Зверь на цепи

У парнишки-конюха, как выяснилось, остались мать и младший брат. В маленьком домишке на самой окраине города было тесно, но чисто и даже уютно. Женщина с усталым и строгим лицом появлению Альвира явно удивилась, смотрела на него с недоумением. А Альвир и сам не понимал, зачем заявился. Вот и сидели они вдвоем за столом, повторяли друг другу банальные слова — я вас понимаю, я вам соболезную, он был хорошим парнем, она была славной девушкой… А потом вдруг женщина разрыдалась. Альвир растерялся. Неумело обнял за плечи, шептал что-то успокаивающее. А самого стыд жег. Все это время он жил со своим горем, лелеял свою боль… Как будто у него одного горе! А эта женщина — просто жила. Работала, младшего сына растила, дом в порядке поддерживала. Нет, ну сам Альвир тоже не просто тосковал целыми днями, тоже делами занимался. Но все равно… в этом домике не было гнетущей атмосферы безысходности, он не казался склепом… Женщина вытерла слезы, слабо улыбнулась: — Спасибо вам! За что она благодарила Альвира? За возможность выплакаться? Или за то, что он тоже помнит об ее сыне? Ну так ведь и она тоже помнит о Неви… Через несколько дней давний компаньон Альвира пригласил его на день рождения своей дочери. — Если не придешь, обижусь! Мы с твоим отцом как братья были… Это было правдой, Альвир знал. И сам с детства считал добродушного толстяка Сефриса почти родственником. Знал он и Тиа, его дочку. Ну, как — знал? Видел несколько лет назад, на юбилее самого Сефриса. В памяти смутно осталась маленькая темноволосая девочка, тихая как мышка — а может, так ему казалось по сравнению с веселой болтушкой Неви… А вот интересно, позвал бы он Альвира полгода назад? Или не захотел бы его похоронной физиономией остальным гостям настроение портить? Полгода назад Альвир отказался бы. И то, что Сефрис обидится, его бы не слишком волновало. По правде говоря, он и теперь не очень-то хотел идти. Но это было бы неправильно. Ни отец, ни Неви этого не одобрили бы. Все оказалось не так уж страшно. Гостей было немного, полтора десятка, все знакомые. Все они знали про Неви, бурных эмоций от Альвира не ждали, с разговорами не навязывались, тосты произносить не предлагали… Тиа не слишком изменилась со времени их первой встречи. Ну, подросла, а так осталась все такой же неприметной мышкой. Альвир заговорил с ней скорее из вежливости. Она сначала отвечала тихо, односложно, потом осмелела и разговорилась. Неожиданно для себя Альвир рассказал, что учится играть на виоле. — Глупо, правда? — он всегда предпочитал первым признать себя дураком, пока это не сказали другие. — Почему же глупо? — удивилась она. — Это хорошо. — Да ну, в моем возрасте… — Ну и что? — возразила Тиа. — Если раньше не получилось… Разве лучше вовсе не уметь? А ведь действительно… — А я рисовать люблю, — призналась девушка. Краем глаза он заметил Сефриса, наблюдающего за ними с очень довольным видом. Что же, Альвир ему в зятья по всем статьям годится, лучше не найти. Не для того ли и приглашал? Альвир усмехнулся. Немудреная хитрость толстяка казалась ему смешна, но не неприятна. Что же тут плохого? Отец точно был бы доволен. Опять же возраст такой, что пора о семье думать, о наследнике… А иначе — для чего все? Чтобы потом досталось дальней родне, с которой он, можно сказать, вовсе не знаком? Да и не в этом дело. А просто… вспомнился сынишка Ниды, румяный и ясноглазый. А ведь у него и правда могут быть свои дети… Когда Альвир уходил, Сефрис, провожая его, все повторял: — Ты почаще заходи! Ты же нам не чужой. Мы с твоим отцом, сам знаешь… — Знаю, — согласился Альвир. — Зайду! Морозная, но короткая зима сменилась весной. Крейтон как раз успел закончить с беседкой, как уже снова можно было заниматься садом. Олли теперь не всегда находился рядом с ним. Все чаще и чаще старик давал Крейтону поручение и уходил, чтобы через некоторое время вернуться и проверить результат. Иногда сухо, без лишних слов указывал на ошибки, иногда так же сдержанно хвалил. Первое время Крейтон опасался его замечаний — ну, то есть не самих замечаний, а того, что Олли им недоволен. Потом успокоился. Как бы там ни было, а жаловаться на него хозяину старик явно не собирался. Крейтон сам не мог понять, нравится ли ему, что Олли оставляет его одного, или нет. С одной стороны, избавиться от постоянного надзора было хорошо. Можно было позволить себе лишнюю передышку. Просто присесть на доски и посидеть немного, глядя на облака, расслабиться. Или отвлечься на что-нибудь постороннее — посмотреть, как дерутся воробьи, прислушаться к доносящимся из дома разговорам… При старике он себе такого позволить не мог. На самом деле Олли, может, и не был бы недоволен, он никогда не подгонял Крейтона, не упрекал, что тот медленно работает… но зачем рисковать? А с другой стороны, с Олли хоть парой слов перекинуться можно. Старик был немногословен, но на вопросы всегда отвечал. Раньше Крейтон никогда не был в одиночестве. Даже на каторге и то кругом были люди, всегда нашлось бы с кем поговорить… Ну, за работой не до разговоров, понятное дело, а после работы сил на болтовню не остаётся — а всё-таки не так, как теперь. Глядишь, он и вовсе говорить разучится! А кроме старика, с ним теперь никто вообще не заговаривал. Только смотрели, как на зверя. Обедать и ужинать Крейтон теперь ходил в дом. Кухарка заранее ставила ему тарелку и все то время, что он находился в кухне, не сводила с него настороженных глаз. Под этим взглядом кусок застревал в горле. Как-то Крейтон управился с очередным поручением старика быстрее, чем тот рассчитывал. Вошёл в кухню и замер в дверях. Слуги ещё не закончили обедать. За столом сидели пять человек, включая Олли и саму Флеру. Звенели ложками, разговаривали, смеялись, обсуждали что-то… Он до боли сжал кулаки. Сделать шаг… Подойти, присесть за краешек стола… Среди людей. Как люди. Что тогда будет? Закричат, прогоняя прочь? Накинутся с побоями? Или самое страшное — продолжат разговаривать, словно не видя его? Словно он не человек… Крейтон попятился и вышел, очень тихо, чтобы его не заметили. И ждал снаружи, пока уж точно все разойдутся. Когда он вошёл второй раз, еда в его тарелке совсем уж остыла. Он надеялся — быть может, Флёра спросит, что он так поздно… Не спросила. — Прокопай вдоль забора до угла, — сказал Олли и ушел в дом. Крейтон задумчиво посмотрел ему вслед, потом на забор. Земля уже почти совсем оттаяла, только кое-где в тени под лопатой хрустел лед. На клумбах из земли торчали толстые зеленые побеги, Крейтон пытался вспомнить, что он здесь сажал осенью. Он дошел до угла и увидел ворота. Открытые. Невольно он сделал шаг вперед. И остановился. Заходить за угол ему не разрешали, старик будет недоволен. Он отступил назад. Во дворе никого не было. И старик не вернется так быстро. Он давно уже не контролирует Крейтона на каждом шагу. Открытые ворота, казалось, тянули к себе. Шаг, еще один… Он только выглянет на улицу, и все. Что в этом плохого? Еще шаг. Он почти дошел до ворот… С улицы во двор вошла Флера с корзинкой в руке. Мгновение они молча смотрели друг на друга с одинаковым ужасом в глазах. Потом Флера пронзительно завизжала и замахнулась корзинкой. Крейтон, не раздумывая, метнулся вперед. Проскочил под рукой Флеры, выскочил в ворота и кинулся бежать — неловко, спотыкаясь, ковыляющими шагами. Несколько раз падал, торопливо поднимался. Сворачивал наугад, сам не зная куда. Прятался в кустах, выжидал. Наконец он опомнился. Погони не было. Он остановился, укрывшись в тени какого-то дома. Отдышался, поднял воротник, прикрывая ошейник. Оторвал край рубахи, обмотал тканью цепь, чтобы не звенела на ходу. Подтянул повыше браслеты кандалов, пряча их под штанинами. Если вести себя спокойно и уверенно, не озираться и не шарахаться, то он не привлечет к себе внимания. Долго так не получится, конечно. Хозяин сообщит в городскую управу о беглом рабе, и стражники будут внимательно вглядываться в каждого более-менее подозрительного человека. Но хоть несколько часов у него есть. Несколько часов, чтобы найти укрытие и помощь… Ну, найдется же в городе хоть кто-нибудь, готовый ему помочь? Он огляделся, соображая, в какой части города находится. В горле пересохло, он напился из лужи. В рудниках они пили воду и похуже этой. Про родительский дом и вспоминать не стоило, там давно жили другие люди. Мать умерла рано… Все эти годы Крейтон винил в этом отца, который не придумал ничего лучшего, чем разориться и покончить с собой. Сейчас вдруг в голову пришла мысль — а может, ее смерть приблизили слухи, что ходили про ее сына? Тогда ещё только слухи… Оставалась ещё старшая сестра. К тому времени она давно была замужем. Они никогда не были особенно близки. И все же сестра, может быть, и пожалела бы непутёвого младшего брата… Вот только вскоре после смерти матери они с мужем переехали в другой город — подальше от недоброй славы родственника… Он напряг память. Ну, осталась же у него хоть какая родня! Ирон, двоюродный брат. Друзьями они не были, но все же родная кровь. У него другая фамилия, позор семейства Салеров его не коснулся, ему не за что ненавидеть Крейтона. Надо только вспомнить его адрес… Не за что ненавидеть? «Не поверите, парни, этот оборванец — моя родня! Вот ужас-то, правда? Ты, олух деревенский, сбегай-ка принеси вина!» Да уж, родная кровь… Бедный родственник сполна хлебнул насмешек и обид, пока семейство Салеров не разорилось. Стоит ли рассчитывать теперь на милосердие Ирона? Крейтон остановился. На родных надежды нет, ладно, пусть. А друзья? Ну, были же у него друзья, тогда, в молодости? Были, конечно. Те самые, кто вместе с ним издевались над Ироном. Показаться теперь им на глаза — беспомощным, в рабском ошейнике… Пожалуй, если его сдадут страже — это будет еще не самое страшное. Крейтона пробила дрожь. Нет, это не от страха, конечно, просто замерз. Вечереет, а ночи пока холодные, по утрам на земле иней. Пока бежал, жарко было, а сейчас знобит… Дружки по другой, ночной жизни? Даже если бы кто из них и уцелел… Его шайка не на дружбе держалась, а на страхе. Они все кровью были повязаны, чтобы никому мысль не пришла — свою жизнь выкупить головой атамана. Тогда ему казалось правильным — чтобы его боялись. Ну ладно, а женщины? Женщин в его жизни было много. Когда-то давно… он был красив и щедр, умел говорить красивые слова… Быть может, иные из них еще помнят его. И помнят, как они расставались. Точнее — как он их бросал. Некуда ему идти. Нет в этом городе человека, который захотел бы ему помочь. Пожелал бы ему добра. Оставалось украсть где-нибудь подходящую веревку и повеситься. Или сдаться страже. Или… Было только одно место на свете, где Крейтон мог хоть на что-то надеяться. Он так и не смог вспомнить, в какую сторону бежал, когда выскочил из ворот, сколько и куда сворачивал. Бродил почти наугад, совсем уже готов был сдаться. И чуть ли не на рассвете наконец наткнулся на те самые ворота, из которых выскочил несколько часов назад. Ворота были, разумеется, заперты. Стучать ему не хватило духу. Он опустился на колени и стал ждать, пока они откроются.