Академия надежд

      Браслет на руке каждого студента представлял из себя целую систему, служащую ошейником как у рабов. С виду он был обычный, похож на шагомер, купленный за десять долларов в первом попавшемся магазине техники и точно не тянул на гениальнейшую разработку, но внешнее впечатление было обманчиво и шло только на руку — меньше подозрений у посторонних людей. Его создала Мойра О’Коннелл — директриса академии, уважаемый учёный и просто влиятельный человек, под чьим руководством находится ни одна лаборатория на всей территории Кореи. Браслеты были полностью её разработкой, которой она не делилась ни с кем, кроме своей жены — Мари Келлер. Супруга не разделяла её необъяснимой любви к контролю и опытам, но и не препятствовала, зная, что если встанет между ней и наукой, выберут непременно последнее. Такова была Мойра. Холодная и серьёзная с виду женщина, наделённая своим представлением об идеальном мире и не терпящая, когда ей перечат. Она готова идти по головам своих родных, если то потребуется ради достижения определённого результата, поэтому Мари никогда и не думала вставать на её место или вовсе пытаться обогнать в каких-либо достижениям. Нет, Келлер не была такой, всё, что ей хотелось — это простого семейного счастья, уюта в их доме и стабильности, в которой нет места всяким неожиданным поворотам и опасностям, поджидающим их на каждом шагу.              Однако все её мечты шли вразрез с целями Мойры. Та, напротив, обожала риски, желала сделать как можно больше открытий под своим именем и оставить след в истории, о котором будут говорить много-много лет, если не всегда. У О’Коннелл не было друзей или знакомых. Вся её жизнь — это череда бесконечных экспериментов, опытов, открытий и как-то в это колесо умудрилась вписаться жена, умеющая вовремя убавить пыл, подарить свою любовь и остановить Мойру хотя бы ненадолго. Своё очередное гениальное открытие женщина сделала после свадьбы — именно тогда и появился браслет, которому дали имя “SI-54”. Несмотря на свой невзрачный облик, внутри него было то, что поставило бы О’Коннелл в не самое лучшее положение, узнай об этом внешний мир.              Маленькая вещь, наделённая способностью слежки, содержала внутри себя специальный раствор и иглу, вкалываемую в кожу тогда, когда объект выходит из допустимой границы. Этот браслет делал побег невозможным, поскольку зона допустимости кончалась сразу же после ворот академии. Но, помимо этого, в нём находился пульсометр, небольшой паспорт с данными о студенте и, конечно, отслеживающий чип, что позволял найти человека с предельной точностью вплоть до нескольких метров. Такие разработки не были новы и активно использовались правительством в самых различных целях. Мойра с гордостью подчеркнула бы то, что именно она принимала активное участие в разработке и довела до совершенство то, чего не удавалось другим, но до сих пор мир не знал о существовании подобной вещицы, а, значит, и о её создателе. Догадывались многие, однако всё это оставалось строго засекреченным и приравнивалось к фантастике, о которой неустанно говорят много лет. Никто ведь не хочет скандалов, верно?              И всё же как бы гениальна не была Мойра, эти браслеты у неё получились далеко не с первого раза. Самая главная проблема заключалась в игле — иногда она не срабатывала, а иногда срабатывала, но не тогда, когда это надо. На разработку ушло много бессонных ночей, бесконечное количество кофеина и нервов, а на доработку — ещё больше.              Все непосильные труды окупились сразу же, как только появилась академия — эти приспособления были неотъемлемой частью контроля. Женщина могла в любой момент подключиться к каждому зарегистрированному в системе браслету, проверить пульс студента и узнать о всех его недавних перемещениях. Именно так они и ловили первых беглецов, решивших пойти против системы и наивно полагающих, что они так просто сбегут отсюда. Поймали их прямо около ворот — грязных, лежащих на земле в отрубленном виде и со вкусом победы, готовой обернуться разочарованием после пробуждения. Со временем попыток бегства всё было меньше, а когда студенты видели последствия неповиновения, выставленных напоказ, то побеги и вовсе свелись к нулю. Никому не хотелось почувствовать на себе долгие пытки.              С каждым днём академия становилась действительно уникальным местом с уникальными людьми и уникальными разработками, за которыми охотился если не весь мир, то огромная его часть. И чем больше становилось восхищения, тем сильнее Мойра желала заполучить всеобщее призвание, что в данный момент её не устраивало. Она хотела рассказать всему миру о своих открытиях, но была связана некоторыми людьми свысока и не могла сказать лишнего. Последствия могли оказаться слишком плачевными, а умирать так рано в планах женщины не входило. Только не сейчас, когда она на пути к успеху и открытиям, в силах которых изменить всё человечество.              Новый студент привлёк её внимание сразу. Он почти ничем не отличался от своих сверстников, в нём не было чего-то уникального или необычного, но от него у женщины было плохое предчувствие. Обычно Мойра не верила в такого рода знаки (да и, в принципе, в знаки тоже, как и подобает учёному), но в этот раз она решила пойти наперекор собственным принципам и обезопасить себя, уделив Бёну более пристальное внимание.              Возможно, что он станет ключом для её новых поистине потрясающих открытий.       

***

      — Выходит, ты запал на преподавателя? — спросил Бён, пожалуй, слишком громко — на них обернулись несколько особо любопытных студентов, но потеряли они интерес слишком быстро и вновь зашагали по своим делам. — Разве это не слишком…              — Безрассудно? — подхватил Ли, усмехаясь и идя вперёд по длинному коридору. — Возможно. Но в правилах не запрещено втюриваться в преподов, верно? Я ведь не слежу за ним и не пытаюсь оказать внимание, в конце концов.              — И всё же, я был бы осторожнее на твоём месте. Вряд ли здесь такое приветствуется.              Они зашли в так называемую учебную комнату на втором этаже первого корпуса. Помещение было похоже размерами на столовую, разве что поменьше, и всё её пространство занимали письменные столы с компьютерами, не имеющими доступ к интернету. В дальней части помещения находились длинные цветные диваны — на случай, если кому-то просто захочется почитать учебники, либо же заучить материал, расположившись в спокойной и достаточно уютной обстановке напротив окна в пол. Вокруг стояла тишина — ни один студент, коих здесь было довольно много, не мешал другим и сидел, занимаясь своими делами. В такой атмосфере хочешь не хочешь, а учиться будешь.              Бён заприметил неподалёку здешнего работника, следящего за порядком, а затем прошёл к свободному компьютеру и, включив его, покосился на Феликса, севшего сбоку. Их разделяла прозрачная перегородка, стоящая лишь ради галочки, нежели для какой-то практической пользы, ведь смысла в ней было ровно ноль.              На экране мгновенно высветилась табличка с просьбой приложить браслет к сканеру и только опустив взгляд вниз, Бён заметил нечто похожее на круглую чёрную коробку из пластика. Положив запястье поверх него, раздался короткий писк и система наконец-то пропустила его, показав парню идеально чистый рабочий стол. Программ на нём было несколько и все только для учёбы. Никакого браузера, никаких непонятных папок или чего-то, что позволяло бы получить доступ к интернету. Глухая сеть, нужная исключительно для обучения здешних людей, живших в вакууме среди огромного мира, наполненного нескончаемым потоком информации.              — Будь осторожнее, — шепнул ему Ли, бегло взглянув на сотрудника и, убедившись, что он даже не смотрит в их сторону, продолжил, — когда входишь в систему, то тебя начинает записывать камера. Могут посмотреть за тем, как ты делаешь задания, сосредоточен ли ты или же сидишь без дела.              Бэкхён прошёлся взглядом по экрану и наконец-то заприметил сверху камеру, похожую на самую простую вебку. Она настолько гармонично смотрелась и не была видна при беглом осмотре, что парень бы её наверняка замечал ещё долго, не скажи ему об этом.              Выходит, что расслабляться нельзя было даже вдалеке от преподавателей и смотрителей, а, значит, в их комнате также могла стоять камера и записывать всё происходящее, в последствии отправляя это на какой-нибудь главный компьютер. Где, как ни в спальне, можно начать строить планы побега или разговаривать с остальными об академии поздно вечером, лёжа в своей постели? Сама обстановка способствовала откровениями и этим явно охотно пользовались, вылавливая слишком знающих студентов.              Какое-то время младший сидел неподвижно, пялясь на серую заставку с чёрным логотипом академии в углу, после чего открыл необходимую программу и углубился в её изучение. К счастью, много тратить времени на это не пришлось — всё было предельно ясно, и через десять минут Бэк начал заполнять короткий тест о прошедших уроках. Вопросы не были сложными, но определённо проверяли внимательность и то, как студент слушал своего преподавателя. Было неизвестно лишь то, что делают со студентом, завалившего этот тест. Наказывают? Выгоняют? А, может, делают поблажку? Как бы парню не хотелось это узнать, заваливать тест и на собственной шкуре почувствовать гнев преподавательского состава он явно не стал бы. К тому же его позиция примерного студента шла вразрез с любопытством, и рушить ещё не устоявшуюся репутацию было неразумно.              В целом все уроки заняли у него час. За все эти шестьдесят минут Бён старался сохранять занятой вид и усилием воли не поднимать взгляд на камеру, что, оказывается, было трудно. Дай мозгу запрет — и он непременно захочет его нарушить, а риск наказания, кажется, только ещё больше заводил его.              Откинувшись на спинку кресла, Бэк размял затёкшую шею, хрустнувшую слишком громко для такой тишины, и замер, увидев в дверях Пака. Не обращая на студентов внимания, мужчина подошёл к работнику и начал о чём-то с ним говорить, не стесняясь помешать остальным. Все законы не работали на преподавательский состав и такие, как Ёль, подтверждали это раз за разом.              Низкий голос Пака звучал негромко и в тоже время заметно на фоне их полной тишины. Бэкхён внимательно следил за его не меняющимся выражением лица, полным спокойствия и какой-то отчуждённости, при этом вслушиваясь в то, что он говорит, но ничего разобрать не получилось — Чанёль стоял слишком далеко.              И когда Бён практически вернулся к монитору, с открытой на нём программой, Пак повернул голову, пройдясь беглым взглядом по студентам и останавливая его точно на младшем. Дёрнувшись как от небольшого удара током, волной прошедшей по телу, Бэкхён посмотрел в ответ, выдерживая зрительный контакт, и шумно сглотнул, уже представляя, чем такая дерзость может обернуться.              Но Чанёль ничего не сделал. Выпрямившись, он развернулся и покинул учебную комнату, не сказав Бэкхёну ничего — никакого замечания, ни выговора, ни советов заняться чем-то более полезным, нежели гляделками. Это ввело Бёна в ступор. За всё это время он выстроил в своей голове картинку происходящего здесь: тотальный контроль, повиновение и строгое выполнение правил. По его мнению каждое отклонение должно наказываться или хотя бы замечаться, но Пак не говорил с ним с тех пор, как дал таблетку. И даже те расспросы, заданные утром, не повлияли ни на что, словно такое даже не замечали или, как минимум, закрывали глаза, не тратя энергию на такого рода нарушение.              Но разве Бэкхён не отличается от идеального поведения студентов? Не должны ли с ним поговорить и внушить страх?              Всё это никак не умещалось в его голове, и пускай Бэкхён должен радоваться небольшой поблажке, мысль, что его обманули, не давала этого сделать.              Ожидания расходились с реальностью, и это его определённо расстраивало.       

***

      В академии главный пункт при устройстве на работу — это отсутствие совести. Её быть в идеале просто не должно, и всё это подкрепляется щедрым вознаграждением в виде большой зарплаты, премий и надбавок за хорошую работу в конце каждого месяца. Доброта и снисхождение приравнивались к слабости, а слабых сотрудников Мойра ненавидела куда больше непослушных студентов, ведь покажи последним лазейку — и они непременно ей воспользуются, свесив ноги с шеи слишком добрых преподавателей.              До Кёнсу не назвал бы себя наглухо отбитым человеком без принципов и совести. У него были понятия, что такое хорошо, а что плохо, и они не расходились с мнением большинства нормальных людей, но так сложилась судьба, что он обязан отбросить все свои мысли и просто работать на благо академии. Его задача была проще простой — жить среди студентов и следить за происходящим вокруг, докладывая о подозрительных действиях или разговорах. Этакая крыса, затаившаяся среди всех и принявшая облик простого человека, чтобы слиться с окружающей средой. Он не считал, что поступает правильно, не соглашался с тем, что их директриса — гениальный учёный, какой она себя воспринимала, но права голоса у До не было, как и у остальных.              Практически все работники здесь не воспринимали работу как нечто особенное, под что нужно подстраиваться, ломая себя пополам. Они итак по жизни были людьми без совести, поэтому находиться здесь для них было делом простым, а гнобить студентов — нечто привычным. Именно тут можно проявить все свои садисткие наклонности, отыграться за годы унижений где-нибудь в школе и почувствовать вкус власти, которую все так желают, но не могут получить в обычной жизни. Студенты не могли пожаловаться, не могли сопротивляться и просить помощи. Все их жалобы не доходили до руководства, а даже если бы и дошли, то ничего не изменилось. Они — подопытные крысы, а за лабораторных крыс никто не переживает, считая тех расходным материалом.              С каждым разом Кёнсу с омерзением наблюдал за тем, как его коллега мог вытворять самые гадкие вещи с “одногруппником” и при этом внешне До оставался спокойным, хотя внутри него бушевала целая буря негодования. Он знал, что следят не только за студентами, но и за сотрудниками тоже. Казалось, что за последними даже куда пристальнее, ведь на их плечи возложена огромная работа и именно они являются фундаментом эксперимента, провала которого директриса не потерпит.              Поэтому До даже не пытался помочь. Не видел смысла. Да и условия, в которых он находился, не давали ему оступиться, упав тем самым в пропасть с острейшими копьями на дне. Мойра знала, кого брать на работу — отбитых, ненормальных и безнадёжных людей, жизнь которых стояла куда выше какой-то кучки студентов. Именно так Кёнсу здесь оказался: с тяжким бременем на сердце, с кучей боли позади себя и отсутствием какой-либо мотивации помогать другим. Ему дали многое и отплатить он обязан тем же.              О’Коннелл раз за разом надавливала на больные точки парня, держа его в упряжке, а До, как верный пёс, подчинялся ей, следуя туда, куда ему разрешат. Никаких отступлений, никаких косяков и увиливаний в стороны вот уже много лет. Кёнсу был предан, как никто другой здесь.              Но даже самые верные собаки рано или поздно могут ослушаться деспотичного хозяина и укусить за руку, кормящую его. Иногда немного, почти незаметно и безболезненно, а иногда и прокусить кожу до мяса, заставив истекать кровью.              Вопрос лишь во времени и чаше терпения, которая была переполнена.