история пронеслась вчерашним страшным сном и мне сейчас далеко не 18, и жизнь не скатилась в ещё большее дерьмо.» — Так ведь не один год прошел!.. А ты внешне очень… Поменялась, Костья, — я мягко улыбнулась, разглядывая черты лица подруги. Её лицо было геометрически правильным. Крылья носа, длинного, с опущенным вниз круглым кончиком, широко раскрывались, когда она набирала воздух в легкие, чтобы грозным басом вытолкнуть из глотки новые слова; глаза, миндалевидные, с небольшим прищуром, поблескивали какой-то недосказанностью, будто весь её вид и слова не описывали в полной мере спектр мыслей и чувств, будто глаза её, смеясь, говорили: «я радавстрече с тобой, но есть кое-что еще». Губы, слишком тонкие, но не портившие девушку, растягивались в длинную кривоватую линию, рождая на её бледной коже рябь маленьких складок у глаз, что не давали рассмотреть вытатуированное растение над левой бровью. Она оставалась по-прежнему красивой, и, предположила я, не имела отбоя от женщин и мужчин. На фоне меня: забитого фенька, с белой бульбой на голове, она казалась идолом. — Боялась, что не узнаешь меня в толпе людей, вот и стала первой ко всем приглядываться? Ну ты даешь! — Вновь весело заговорила она.— А не будь меня тут по случайности, продолжила бы пугать народ? Похоже мой дружок решил не являться. — А… д-да… Ой, иди нахуй. — То ли от её громкого голоса, то ли от большого скопления народа (приехал еще один поезд, оттуда высыпал народ) я сильно растерялась и почувствовала себя глупо. — Ну, я туда не хожу! Лучше посидим где-нибудь, м? — А далеко-то идти? Я типа… Без жилья пока что. — Вдруг суетливо выпалила я, дернувшись за девушкой с места. Шаг её был очень стремителен и широк. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ней. Однако её это не напрягало, и она не старалась сбавить темп ходьбы, а наоборот, будто раззадоренная моими нелепыми попытками бежать за ней, ускорялась (как в детстве). Хотя, возможно, она не замечал ни того, как странна была моя походка, ни того, как я пыжилась и пыхтела, пытаясь идти вровень с ней. — Идти далеко, а мы поедем, — ответила она, выходя с вокзала и идя по направлению к парковке.— Разрешу побыть у себя, раз такая запара. Мы подошли не к самой дорогой, но и не к самой плохой машине на парковке. Что-то из среднего класса. Простите, я не разбираюсь в машинах. Но снаружи она была достаточно приятна: строго-черного цвета, с блестящими на солнце широкими окнами. Внутри машина не оказалась хуже; мягкие кожаные сидения с радостью приняли мое изнуренное жарой и ожиданием тело. — Откуда… — Не то чтобы я сомневалась. Нет. Я была уверена, что у человека с судьбой Костьи не могло быть такой удачи. Девушка ухмыльнулась, проигнорировав услышанное. Открывая для меня дверь её лицо на секунду стало до жути серьёзным, но искать причину не хотелось от слова совсем. Машина тронулась с места; за окном замелькали августовские пейзажи. Мимо проносились деревья, люди, дома. Ехали в тишине, потому что, как оказалось, говорить было не о чем. Костьязадала парочку нейтральных вопросов и затихла, а я не решалась продолжить разговор, да и не знала, о чем говорить. Она казалась на ступень выше меня; рядом с ней я бессознательно ощущала себя униженной. Мне очень хотелось избавиться от этого чувства, но оно не покидало меня всю поездку. Даже когда мы подошли к пятиэтажному старому домику с уродливыми выпирающими из внешних стен дома балконами, походившими на многочисленные опухоли, я не могла прийти в себя и отвечать подруге с улыбкой. А она, наоборот, не стеснялась одаривать меня шутками, похлопываниями по плечу. Она будто пыталась возродить между нами былую атмосферу легкости и тепла, но мы обе понимали, что завтра она уже будет моим не самым приятным прошлым, а я — её слабостью. Мы зашли в подъезд. В нос ударил едкий запах. Я прокашлялась и, достав из кармана джинс салфетку, прикрыла ей нос. — Привыкай, неженка, — подбадривала меня приятельница, — тут такое постоянно. Соседка снизу очень уж любит бухнуть, но ни одного из своих любовничков не держит у себя в квартире после тусы. Так что они валяются тут. Вот же умная сука, правда? Многие блюют прямо тут, бродят сами по себе, мочатся прямо в подъезде! Идиллия. Я бы их конечно почикала ночью, но оставлю это тебе. Я лишь послушно кивала головой, пропуская смысл слов девчонки куда-то вне мозга. Запах мочи был настолько ядреным, что у меня закружилась голова и подкосились ноги. А еще я боялась, что моя аллергия на тупых мужиков сможет разыграться из-за сумасшедшей бабы снизу. Пока Костья толкала еще какие-то речи про квартиру (мне было плевать, где жить и сколько платить, я просто хотела перемен, но это со мною впервые), я надумывала, как бы столкнуться с этой женщиной в подъезде и обговорить с ней мою обоснованную нелюбовь к её образу жизни (отпиздить). — Вот и пришли! — Раскатистым басом ударил по ушам возглас пацанки, и я опешила, подняла голову на встречавшую меня закрытую дверь. — Откроешь? Это ведь теперь и твоя квартира, поэтому честь открыть ее первой я возлагаю на твои плечи! — Х-хорошо… — Ответила я и как-то неуклюже потянулась к ручке, дернула на себя. Дверь оказалась не из робкого десятка, давала мне отпор, и открыть ее обернулось для меня задачей отнюдь не легкой. Я вложила последние силы в дрожащие руки, и только тогда дверь поддалась и открылась. На меня глядели из открывшейся пасти двери черные обои, уходившие в кирпич странного цвета. Какой-то болезненный цвет, подметила я, бледно-розовый. Старенькая, немного обшарпанная и местами поломанная мебель загромождала помещение, а я очень любила, когда много места и мало мебели. Проблему с обилием излишней мебели я сразу отметила в голове и решила, что, когда немного обживусь на новом месте, избавлюсь от всего ненужного старья. Даже не знаю, когда оповестила себя полноправной жительницей этой квартирки. Она, к слову, пока я оглядывала апартаменты, уже переобулась и сняла джинсовку. Застыв в дверном проеме, ведущем на кухню, она вдруг обернулась на меня, придав своему лицу какое-то неясное выражение, и мы встретились взглядами. Затем широкая улыбка поползла по тонким губам; она помотала головой. — Ничего, что мы тут не одни? Мои друзья… — Но она не успела договорить, и из-за её спины показались испуганно-удивленные глаза. Костья опустила голову на двух девушек за столом, которые, насторожившись, уже ёрзали за спиной пацанки, и она, ласковым голосом продолжила, обращаясь ко мне: — у них есть запасные ключи от квартиры. Иногда, ну, часто, когда нам нужно поработать, они открывают ключами дверь, тихо, как мышки, закрадываются в квартиру и долго-долго сидят на кухне. И мы работаем вечерами, ночами. Девушка с длинными каштановыми волосами, переходившими в кричащий красный огонь на кончиках, замотала головой. Щеки, залитые здоровым румянцем, дрогнули в кривой усмешке. Она улыбалась мне простодушной улыбкой и сверкала карими глазами. — Настя или Петруха. По идее вообще насрать кто ты и что ты. А где рюкзак, Костья?—Костья махнула рукой, забрав с лица Насти положительные эмоции. — Допустим, он нас кинул. У соседней девушки были очень приятные мягкие черты лица, большие пухлые розовые губы, поляна тусклых веснушек на вздернутом носу. Когда она улыбалась во весь рот, было видно серебряное украшение в уздечке над передними зубами. Это показалось мне безумно привлекательным, оно добавляло в, относительно, развратный образ еще больше обаяния. Она, казалось, игнорировала Костью и Петруху. — А я Наташа. Ты будешь фасовать наркоту с нами? Или возить по точкам? Костья так легко находит замены, это здорово! Э-э-э… — Наташа не отличалась сложностью в высказываниях и доходило до неё не сразу. Но всё же доходило. — Ну мы, мы. Раз товарищ слился, мы сегодня пойдём к себе. П-пока! — Полная девчонка схватила Настю за руку и они за минуту смылись от назревающего скандала. Меня будто поразило молнией. Электрический ток бродил в моих жилах, бурлила кровь в венах. В то мгновение, пока я бегло осматривала стол с какими-то пакетиками и порошками в тарелках, поймала себя на чудовищной мысли. Она сотрясла все мое существо, дотянулась до глубин сознания и вырвала какую-то важную деталь, благодаря которой исправно работал весь мой внутренний механизм. Теперь, смотря в чистые глаза Костьи, я ясно ощущала, как пружины механизма скрипят, ломаются, приходят в негодность. Всего-лишь одна деталь, а внутри меня умер целый человек, целая личность. И страшно теперь было жить. — Я не собиралась вовлекать тебя в это, правда, — говорила девушка, но я её не слушала. — Эй? Все нормально? — Она насторожилась. — Да, но можно было бы хотя бы сделать вид, что ты везла меня сюда не за этим. — Ответила я, то краснея, то белея лицом.— Неужели ты думаешь, что я снова вернусь к этому дерьму? Блять, наши конченные матери просто не оставляли нам другого выбора, как воровать и раскладывать наркоту по точкам. Тебя же за это и забрали в детдом. А теперь, блять, Костья, теперь ты занимаешься делом похлеще? Пиздец. Костья смотрела на меня растерянно. В её глазах читался тот маленький забитый волчонок, от которого, уверена, всем кажется, не осталось и следа. Но её душа была слишком непорочна и проста, и она не заподозрила ничего, улыбнулась мне легко и дружелюбно, протянула руку. Мой взгляд упал на длинные вытатуированные пальцы с обкусанными ногтями. Я подала ей руку в ответ и крепко сжала, чувствуя тепло её кожи. Стыдно было быть собой. Стыдно было понимать, что я пойду на это, чтобы быть с человеком, с которым наши судьбы давно должны были разойтись и больше никогда не встретиться. Если это будет чего-то стоить, я пойду несмотря на дикую боль в коленях, даже если у неё в руках будет револьвер, если она посмотрит на меня нежнее бешеного пса, я подниму голову и взгляну на ей облик. Костья светится так, что выжигает глаза. Любить её было чем-то неправильным. Особенно тогда, в 13. Я будто родилась с этим чувством в груди и просто ждала, когда же копна этих тёмных волос попадётся мне на глаза, чтобы моё сердце непременно её узнало. Это было чем-то столь же очевидным, как пример в первом классе. Два плюс два равно четыре. Моя душа плюс девопарнишеское очарование равно добровольное подчинение. Едва ли мне было жаль. Всё это описано также однотипно, однако внутри меня американские горки, и меня порядком тошнит. И сейчас я бы хотела перешагнуть границы правильного. Я смотрю на улыбку Костьи и чувствую, как сильно чешутся руки въебать за то, что та уехала и не пыталась связаться, но её лицо столь красиво. Наверное, мне жалко нашего потраченного времени. Вру. Всё делается или не делается для чего-то в будущем. Костья не дожидается моих действий и притягивает моё лицо, к себе, болезненно близко. — Ты - гадость, которую родители строго отбирают и запрещают даже пробовать, но тебя хочется достать, присвоить себе. Где-нибудь в затхлой квартирке, где обязательно холодно и пыльно, завалялось пару альбомов и мягких игрушек. — Прыснула я. — Так присвой. — Ты меня раздражаешь. — Я люблю тебя, Белка. И в своё «тихое» люблю она вкладывает холодный взгляд, что крышу срывает окончательно, но руки отпускают мою шею и девушка отстраняется, оставляя меня в недоумении. — Ну мне же надо тебя побесить. Меня раздражала независимость в её глазах, свобода в движениях. Её лёгкая улыбка, когда я говорила о чём-то новом, меня тоже раздражала. Но я буду дурой, если не скажу о том, что вместе с жгучим раздражением я чувствовала самое настоящее тепло где-то в груди, что её независимость в глазах мотивировала меня идти дальше. И я сама не знаю, как это работает. Я готова была драить полы или стрелять в людей, всё что угодно, лишь бы успеть за её быстро сменяющимися интересами. Иногда я хотела разбить ей нос. Особенно, когда она с особой лаской гладила меня по щеке, а во взгляде проглядывала хрупкая нежность. Я хотела ударить её по губам, когда она целовала тыльную сторону моей ладони. Это происходило после того, как я заканчивала очередную тираду о вреде такого рода деятельности, как наркота и прочее. Она называла это переживаниями, я лишь хмыкала и продолжала бубнить, что это плохая идея, продолжая перебирать товар, перекладывая его по пакетам.

***

Мы засыпаем на одной кровати. Я ненавижу, когда она обнимает меня по ночам так, будто я самое дорогое, что у неё есть. И я ненавижу то, как она смотрит на меня, когда я излишне сосредоточена. Потому что я чувствую себя нужной и любимой. Потому что я чувствую себя в защищённости. Чёрт, я просто боюсь это всё потерять. Я боюсь потерять её в какой-нибудь самый солнечный день. В моих чувствах полный бардак, но нельзя отрицать, что они есть. Я в этом уверена, но признать это никак не могу. Страх в очередной раз провалиться окутывает всё тело, когда я смотрю на её спину.

***

— Тебе с сахаром или без? — Самый обычный вопрос, на который должен быть самым обычный ответ. Без подвоха. — Что будет, если…— Именно в этот момент мне показалось, что я утратила возможность говорить. Знаете, как будто вы вообще не можете работать мышцами лица. — Если ты примешь наконец действительность? Я буду рада, а наши взаимоотношения станут намного легче, — она разворачивается, в глазах читается уверенность, впервые хотелось поцеловать, а не ударить. — Мне страшно, как к этому отнесутся... Все. — Звучит тише обычного. И, единственное, что я могу, это опустить глаза в пол. — В детстве мне говорили, что стоит идти навстречу страху, — она произносит это так же тихо, подходя и обхватывая своими ладонями мои щёки. И я понимаю только то, что, хотя бы один раз в жизни я должна рискнуть. Наш (недетский) первый поцелуй был со вкусом гадкого зелёного чая, который она так любила. Это, кстати, меня тоже раздражало. Выбивало из колеи каждое касание её тонких пальцев, проводящих робкие узоры по моей шее. Мимолётная дрожь сменилась напряжением где-то внизу, отправляя в мозг сигнал о том, что тёплые губы медленно спускаются по шее и бегут куда-то вниз. Я не сопротивлялась, запрыгивая на столешницу, но всё же поджимала ноги, от чего Костя посмеивалась, покусывая непослушные бёдра. Влажный язык пацанки нарисовал блестящую дорожку вглубь, от чего ноги сами развелись, как чертовы мосты. — Было проще, чем я думала. — Заткнись. Ох, черт. Костья не ждала долго, ее губы снова оказались на моей шее, а указательный палец устремился вниз «резким движением вверх-вниз» вызвав громкие всхлипы с моей стороны. Сердце бешено задрожало (дрожит до сих пор), а тепло разлилось по телу с бешеной скоростью, не давая остаться дикому холоду, к которому я так привыкла, пока Она рядом. Желание спрятать её от всего плохого в этом мире вырастало с каждой секундой. Признаюсь, в её глазах я увидела намного больше, чем должна была. Пусть для других руки Костьи мертвецки холодные, для меня они самое тёплое убежище, а губы где-то в районе скулы - таблетка от всей моей боли. Я бы хотела слышать только этот голос, не узнавая, какой трек стал хитом, как щебечут птицы, не слушая шум дождя, хоть я его так люблю, но ноты этого голоса пленили меня с первых секунд. — Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю.

***

В этих строках вновь о Тебе, и я вряд ли устану писать, поэтому прожигай каждую букву ненавистью, пока я клянусь тебе в верности и вечной теплоте. Я тут по-обычному усядусь у холодной батареи и взгляну на кровать, вспоминая, как ты ласково целовала мою макушку во время очередной бури, потока слёз и необходимой острой нужды твоего присутствия в этих ледяных стенах. Истерзанное печалью и отчаянием тело в твоих руках дрожало и требовало намного больше, чем ты могла на самом деле дать, но душа ликовала даже от мимолётного касания мизинцами, когда на кухне мы готовили что-то очень вредное. У тебя больной желудок, я конечно же помню это, поэтому мне жаль, что я позволяла случаться такому гастрономическому безумию. Я резко сменила локацию воспоминаний, но одно оставалось неизменным - там была ты и твои нежные руки, что спасали от любого падения. Скажи честно, глядя мне в глаза, ты правда чувствуешь моё нутро, чтобы так вовремя приходить и шептать какую-то белиберду, но таким мягким голосом? Я не поверю тебе, если ты скажешь «нет». Скажи, пожалуйста, хоть что-нибудь. На самом деле моя тоска по тебе достигла той самой точки, когда кожа покрывается невидимыми волдырями от нехватки холода твоих пальцев, глаза постоянно слезятся и чешутся от того, что тебя не видят, а разум просто покидает мою голову. Я чувствую, как ты уже начинаешь считать меня сумасшедшей, но всё ещё не отвергаешь мою бесконечную скрытую нежность к тебе, и среди всех этих сладких и красивых речей заметила фразу «я нуждаюсь в тебе».

***

Можно бы было подумать, что вся моя сущность воспринимает её как доктора в моменты, когда моё «плохо» прибивает меня к полу, заставляя задыхаться от накатившей боли где-то ближе к горлу, но на самом деле я ощущаю потребность в ней абсолютно каждую секунду своей жизни. Здесь опять о ней и для неё, даже в каждом чёртовом пробеле, и мне не жаль.

***

Мне жаль, ведь ты умерла тем летом. Мне жаль, что я не успела. Мне жаль, что никто из этих сраных мусоров даже не спросил твоего имени, ведь проще стрелять в убегающего. Мне жаль, ведь тогда закладку должна была передать Я.