За окном что-то происходит

Предисловие:

Если Вы собрались читать мои произведения – значит, у вас уйма свободного времени.Я не смею ручаться за то, будут ли они Вам полезны, так как для меня, ведь в писательстве смысл моей жизни, и я пишу, покуда жив, либо мертв, и лишь смерть меня сдержит.

Здесь заключена моя жизнь, и прочтением, Вы даёте дань памяти жизни моей, проживая её со мною разом, и если уже моё имя, как на оглавлении, ныне под дождем, палящим солнцем и снегами, выцветает средь миллионов имён на могильной плите, на дрянном, сколоченном кресте, либо вовсе стёрто, то не считайте это эпитафией, будто всю жизнь свою я то и делал, что каждою строкой рыл себе яму; наоборот же, каждою строкою я впивался в жизнь, тянул руки к вечности, и смерти порою желая, желалось мне не гибели, а жизни иной, пока не вразумишь, что жизнь твоя, как бы снаружи ни был изувечен, что бы в ней не творилось – это всё ни к черту, ведь подлинная жизнь моя, давно уже распластана меж строк, и там её место. Вас ожидает сюрреалистический рассказ в довольно простом сюжете, где читатель, словно нащупывая путь во тьме, опираясь лишь на свои чувства и эмоции, восприятие и интерпретацию, отыщет для себя энный смысл. Я выразил то, что хотел, свобода искусства в интерпретации, всякий сюжет избит и тривиален, я же руководствуюсь чувствами, подсознательное письмо и импульсы сердца, что словно отбивают клавиши клавиатуры, сквозь вены веля рукам исписывать свои чувства и мысли. Более это высказывание мыслей, эссе и полёт сознания, чувственный поток эмоций, грациозная игра слов и образов, метафор и аллегорий, что подвластно заметить лишь самым внимательным читателям. Рекомендации к прочтению: Прошу вас, для более углублённого понимания, читать исключительно ночами, в тишине и безропотном спокойствии, когда бы внешний мир не отвлекал вас от искусства, когда бы внешний мир был стал фоном для искусства, как ваша комната, окутанная тьмой, где всё реально, где строки обретают больший смысл, ведь вы всецело увлечены чтением. Приятного прочтения! Марк Дюр (Дмитрий Арютшкин) Эпиграф:

В моём доме завелись тараканы, и поселились в голове.

Будто из каждого угла на меня взирают сотни глаз, и каждый взор, кромсающий мою плоть, разрезающий её на ломтики, воровато унося во тьму часть меня, тем самым сотни этих глаз, ставят под сомнения моё существование.       Часть первая       1        безумных ночей

— Ты добровольно явился на свою казнь! — воскликнул Веня, поднимая ботинок с пола, взмахивая его над обреченным тараканом, скрывшемся в блеклой тени подошвы.

Слова его разносились по замызганной кухне, витая меж голых стен, словно тенисными мячиками отталкиваясь от них, наводняя комнату сотнями округлых теней, то исчезающих, то пестрящих пред глазами вновь. — Даже не убегаешь, принимая свою судьбу, как данность своих действий.

Что ж, это слишком благородно для мерзкого прусака, прими же свою, осмысленную лишь мною, смерть.

Секунда, треск панциря, и насекомое пало жертвой глупости своей.

Не поднимая ботинок, не удостоверившись, мёртв ли, аль ранен прусак, в его голову закрались абсурдные мысли, порожденные потерявшим счёт циклом бессонных ночей.

— Разве мы не подобны этому гадкому насекомому? — вопросил себя Веня, усевшись на издёртое и засаленное кресло, укрытое простынёй, косясь на ботинок, лишивший жизни насекомого.

— Разве не манит нас то, что нас погубит, не жизнью ль это мы зовём? — понурив голову произнёс он, вопрошая тенящуюся пустоту. Неведомо что торкнуло его сердце, вдруг оно бешено заколотилось, разум заполонили видения, некогда дивная явь - воспоминания, голову склоня над минувшим, он враз переменился, сделалось грустно, лишь слово способно пробить землю под ногами, проваливая Нас на миг, а то и годы, в меланхоличное томление о пережитом, помня всё, будто для памяти сей и был рождён. — Ах, о любви мне ещё не тосковалось в эту ночь... — чуть грустно выразил он, откинувшись в кресле, закуривая сигарету, вновь покосившись на ботинок, ставшим надгробием насекомого. Вновь в голову его вторглись иные мысли; то под твердью черепной густилась мглистая пустота, темень без единой мысли - лишь слова, исходящие изве, и он лишь сторонний наблюдатель, в свою очередь за которым наблюдают иные, сознать существование которых ни он, следовательно логике его, ни они не могли... Помутнел рассудок, нутро гноилось отвращением, будто нечто сжимало его кишки, наматывая на веретено, тянувшись мерзотным шлейфом исполосованных внутренностей, нервов, волос и духовного существа, просторной рубахой прилипшего к плоти - призрачной души, весь Он за кишками вслед, всецело расплетался на тоненькие нити. Скорчившись от сей мысли, от плывущего пред глазами видения, отряхнувшись, как от дурного сна, вмиг переменившись и позабыв, точно память стерев за несколько скоротечных минут, встрепенувшись, напыщив свои монологи с белизной стен, продолжил. — Абсурд! — воскликнул тут же он! — шизофрения червём ворошит мои извилины. Полоумие, не иначе! — вскрикнул он, вставая с кресла. Но... кого я пришиб? — снова вопросил себя — он чуть замешкавшись — Бред, полуночный бред! — снова встрепенулся, чуть бредя вслух невнятные словечки в узорах гадкого голоса, во тьме нащупывая путь к постели, сшибая свою плоть о мебель, добравшись к своему лежбищу избитым, точно брёл по злачному переулку, кишащему хулиганьём. Истомленно повалился на диван, продолжая думы, сковывая цепи последующих мыслей.

— Как разум мой, сотворивший столь интересные, удивительные мысли несколько минут назад, да и в предыдущие ночи, вдруг приткнулся к этой мысленной цепи?

Вдруг стал абсурден, дал сбой, будто вместо свечения ламп, сияет солнце — думает он, безгранично себя вопрошая, давая ответы, уткнувшись ими в очередной вопрос. — Тогда хоть мнимое оправдание имело бы место быть; ведь серое вещество под костной твердью моей днём – лишь ластик, жеваная резинка, способная лишь зубрить, помнить насущные дела, а ночью – не иначе серебро, растекшееся русло удивительных идей, извилистая тропа нескончаемых мыслей, ведущих в дебри сознания, словно плутая меж деревьев - множеств вопросов, встающих на пути, но всё же идя к свету, срубая наповал сии деревья, либо бережно обходя. Однажды лишь приткнувшись к дереву, скажем, столетнему дубу, который станет гробом твоим, либо осоки и прочих деревьев - вопросов, ответ на который сокрыт в смерти твоей, ответ на который, вернее же принятие его, не даст тебе жить... — протараторил Веня, жестикулируя худосочными кистями рук, будто прорезая ими тьму, высекая путь своим словами, брошенным в непроглядное пространство, заполонившее комнату, ширящуюся за чертогами её границ, где вездесущая тьма, вселенское пространство мглы, средь которого, как средь комнаты его затерян Он, затерялась третья от Солнца планета. — И как же ночью, рассудок мой, ты выдал в шифре сбой? — поэтично высказал он, разыгрывая в своей голове пьесу, трагедию, скользнувшего к безумию рассудка. Мысли о этом, столь разбухшем случае протянулись в грянувшую ночь, грозовыми тучами обрушившись на его сквозящий дырами костный чердак; время от времени, в него просачиваются дурные думы, а по душе сквозняком проносится ностальгия, меланхолия, трансцендентный ужас и безграничное количество чувств, во всех оттенках, близ нам известных, облаченных в буквы, носящих имя, как и тех, коих словом не облечь, лишь чувствовать да и только.

Так мысли его, сквозь ужасное и абсурдное, прильнули в привычное русло беспечности и грёз, казалось лишь, то ли нимбом, то ли запрокинутым над головою ножом, чёрные, как мгла, волосы его, взъерошено падали на очи, плёночными кадрами переменяя зримое им: от экзистенциальной беспечности до инфернального ужаса, от мирского до немыслимого, неподвластного рассудку, лишь чувствам, витающих близ неизведанного. Стрелки настенных часов, беспрестанно цокающих ускользающими секундами, тянулись к третьему часу ночи, волочась по циферблату сотнями дум, мечтаний и видений, вспыхивающих пред роговицами заспанных очей. В прелюдии пред снами - в предсонных мыслях и грёзах, Вене думалось о возлюбленной, от которой уж которую неделю ни весточки, и лишь воображением, поступью строк и грёз, сквозь разделяющие их километры, он представлял, что же с милой, встречаясь они, хоть мысленно вновь, на том же месте, во сплетениях лабиринтов улиц, рука об руку бредя, танцуя, плетясь о любви и шутя, замолкая и обнявшись, взирали бы в небо, да что угодно, лишь бы с нею рядом. Шепотом он плёл себе под нос некоторые мысли, и пространство вокруг, чтобы услышать, подкралось ближе, тьма чадила копотью, обнимая тёплым одеялом, как некогда объятьми нежными, тело его оплетали руки любимой. Веня изогнувшись к окну, расположенному за изголовьем кровати, взирал на звёздное небо сквозь перламутром переливающиеся шторы. Каждый сантиметр необъятных небес был усыпан звёздами, окутанных тьмой, безмолвным пространством, внемлящим каждой его мысли и слову, и словно звёзды без тьмы - ничто, так и он не представлял своё скудное бытие без своей возлюбленной. — Самозабвенно быть влюблённым, а значит - как никогда живым; влюблённым в ремесло своё, расплетающее мысли и чувства в строки — громогласно прорядил Веня в обволакивающую тьму, точно кулаком по стене, слова его эхом разнеслись по комнате, как глухой удар, осыпающий штукатурку. Он настороженно притих на мгновенье, рыская глазами по непроглядной мгле, будто пытаясь нащупать в ней того, кто внемлет его словам, шорохами и стуками выдавая себя, что ввергало Веню в неистовый страх, и в тоже время вызывало ропотный интерес, что порою, говоря со мглою, он напыщенно повышал тон голоса, то затихал, боясь пошевельнуться. В этот миг, им овладела сентиментальная искренность, которую некому было выслушать. Распластавшись на кровати, распяв себя пред потолком, в час ночной слова его окутывала меланхоличная тоска, прорезаемая лучами непременно бы взошедшего солнца. — Хоть словом, мыслью единой и обрывком воспоминаний, точно обрывистой плёнкой, помнить о Ней, никогда и не забывая, согревающей и рвущей от неведения нутро памятью, которая уже словно вездесущий кислород, и оттого, пожалуй, я всё ещё жив, и сердце моё трепещет о Ней. — Шепотом полусонным раздались в ночной тиши его слова, выказанные обволакивающему, прислушивающемуся пространству. Веня вдруг вскочил с кровати, точно вытянут за шкирку, облокотившись на мягкие подушки, словно проваливаясь в снег, уставившись в непроглядную мглу, развергшись томными монологами, тотчас сменяя интонацию; то плёл шепотом нити-слова; то взволнованно и бурлескно взмывал руками в обволакивающей комнату густой эфир, точно в морские волны, точно в шелковые пряди запуская руки, вполголоса и навзрыд расплетая слова в узористую пряжу сумасбродных мечтаний. —Я слышу шёпот истин, пробирающий до костей, до просторой рубахи души, ведь разве можно быть просторечивым, лживым и малодушным пред звёздным небом, тотчас окажись под куполом которого, человек не властен утаить сокровенного, он честен с собою, лакая мысли из звёздного ковша,

безукоризненно которые звучат льющейся из пережитков истиной; будто слышишь шепот поколений, ощущая себя частью вселенной, звездой из мириад, но такой непохожей на остальных, будто твоим словам внимает весь мир, но что тебе мир, ежели одна из мириад тебя не слышит... — в удушающей импрессии возгласил Он поедающей тьме, точно слова его, измазавшись в чернилах, разлитых в бесконечную ночь, нитями прялись на небосводе вот-вот взошедшей бы зори. Эта мысль, дробью слов прошила его сердце, каждое будто впечаталось в артерии, кровью несясь к мозгу, овивая его мыслями, будто прутьями вонзаясь в плоть, будто кольцами Юпитера, именем возлюбленной, над костным чердаком всё носились словечки да буквы, ореолом сплетаясь воедино именем той, которой болен. Каждое из букв её короткого имени порождало новые слова, из которых распрядались мысли, что не давало сна. Мигрень вскружила в лихом танце на его челе, разжарив рассудок. Во свету восходящей денницы, веки окутывала монохромная синева, словно шелковый подол платья низвергался водопадом, орошая заспанные очи ужасом, облаченным в плоть и кровь - воспоминания, что обращались ныне в ужас, что это последнее, что Он узрит, последние мысли, пережеванные в ужасное месиво. Меж извилин Его ручьями струилась кровь, несущая к языку параноидальные мысли о том, что с возлюбленной его сталось нечто жуткое, и что не биясь её сердце, как он смеет жить? —Равно ли смерти забвение, нелюбовь и измена? — вопросил Веня, вставая с постели, украдчиво глядя во тьму, будто в глаза собеседника, опасаясь обнаружить их визави себя. На кухне раздался едва слышный шорох, Веня насторожено вслушивался, по спине словно тараканьими лапками пробежали мурашки, обдав плоть мерзким холодком. — Да, к чёрту... — шепотом произнёс Он, испуганно рыская глазами по комнате, нащупывая в бардаке стола сигареты и спички. — сегодня никому до меня нет дела, даже смерть не придёт, полениться! — глумливо добавил Он, повалившись на кровать, не найдя желанных сигарет, и тут же его стомил сон; голова отяжелела, кренясь к подушке, мысли уже походили на бессвязный ворох фраз, томными зевками воспевая оду солнцу, его сразило наповал запоздавшим сном, точно нокаутом с руки профессионального боксёра. Восходила ранняя заря, монохромная синева денницы озаряла комнату блеклым светом, тьма пятилась под натиском восходящего солнца, вот-вот и струящиеся лучи обласкают его заспанные веки, в коих будто аксиомой, утренним киносеансом грёз, под ширму век закрадывается вожделенный сон, проецируя из подсознания дивные картинки, стоит лишь солнцу пролить первые лучи. Утро ворвалось в комнату, приоткрыв окно, зябкий ветер растрепал листы, взметнув их на пол со стола, точно сметая рукой бардак. Исполосованные строками рукописи, словно звёзды упали за небосвод, и лишь Луна неподвижно застыла на небе, как на столе, прилипнув к матовой глади древесины, непоколебимо лежала сшитая красной нитью кипа листов. Сквозь сон Веня заслышал шелест, вяло обернувшись к исходящему шуму, в расфокусе заспанных очей, будто заметив чей-то силуэт, проскользнувший по Его зрительному полю. Но ни испуга, ни интереса зримое не вызвало — почудилось — сонно прошептал Он, истомленно зевая, проваливаясь в забыточный сон.       2       Опаляющий свет яви Светозарное утро струящимся светом, преломляясь сквозь перламутром мерцающие шторы, озарило комнату лучами взошедшего солнца. Из приоткрытой форточки, чуть развеивающей перламутром отливающие шторы, доносился гомон проснувшегося города: мимо проносились машины, разрывая зябкий воздух, травя его выхлопами, соловьиное пенье, ворчащие возгласы прохожих в узорах неразборчивых словечек да тихие и спешащие шаги: цоканье каблучков по растрескавшейся мостовой, напористая поступь сапогов, накремленных туфлей, шорканье детских сандалией... Веня давно навострил свой слух на эти привычные звуки, с высокой долей вероятности определяя поступь люда, несущегося по делам да рутинным заботам; к примеру – шоркающие и в унисон цокающие шаги – это школяры несутся в школу, прибавляя к мельтешащим шажкам вскрики, окрики, вопли и раскатистый смешок позади идущих девчонок, либо важная, спотыкающаяся поступь беловоротых клерков, лихорадочный бег студентов, хромающий шаг стариков. — Всё это было знакомо ему наизусть, будто по расписанию, по хлопку его век, за окном начиналась сутолока; восходит солнце, и в его первых лучах, озаряя тропы, немедленно находятся те, кому изо дня в день следует оставить свои следы. Веня встал с постели,, пред глазами проплыли мыльные плямы; первым его созерцанием был потолок, разглядывая который в дрёме, он казался ему полотном, на котором красочно развертывались его грёзы, будто проектором из глаз проецируя короткометражный фильм в режиссуре убогой жизни. На тумбе у кровати, лежал распахнутый блокнот, кипа листов воедино сшитых красной нитью на торцах, словно готовые к сдаче редактору. Однако, большим интересом Вени овладевал остывший завтрак: второпях стряпанная яичница с помидорами, кусок ржаного хлеба и кофе с молоком. Какое кощунство — провопил спросонок Веня, — сегодня Н. сготовила завтрак крайне посредственно, да, ещё и оставляет свои чертовы записки в моих блокнотах! — провопил вяло он. Неразборчивым почерком, точно врачебные узоры, предвещающие бы в расшифровке нечто ужасное. Но расшифровать Вене было непосильно. Не утруждаясь сей мыслью, не угрязая в сомненьях и домыслах, что же гласит записка, Он сгрызая корку с хлеба, последовал в уборную. Но прежде долгое время он сидел на краю кровати, не решаясь обуться, его нутром овладело гложащее чувство, некая осязаемая пустота, когда спали оковы грёз, нега снов миновала с пробужденьем, нутром овладевали скверные чувства; он и не проснулся вовсе, его мысли точно затрещинами по затылку, тормошили его сознание беспокойным трепетом, рассудок пробуждаясь, больною правдой хлестал по извилинам мыслью о том, что жизнь его – лишь скорбь по былому, сплошные грёзы, блаженный снобизм, будучи безнадежным мечтателем, жизнь его в утреннем озарении представляла собой пустошь, никчемную жизнь от рожденья до формальной смерти, бросающей смутную тень на каждый прожитый им час, где каждый день - последний, в сожалении едином, что ничерта от жизни его не останется, и ему будет не чем оправдаться пред ликом смерти, представ пред которым, увольте, оправдания излишни. Ночные грёзы и лихорадочные планы меркнут поутру со звёздами разом проваливаясь за небосвод, оставляя его наедине с собою, когда спадает тьма, и вокруг никого, лишь он жалкий и ничтожный, грядущей ночью бы сотворивший иную жизнь, но нет гаранта тому, что её холодную решительность не растопит Солнце, не подавит её волю лучезарный свет. Веня пробирался сквозь заставленные полотнищами и рамками комнаты и коридоры, дивясь своему обиталищу, тонущему в рассветных лучах, как некогда при свете ламп оно казалось ему абсолютно иным; каждый раз его лачуга переменялась, будто некто здесь обитает помимо него, словно дом его - проходной двор, складское помещение, где поутру и нагрянувшим днём, что-то происходит, кто-то нагло орудует в его обители, и он, будто бы злостный неплательщик, скрывается от сих людей. Право, гложащее чувство не покидает его ни днём, ни ночью, и бредя по казалось бы, дому своему, он украдчиво озирался и плёлся на цыпочках босоногим, боясь издать лишний шум, настороживший бы "гостей", коим казалось, является Он. —Картины, картины... —бормотал Веня шёпотом —глупая мазня, знакомые лица, чья-то жизнь, заключённая в рамки зеркал и холстов. Его взгляд приковала сверкающая картина, отбрасывающая солнечных зайчиков, бликуя на матовой поверхности облупленных стен. Подойдя ближе, он узрел силуэт смазливого юноши лет двадцати, со взъерошенными чёрными волосами, взглядом, обращённым в глубь зрителя, выворачивая всё нутро сквозь прогалины глаз. — Вот он ты — прошептал Веня, опустив понурый взор и снова устремляя его в зеркальную гладь, точно пытаясь разглядеть себя сквозь, изнутри, вглядываясь в зелёные очи, страшась и пугаясь их, не узнавая в привычном лике своих черт. — Вот эта оболочка, несущая в себе все беды; этот череп, обросший волосами точно травой, вкоренясь в извилины. Но те извилины, что втиснулись в короб, как в разломанный надвое кокос, то сердце и молнией развергшиеся нервы, незримые воочию - вот Вы, враги мои!— Громогласно прокричал Веня, пятясь от зеркала притиснувшись спиною к стене, словно глаза его - дуло револьвера, наставленного в упор. Веня прошел злосчасный коридор, ведущий на кухню, словно пробравшись сквозь густой лес, где вопросы и мысли, словно докучающие ветви, хлестали его извилины, на что Он исходился в томные монологи, словно бесконечная ночь шелковой мантией парит над миром, затеняя солнце. И пусть же комната его залита солнечным светом, гомон улицы заливает эфир множеством звуков, в голове его, как в тесном коробе, вездесущий мрак, прошитый дробью звёзд - грёз и томных дум, что не дают покоя ни ночью, ни днём, блуждая Он в бесконечном лабиринте своих извилин. Усевшись на засаленное кресло, понурившись очами в пол, где произошел ночной инцидент, трупик прусака всё также был укрыт изношенным ботинком, словно могильной плитой, в пепельнице покоились непрожитые дни. Его жизнь походила на агонию, где вспоминались все самые чудные моменты его жизни, затенённые надвигающейся угрозой; смерть уже поселилась в его доме, с рожденья гнездиться в сердце его, как и в сердцах иных, объединённых единым видом... Лишь наготе стен, белёсой глади листа, Веня мог поведать свои мысли, что грузом лежат на сердце, поговорить с ними, как с лучшим другом за рюмкой горячительного, но ни друзей, ни любови не осталось в жизни его... — И что же в итоге моя жизнь? — прорядил в тишину Веня —скорбь минувшего пред пустым настоящим; я тону в лени и безумии ночей, сбился режим сна, днём я ощущаю себя мертвым во всех аспектах: апатия заполоняет часы, лишь меланхоличное биение памяти в моем сердце, утопические надежды, к вечеру возвращают меня к жизни, я скитаюсь по дебрям своего сознания, забредая в потаённые уголки, тепло вспоминая немногие радостные моменты жизни своей. Веня разошелся в томные монологи, раскинувшись в кресле, взирая в закопчённый потолок, плёл шепотом мысли, иногда затихая, чтобы закурить сигарету, тяжело вздохнуть и мыслить, проматывая в голове кадры, образы и слова, слушая подсознание в унисон с сознанием, словно смотря фильм, читая себя как книгу, сердцебиением выбивая новое слово, словно печатая на машинке. Солнце заливало просторные и тесные комнаты и коридоры, эхом откликающие шорхающие шажки проснувшегося люда, Веня сидел в кресле, словно впечатанный, неподвижно, глядя будто сквозь всего его окружавшего, он погрузился в свои мысли; ноги онемели, грудь объяло пожаром, оседая смолами в лёгких, в стеклянеющих глазах мерцал блаженный покой, словно смотришь на нечто прекрасное и взгляд твой всецело, как и мысли погружен куда-то поодаль от реальности, в искусство и осознанность, словно сердце дурманила любовь , но без присущей ей пылкости, словно взираешь на пожар под бронебойным стеклом, на пепелище, что было твоим домом. Проваливаясь в меланхоличное томление о пережитом, сердце сжимает рёбра от каждого вздоха, табачный дым заменяет воздух, лишь осязаемая пустота пред глазами, стелящийся туман и изредка виднеющиеся в нём силуэты людей, кадры радостных событий, вцелом жизнь, оставленная позади, от чего лишь больнее, бросаясь к письму, как собака на кость во спасение от голода, она застрянет в горле ворохом несвязных фраз. В голове всё обращается в бессознательное созерцание, будто биографический фильм о чьей-то жизни, которую знаешь наизусть, и в этот момент, длящийся в вечность ту, что отведена памяти —ты мёртв, погружаясь бы в былое, как в омут с головой; будущее приносит лишь грёзы и страх, настоящее - неопределенность, оно служит шатким мостиком меж двух истин, и в тоже время гарант их существования и воплощения в явь. Веня снова закурил, из кухни донесся ужасающий вопль, на который Он не обратил внимания, словно смерть нанесла визит холодной сталью в бархатную плоть, либо ударившись мизинцем о тумбу, сдерживая брань, некто проронил из уст истошный крик. Впрочем, Вене было безразлично, словно он сам сплошная гематома на телесах унылых дней, ни чувствуя боли, страха и сострадания. Абсурд и ужас захлестнул мою комнату тьмой, словно волной разбившей меня о скалы. Я смотрю на свои фотографии, рисунки и наготу стен, убранство комнаты в подёртостях нищеты, и всё кажется таким эфемерным, ничтожным и бессмысленным, когда очередное утро принесёт с собою насущные дела и заботы. Я безвольно и послушно последую делать то, что зовется жизнью, и лишь заботы и мнимое счастье прогонят прочь эти мысли, осмысление абсурда и бессмысленности, апатию и пустоту сменят иные чувства, словно в запах затхлой тины ворвётся аромат парфюма проходящей мимо прелестной девушки, жизнь снова отвлечёт моё внимание, холодный взор в пустоту перебьют кадры творящейся реальности. Я умираю из ночи в ночь, распластывая мысли в строки, будто вырывая из себя каждый волосок, клетку кожи, и более как физически и метафорично, я распыляюсь на слова, даруя себя пустоте будущего, камнем на дно прибившись к прошлому, не оставляя настоящему ничего из себя, словно мертвец при резвом теле, повествующий бы то, чего не сумел сказать при жизни. Возможность будущего опровергает мою ежедневную смерть, мечтательность и чувственность, жажда лучшего будущего, как, априори, бы будущего не в гробу пыльных тетрадей и вороха электронного текста, а вполне живого человека том, который существует, а не некогда существовал, не говоря о себе, как о покойнике, не заглядываясь бы в прошлое. Но не получается. Оторвавшись от своих мыслей, точно выставлен за дверь нагишом, не ведая который час, словно попав в безвременное пространство, где время лишь условная черта, бесконечная линия, лишь бурчащий желудок и зов сна вырывал его из томных размышлений. Веня счёл, что ныне поздний вечер, причиной этому служили фонари, что меркнут в полночь, зажигаясь в пятом часу утра, что не глядя на часы, можно было обезуметь, не понимая, какой ныне час, ведь за окном всё также неизменно, лишь лают собаки, изредка поперёк мостовой пробегают коты, вдали мерцают огоньки горизонта, поглощенные тьмой, и что вечер, что ранее утро, в зимнюю пору различить непросто .Он, посредством привычек своих питомцев, сознал, что ныне вечер, ведь оторвавшись от кресла, бродя по коридорам неузнаваемой лачуги, его коты уже сновали за ним, толпясь у мисок, а кошка, учуявшая любой шорох, непременно начинала звонко мяукать за двоих котов - этот признак оповещал, что ныне вечер, но это был ветхий и ненадёжный ориентир, ведь коты его, как он сам, были вечно голодны. Веня вспомнил о завтраке, что был сготовлен ещё поутру, тогда он казался отвратным, словно им уже полакомились и вывернули обратно в тарелку. Но ныне, когда желудок варится в собственном соку, слюни, прокатывающиеся по гортани, кажутся мёдом, позабытый на тумбе завтрак с яичницей и помидорами, кажется высшим изыском кулинарии. Отужинав в одиночестве, не заметив, как вновь добрался в свою злачную комнату, Веня чавкая, с губами, измазанными жиром, обратил свой взор на комод, устеленный квитанциями и счетами, но более его взгляд приковала кипа листов, обагрённая кровавым отпечатком ладони. Дневники без подписей и дат, безвременное пространство комнаты стирало все временные условности, как казалось Вене, ворох фраз и строк увлекал его сознание в болезненные воспоминания, словно снова глядя в зеркало, боясь узнать себя. С первых строк его сердце исполнилось теплом, по спине бежал холодок, будто на тебя взирают сотни глаз, параноидальный страх пронзил грудь, в ушах звенело, словно трескается посуда, но обернуться было ещё страшнее, плывя по строкам, испытывая вмиг сотни чувств и эмоций, но страх и боль ложились тенью на его душу, будто простыню, вывешенную на сушку, измазали в чернила и грязь, извиваясь на ветру она хочет воспарить ввысь, но прикована прищепкой к верёвке – к телу его, и словно огромная тень от здания, затеняет бедную простыню; здание вот-вот рухнет и не сбежать, но томительнее ожидание конца, которое постоянно повисает в воздухе…

3

В день, когда мы умерли

Записки к Н. Вот я снова не заметил, как сквозь строки и табачный дым, миновала ночь, преисполнив комнату сумеречным светом денницы, мысль не вяжется меж строк, ведь душа моя пуста, тоской изъедена, выпита до на, и нет уж смысла биться сердцу моему, я не живу, а лишь смиренно ожидаю, когда придёт смерть, произойдёт что-либо из ряда вон; счастье ли, либо же горести, хоть что-то да произойдёт, принимая я участие в жизни, а не стоя в тени, оцепеневший безразличием и апатией, моя жизнь рушится, я лишился всех друзей, любви и смысла, но остался холоден и равнодушен, что равносильно бы узреть катастрофу, смерть людей, и остаться невозмутимым, лишь только содругнуться, в глубине сознания сознав, будто отголоском взрыва, услышав, что где-то вдали что-то рухнуло, стоя ты в руинах, немым, глухим слепцом. Я не вправе рассуждать, что может быть страшнее смерти, но полагаю страшнее смерти - умереть оставаясь живым, как бы нелепо не звучало, но именно это и приключилось со мной. Мне вспомнилось вдруг, глядя я на закат сквозь пыльное и изгаженное окно, как опалённые заревом облака клонятся к горизонту, и в тот день был такой же закат, переносящий меня в наш парк. Солнце скрывали тучи, наша скамья пустует, причудливые узоры на урне и стрестки обращаются в иные фигуры, меня пронизывает тоска. Растрескавшаяся краска на урне, походящая на силуэт слона угрюма и мрачна, он походит более на аморфную пляму, разглядывая бы которую, можно невольно просочиться в свою душу - пустую урну с прахом своих надежд, просыпаясь к земле с каждым дуновением ветра, перемен, от которых не можешь оправиться, которые и радостно и больно принять, стерпев лишения во имя грядущего, овитого пылким жаром надежд, бесстыдных пред истиной грёз, что счастье, словно зарево в небесах алея, освещает безрадостные дни, пламенея вдали будней знаменательными событиями, теми днями в исцелованных календарях, когда предоставится возможность вновь тебя увидеть, безмятежно прогуливаться пить и беседовать ночи напролёт, взмывая в высь, которую в полном праве можно назвать жизнью, и в последнем своём вздохе, вспомнив бы хоть один такой день, в агонии улыбаясь, отражая в стеклянеющих глазах мысль, что жизнью своей ты вполне доволен, как бы при сердце бьющемся её ненавидел и бранил. Влюблённые парочки огнездили скамьи, их поедающие поцелуи и смех кажутся мне пошлыми и мерзкими, но отнюдь не для них, для кого тускнеет целый мир, втиснувшись в зрачки любимых очей, отражаясь в них целой вселенной, сжатой в ладони. Право, не смущая тебя и игнорируя своё опустошенное сердце, я не могу в полном праве всех бы собранных в букет чувств, сказать, что я влюблён в тебя, вернее это некая симпатия, впечатление от встречи с конгениальным и во всём прекрасном человеке, ведь длительное время я был выброшен за борт жизни, утопая в смертельном небытии, уж лучше бы я умер той зимой, обласканный грёзами и иллюзиями, нежели принял смерть, оставив сердце биться. Впрочем, ныне мне не хочется об этом думать, всячески можно интерпретировать этот провал в небытие, но мне лестно попросту забыть его, вычеркнуть из жизни, и невольно полоснув красной пастой , больно и нелепо перекрестив Твоё имя, уходя всё в небытие, в томную пучину памяти, где этому жить вечно под костной твердью рёбер, со сталью в груди, колотясь о которую сердце, жгуче помнит все наши дни… Чувство тревоги нарастало, едва отринув от листа, периферийным зрением Веня заметил перебирающего мерзкими лапками прусака, скрывающегося в тени мебели, узоры на блистающиюх от жира обоях походили на глаза, безумие обретало осязаемую оболочку, каждый шорох пробуждал страх и онемение, предметы казались изуродованными восприятием кошмарами: шкап стоял грузным великаном посреди маленькой комнатки, в тени великана скрывались тараканьи своры. Веня взобрался на стул, испуганно рыская глазами по полу, стул надломился и с грохотом худосочное тело тело Вени пополнилось новым ушибом, отряхнувшись и в панике, с болью в изломленном теле, Он выскочил на кухню, ужаснувшись от зримого… Щелкнул рубильник, отозвавшись эхом в коридоре, накалилась вольфрамовая нить, тараканы разбежались с измызганного кухонного стола, вскарабкавшись на стены, панически спрыгивая со стола, карабкаясь по засаленному подолу скатерти, походящей на подол платья цыганки. Импульсом отвращения и ненависти, сняв с себя тапок, Веня обрушился на них, яростно прихлопывая выродков, размазывая по обоям, левою ногою давя тех, кто сбежал на пол. На полу кухни, сквозь смрадную вонь разложения, перебиваемую пряным ароматом специй, Веня узрел ужасную картину: хладное тело Н. лежало на полу, белоснежное платье было измызгано в запекшейся крови, всё было словно в тумане. Веня прильнул к ней, перевернув на спину, и всё никак не мог поверить, что пред ним его принцесса, его жизнь, его сердце, что бешено колотилось, за что Веня всё более его возненавидел за это. В его руке блистал нож, бессознательно Веня ринул к окну, спотыкнувшись о свернувшийся под ногамии ковёр, словно змеёй извившись, как вскоре уползший дальше, отодвинутый ногой Вени, скользнув по коридору со свистом. Веня замертво упал, агония, длиною в долгие годы завершилась вмиг, так банально и глупо, узоры на ковре походили на сюрреалистические картины, тело немело, боль лишь слово, оставленное позади… Конец первой части