Стены

Молчу

— Жарко, — говорит Чимин, пока Чонгук добавляет лёд в холодный кофе. Небольшие пальцы лениво дотрагиваются до Незабудок, листья которых начали подгнивать. Запах причиной тому, или эта удушающая жара, точно не ясно. Чонгук с печалью думает, что вряд ли эти цветы доживут до следующей зимы, все-таки не комнатное растение. Все-таки расти в таком ограниченном пространстве они не должны. — Ты чувствуешь жару? — возвращая взгляд на Чимина, что сползает с подоконника и садится у стены спрашивает он, больше чтобы поддержать диалог и отвлечься от лишних мыслей, — недавно говорил, что душно, — напоминает он следом. — Стены странные, — как и тогда, не поясняя, кидает тот, и Чонгуку чудится выступающий испариной пот на его лице. Синеватые вены на бледной коже кажутся больше чем прежде, словно вздулись. Влажность блеском на ладонях. Разве призраки потеют? — Ты, вроде, хотел повесить картину, — бесцветно напоминает паренек, выглядит совсем маленьким и уставшим в последние дни. На стук с той стороны реагирует все реже и сидит чаще у стены-перегородки, всё малюет на полу что-то. Все усерднее и усерднее в эти дни Чонгук спрашивает его, вернувшись от Тэ пару дней назад, узнает ли он того. Но Чимин лишь отрицательно мотает головой, оставаясь бесстрастным в лице, и исчезает на какое-то время, затем появляется на том же подоконнике и глядит сквозь цветы. Чонгук хочет рассказать, что видел его на фотографиях, что он был очень красивым. Что он и сейчас красивый, в общем-то, но… Слово «был» сбивает весь настрой заводить этот разговор дальше. Чонгук хочет разобраться, докопаться до правды о том, как и когда Чимин исчез, что же случилось на самом деле тогда, но одновременно все ещё побаивается этой правды и того, что будет после, если она раскроется. Что останется? Что исчезнет безвозвратно? Холодные стены, облепленные виниловыми обоями, в эту жарень тоже словно влажноватые. Зловонный едкий запах все не проходит, приходиться купить очистители воздуха, пару вентиляторов и всякие освежители, чтобы хоть как-то держаться, пока с проблемой всё разбираются. Трубы даже резали и чистили, отключая воду во всем подъезде. Особо не помогло. Была мысль о грибке, развивающимся где-то в стенах, но её как-то быстро отмели, мол, оно так не воняет, даже в худшем из сценариев распространения. — Картина, — вновь напоминает Чимин. Чонгук кивает, вытаскивает банку с гвоздями, дрель, которую Намджун уже давно не одалживал, слишком занятый похоронами и странным предсмертным письмом двоюродного брата. Место для картины выбирает в стене-перегородке, примеряется, отходя на пару шагов. Не хотелось бы насверлить лишних дырок. Чимин молча следит за ним, слушая мычания стен. Их тихое — «Не надо». Попроси его перестать. Абсолютно необъяснимые фантомные импульсы разносятся по давно не живой оболочке. Душно. Жарко. Холодно. Душно. Жарко. Холодно. Стены просят его не поддерживать идею Чонгука, даже не просят, а взывают этого не делать. Их логика Чимину абсолютно непонятна, как и собственные невидимые наброски на полу, как и «чувства», что промелькнули, когда тот парень с испуганными глазами потерял сознание в коридоре. Тогда ему показалось, что он его знал, тогда ему показалось, что он снова хотел бы до того дотронуться. Хотел бы что-то сказать. Стены говорят, что людское волновать его больше не должно. И это правда. Он призрак. Ничто, по сути. Астральная оболочка из тонкой материи, покинувшая неизвестно когда и где свои бренные останки. Стены шепчут, что бездна всегда смотрит, никогда не моргает, и ему не стоит общаться с живым. Это неправильно. Верно, неправильно. Но он говорит. Он смотрит и появляется снова и снова. Приходят даже мысли, что было бы здорово, если бы они с Чонгуком были знакомы при жизни. Было бы здорово быть живым. Было бы здорово… помнить? Дрель немного заедает, Чонгук делает пометку маркером в месте будущего гвоздя. Сверло должно пройти легко, но оно все застревает, не прокручиваясь до конца, будто что-то там мешает внутри стены. Даже вытащить его обратно не получается. Озадачившись неожиданной проблемой, Чон дёргает сверло сильнее, не желая пока применять молоток и портить поверхность лишними вмятинами. Чимин подходит и встаёт позади, на нем лица нет, в глазах серость толщиной в десятки сантиметров, но Чонгук этого не видит, выдергивает наконец сверло из стены и недоуменно застывает, глядя на пучок волос, который потянулся из дырки и обмотался вокруг сверла, из-за чего оно и не шло, похоже. Светлые грязные волоски настораживает количеством. Не мог же кто-то для прикола оставить в стене парик. Чимин, стоящий рядом, тоже разглядывает неожиданную находку и кривится в лице, отходя на пару шагов назад. Серость бушует, стены стонут в ушах. — Больно, — шепчет он, хотя такого быть не может. Вдруг хватается за голову, а по волосам, по вискам и скулам тем временем, как в каком-то кошмаре, тонкими линиями стекает что-то похожее на темную плазму. И из носа тоже эта дрянь ручьем. Чонгук с изумлением рассматривает вдруг возникшую у того в голове дырку, словно кто-то просверлил её там намеренно. Просверлил? Руки мелко вздрагивают, глаза расширяются, взирая то на окровавленную голову, что на сверло с волосами в руках. Из стены, из той самой дырки, из которой тоже торчит дорожка волос, исходит ужасающее, едкое до дрожи зловоние. Чона начинает подташнивать, в голове разносятся хлопки, и волосы дыбом по телу. Дрель летит на пол, скорее всего, перепугав грохотом соседей снизу. Чимин шепчет: — Так больно… Так страшно. Так серо вокруг. Короткие пальцы без особых усилий и желания, выдирают клок волос на голове, грязных теперь, слипшихся между собой, но не из-за свертывающейся в тот же миг крови. Они в каком-то растворе, серые, почти чёрные комки пахнут сыростью. Безысходностью. Пустотой. Крошатся немного на пальцах, но не осыпаются подобно песку. Остаются бесформенным мерзким материалом в руках. Душно. Жарко. Холодно. Стены почему-то плачут, странные они в последнее время. — Ты ведь Чимин? — Да. — Скоро ремонт заканчиваешь? — Хотел как можно скорее, но с рабочими возник конфликт, и пока не разберёмся, квартира пока постоит. — А чего тот парень… Тэхен, вроде. Чего он тебе не помогает? — Он сейчас в разъездах, придётся крутиться самому. — Я могу помочь, в кое-чем по черновой разбираюсь. — Даже не знаю, неудобно это как-то. — Угостишь меня потом ужином как-нибудь в благодарность, этого будет достаточно. Мне будет только в радость помочь тебе. — Ну… ладно, заходи тогда, когда сможешь, дверь почти всегда открыта. Там кроме тонны мешков с раствором все равно толком ничего нет, закрывать смысла не вижу. — Что же, тогда до вечера, Чимин. Когда-то светлые волосы в руках Чонгука, совсем как у Пака на голове, если убрать всю эту грязь. «Этого не может быть» — повторяется в сознании. Беспричинный страх накрывает с головой. Такой ли, прям, беспричинный? Топор, валяющийся в прихожей, оказывается в руках прежде, чем Чон успевает все обдумать, его всего трясёт и зрачки расширяются, словно он обезумел. Чимин стоит все там же, чуть в сторонке, и мнет в пальцах клок волос. По лицу чёрные линии, засохшая моментально кровь уже пошла изломами, будто стены, давшие усадку. Трещина на трещине. Чонгук замахивается и бьёт по стене в том же месте, рядом с неудачно просверленной дыркой. Грохот в квартире стоит страшный, но Чон и не слышит этого словно, замахивается и повторяет, все гудит в голове и трясёт не по-детски. Руки болят и мышцы стягивает напряжением от непривычки. Стена рушится на глазах, летит кусок виниловых обоев в облипку с куском штукатурки, там же и гипсокартон, и зачем-то ещё слой штукатурки внутри, хотя обычно пространство между гипсокартоном остается пустым, его не заполняют. Пол весь покрывается пылью и грязью. Спина липким потом, дышать получается через раз. Чимин стоит неподвижно и смотрит, как топор раз за разом все глубже погружается в стену. Как там темно внутри и беспросветно. Как страшно. Душно. Жарко и холодно. Ужасающе холодно. Серость вокруг, одна только серость. — А скоро Тэхен приедет? — Через недельку обещал. — Это хорошо. Вы так дружите, как будто родные братья. — Ну да, мы вместе ещё с младших классов. — Какая долгая и сильная связь. Наверное, ты один из самых дорогих ему людей. — Так и есть. Он тоже один из самых дорогих мне людей. Мы соулмейты. — Родственные души значит? Сильно… — … и нерушимо. — Как интересно, я такого ещё не встречал. Зловонный запах становится настолько сильным, что рвотные позывы уже не получается сдержать никакой силой воли, в глазах появляется резь и они слезятся, не давая толком разглядеть, куда приходится следующий удар. Желудок в прямом смысле выворачивает наизнанку, но Чон всё не спешит в туалет, продолжая крепко обхватывать деревянную рукоять топора, которым обычно рубят дрова, а, бывает, кости и мясо. В дверь стучатся, затем тарабанят раздражённо, Чонгук не спешит открывать, ничего не отвечает на голос Юнги с той стороны, что просит ему открыть. Просит быть потише. Спрашивает, что там у него случилось. Что же у него там случилось? Чимин тускнеет, словно старая выцветающая черно-белая фотография. Ни намёка на какую-либо яркость, схожей оттенками с палитрой из радуги. Из стены торчит пробитый топором влажный пакет, выглядывают куски подсохшей местами плоти, словно не совсем умело забальзамированная в своё время мумия покоится в нем. Грибок, расплывшийся вокруг волос синеватыми пятнами, тянется по всей остальной штукатурке. Топор громко падает на пол, и Чонгук блюет, не сдерживаясь больше ни секунды. Маленькие руки, небольшая сгорбленная фигура, вонь, заполняющая каждую щель и микротрещину. Бедная бренная потерянная плоть. Чимин застыл, как картонная фигурка, не шевелится. Ещё одна бледная тень, не сохранившая толком даже памяти. Стены шепчут ему «Не смотри» Стены шепчут ему «Отвернись» Стены шепчут ему «Прости» Стены шепчут «Уходи. Теперь ты можешь уйти» Чистым духом удалиться в «горные выси»? В застывшем времени нет движений, и дыхания в нем тоже нет. Всё это время Чимин был здесь не просто так, не просто потому, что полюбился стенам, и уж точно не потому, что был проклят за что-то, или его держали здесь незавершенные дела. Нет. Здесь, совсем рядом, в стене, находились его бренные останки, с которыми никто не попрощался. Здесь, совсем рядом, его замуровали в стену, спрятав за слоями штукатурки и гипса. Здесь все это время воняло вовсе не канализацией, а истлевшим в стенах трупом, и грибком, что разросся со временем из-за непроходимой жары, плохой проветриваемости, влажности и духоты. Здесь, в этой квартире, когда-то его и не стало, никуда он никогда не уезжал, не пропадал. Всё это время был здесь, совсем совсем рядом. Стены знали все, и не подсказали. Стены знали все, и пытались уберечь от воспоминаний о том дне. Стены все знали, и оставили его себе. И душу и тело. — Ты красивый, Чимин-и. — Эм-м… спасибо. — Ты мне нравишься. — Что? — Не делай такое лицо, словно не понимал этого. Теперь ты будешь моим соулмейтом. — Слушай, ты что-то неправильно понял… — Всё я понял правильно, ты будешь моим, ты этого хочешь. — Подожди, что ты такое говоришь? Ты же сам вызвался мне помогать, я не давал повода для таких выводов. — Ты подмигнул мне тогда. — Я просто увидел грустного парня и хотел подбодрить. — Ты подмигнул именно мне, не Намджуну, а затем так легко согласился на мою помощь. — Слушай, тебе лучше уйти, ты все неверно понял. Прости, я… Картонная фигурка, коей он является, оживает ненадолго и двигает своими картонными ногами. Протягивает картонную серую руку и пытается дотронуться до своего же замершего во времени тела. Пыли так много, словно опустился туман. Чонгук трёт лицо и кашляет где-то на полу. И, кажется, начинает рыдать. Плачут и стены. И кто-то там, через стену, тоже часто плакал, оставаясь в одиночестве, тихо поскуливая на пустой холодной стене. Картонная фигурка становится все прозрачнее, на лице такие же, как и суть, картонные эмоции. Картонные чувства. Пустота. Всепоглощающая безысходность. Вот это всё? Все, что от него осталось? Сброшенная душой зловонная от времени «одежда»? В картонной полупрозрачной голове всплывают образы, не мутные, как прежде, а чёткие и такие красивые, такие яркие, что в нарисованных, казалось бы, глазах, выступают слезы. И оказывается и не нарисованы они вовсе, и думать так было неправильно. Рисовать невидимые на полу разветвления грибка, скрытого за обоями, набрасывать очертания тела, было тоже неправильно, бессмысленно и непонятно даже самому, не то, чтобы эти каракули разобрал тот же Чонгук. Серость потихоньку развеивается, обретая цвета, она больше не давит на него, сопроводившая в последний путь и запечатавшая во времени после. Там где что-то должно было остаться, жжётся теперь от переизбытка возвращающихся красок. ≪ ≫ ⋖ ⋗ ⋘ ⋙ — Чимин-и — М-м? — Если когда-нибудь случится такое, что наши пути разойдутся и не будет возможности больше сойтись… Если один из нас станет чем-то иным и все забудет, если забудем мы оба, заблудившись в сознании… Давай пообещаем друг другу, что не забудет душа, что вспомнит рано или поздно, и навестит родственную, даже если это будет лишь для того, чтобы попрощаться, но не сказать «Прощай», а с улыбкой — «До следующей встречи». — Не говори таких грустных вещей. — Чимин-и… Ну-у? — Хорошо. Обещаю, что вернусь, даже если это будет лишь для того, чтобы сказать «До следующей встречи». А теперь спи, и хватит забивать голову странными вещами. — Сладких снов, Чимин-и. ≪ ≫ ⋖ ⋗ ⋘ ⋙ В дверь стучат, стучат и в стену. Чимин бросает последний взгляд на сгорбленного Чонгука, улыбается ему, пусть тот и не видит, отступает от остатков перегородки-стены и разворачивается. Такие красивые цельные картинки сейчас в голове, такие правильные. Он проходит вперёд через пустоту толщиной в несколько сантиметров, туда, где точно хочет оказаться, и садится на кровати рядом с тем, у кого самые красивые, такие грустные теперь глаза. Тэхен не видит его, смотрит вперёд на палящий свет солнца за окном. Чимин обводит взглядом его лицо… как же мог он забыть его? Пытается дотронуться, но все это безуспешно, поэтому наклоняется вперёд и шепчет в самое ухо, надеясь, что Тэхен услышит: — До следующей встречи. Костяшки перестают отбивать только им известный ритм, глаза пытаются найти того, кого нет. До следующей встречи — шепчет голос в голове, — До следующей встречи. Давай скажем с улыбкой. — До следующей встречи, — шепчет Тэхен с тяжестью в сердце, и с какой-то благодарной легкостью там, где, гоаорят, находится душа, — до следующей встречи, Чимин-и. Юнги возвращается в квартиру через пару минут, устав стучать по соседней двери и застает Тэ с улыбкой на устах. Грустной, но красивой такой. Душевной и чистой. Мир такой тихий вокруг, грохот стихает на время, и стены будто светлее чем были, наверное, солнце на их стороне. Пускает зайчиков по потолку, и что-то, похожее по очертаниям на незабудку, по стене, к которой Тэ обычно прислоняется. — Не знаю, что у него там случилось. Теперь его, похоже, тошнит. Позже ещё раз схожу, попробую уговорить, чтобы открыл, наконец. Чего это он так резко вдруг стены рушить стал, — делится Юнги, присаживаясь рядом с Тэ, обводит его профиль внимательным взглядом, не понимая пока, что же изменилось в нём за время, что его не было, только чувствуя это. Какую-то деталь, которую можно и не заметить взглядом. Ещё немного подумав, протягивает руку и немного сжимает его плечо. «Улыбайся чаще, Тэ — кружится в голове — улыбнись лишь для меня, однажды, ярче, чем вчера» Чем каждое следующее завтра. _ _ _ Серая стена, грязный ламинат и белый потолок. Топор лежит где-то рядом, ещё ближе в стене небрежно завернутое в какой-то пакет тело, когда-то светлые слипшиеся волосы, когда-то такой красивый человек. Зловоние поглощает и давит, наседая грузом безысходности. Пример к тому, что называют — нет выхода, нерешаемо, конец. Вот уж чего не оспоришь. Жизни нет, и это правда — точка, а все остальное, в общем-то, решаемо. Всё может быть, пока сохраняется биение сердца, есть дыхание и семь граммов души не отделилось от плоти. Чонгук кое-как поднимает покрасневшие глаза, зажимает нос и пытается не изрыгнуть наружу внутренности, потому что в желудке больше ничего не осталось. Чимина не видно и стены молчат. Они молчали все время, не поделившись страшной тайной даже с ним. Чон пытается соскрести себя с пола, встать, открыть дверь, в которую снова начинают стучаться, позвать на помощь, вызвать… Кого? Ритуальные перевозки? Слезы прибывают, и растертые грязными пальцами по лицу, тоже превращаются в чужие наброски, в одни из сотен. Во рту привкус свалки, горло саднит от горечи, и нет возможности сглотнуть из-за кома, застрявшего в нём. Бездушная жара с ярким солнцем за окном не разделяет настроя, не посылает ни ветерка в открытые настежь окна. — Чимин, — выдыхает он, надеясь, что парень не пропал насовсем. Надеясь на… На что же теперь? На что можно было надеяться? Юнги с той стороны снова просит открыть, жалуется, что из его квартиры ужасно несёт. Что если дверь не распахнется в ближайшие минуты, он будет её вышибать. Тэхен стоит у проёма и смотрит на бледные руки, колотящие по полотну соседней двери. Он стоит чуть ссутулившись, спокойный внешне, весь трясётся внутри. Сердце… Нет, не оно. Душа чувствует необратимое, ту самую точку в последней главе, и чувствовала её уже давно, но принимать разумом не хотела. Упрямство этого не позволяло, как и верность. Тошнотворное зловоние из квартиры Чонгука — не просто запах из канализации, не прорвавшийся водопровод в туалете, нет. Это затхлый запах смерти, давней отсыревшей, расползшейся страшным грибком по стенам, что кровь стынет в жилах. Чимин возникает у стены-перегородки с обратной стороны от стоящего в комнате Чонгука. Пробегается пальцами по холодной поверхности, по цвету, который меняется прямо на глазах, продолжая размывать вечно серый в светлый ванильный. За ванилью слоями белая шпаклёвка, за белым снова серый, самых разных оттенков. Стены все шепчут «прости». Прости, что скрыли от тебя… … тебя же. Прости, что ничего нельзя изменить. Парень со светлыми, как и у него, волосами, вызывается помочь ему одним зимним днем, когда за окном медленно падает снег. Утверждает, что разбирается кое в чем. Намджун из той же квартиры в отъезде, как и Тэхен, в чьей квартире Чимин пока обитает. Юнги обещает заехать на днях. Пак не решается попросить того о помощи с черновой по ремонту. Рабочие, только залившие на днях пол, немного повздорили с ним, и выравнивание стен все откладывается. Из мешков штукатурки и листов гипса, стоящих в середине комнаты до самого потолка, впору слепить отдельный дом. Пак в ремонте, на самом деле, не мастак, хотя все равно старается хоть что-то, да сделать сам. Хеин, тот самый парень, двоюродный брат Намджуна, что казался раньше жутким затворником, удивляет неожиданным предложением. Ким, вроде, говорил, тот из комнаты-то почти не выходит, а тут… Чимин, было, пару раз подмигнул ему в шутку однажды, когда тот на кухню незаметно прошмыгнуть пытался, Пак был тогда у Намджун в гостях, не отказавшись от предложенной выпивки. То ли это подействовало на парня, вызвав столь дружелюбное отношение, или настолько скучно стало в комнате, что даже черновой ремонт в чужой квартире показался неплохой возможностью отвлечься, выйти из своей берлоги ненадолго, к тому же и не далеко совсем. Кто знает? Кто знал? Никто. Хеин кажется неплохим парнем, и даже интересным. Говорит, подрабатывал на стройке в прошлом, когда с деньгами было совсем туго, оттуда и научился немного тот же раствор замешивать, выдерживать, и на стены накидывать. Чимин помогает ему с правилом, вытягивая, подравнивая слой. Хеин редко улыбается одними уголками, и Чимин по-дружески отзывается, говоря, что ему идёт улыбка, что стоит улыбаться чаще. Чимин простой и добрый, не видит в своих словах чего-то плохого, в них нет скрытых подтекстов. Он подумать не может, что это могут истолковать как-то неправильно, он многим говорит комплименты и поддерживает, по жизни человек душевный и заботливый очень. Хеин спрашивает его о гипсокартоне, интересуясь зачем тот решил так сильно уплотнить стены, задохнётся же летом от жары. Чимин, если по честному, купил его по дурости, возвращать было невыгодно, подумал, может на потолок пойдёт, хотя изначально хотел простой навесной, без всех этих лишних заморочек. И так всё затягивается по времени и постоянно откладывается. Хеин улыбается чаще, стряхивает пыль с его кепки, и задерживает руку на голове чуть дольше положенного. Чимин, вроде, не такой уж и наивный, но где-то всё-таки бывает дурак, раз совсем не обращает на это внимание. И зря. Очень зря. Бездна всегда смотрит на нас, только мы этого не замечаем. Стены всегда что-то шепчут, только мы не слышим. А иногда стоило бы прислушаться. Иногда стоило бы отойти. Иногда стоило бы замолчать и бежать. Иногда стоило бы быть внимательнее к тем, кого приглашаешь в дом. Казалось бы, Пака ничего такого никогда не коснётся. Казалось бы, снег за окном и хлопья, падающие с неба, — самое прекрасное зрелище в году, и ему никогда не надоест наблюдать за этим. И желание лепить снежки не пропадёт, даже когда ему будет за пятьдесят. Серые стены, серый потолок и серый пол, все это скоро окрасится в краски. Серость останется за слоями и её не будет видно. Одним днем Чимин перенесёт сюда свои вещи от Тэ, и потихоньку докупит всю остальную недостающую мебель. Чимин, как и мечтал, будет жить со своим соулмейтом через стенку, и иногда они будут общаться стуком в стену, как в азбуке Морзе. Эти дни скоро придут, пусть ремонт и шепчет об обратном, Чимин старается мыслить позитивно, и улыбается счастливо, кидая взгляд за окно, на миллиарды снежинок, соединяющихся во что-то большее. Стены молчаливо наблюдают за ним, и кто знает, может уже знают о том, что случится. Может, им безразлично совсем, они лишь что-то вроде хранилища воспоминаний, файлов, по типу жёсткого диска. Хеин начинает странный разговор, и почувствовав неладное, Чимину бы отойти подальше к двери, выйти прочь, и дальше по коридору. Ему бы бежать, распознав первые тревожные звоночки. Ему бы меньше людям доверять. Доверять таким, как Хеин. Пол ледяной, а потолок над головой уродливо-серый, с проводами вдоль и поперёк, с мелкими облупленными следами от многочисленных сверлений. Колено болит от жёсткого приземления и под щекой влажно от пролитой ранее воды. Как происходит так, что Хеин оказывается на нем, как все вдруг меркнет и превращается в трагедию? Почему он? — вечный вопрос. Хеин не похож на здорового на голову человека, когда прижимает его к холодном полу, когда в волосах появляется влажность не только от воды, но и от встречи с углом правила, лежащего на полу. Нужно было, наверное, лучше прислушиваться к Намджуну, когда он рассказывал о своём странном двоюродном братце. Глаза напротив злые, безумные даже, разрывают на части своим недовольством, изо рта вылетают проклятия, какие-то примеры того, что Чимин сам его к этому подвёл, бестолковые убеждения, которые парень сам себе выдумал. Он рвёт на нем майку и бьёт по лицу кулаком, когда Чимин пытается кричать, ненадолго отталкивает и замахивается на него тем самым правилом, увы, в итоге, пролетевшим мимо. Холодные руки оказываются на шее, сжимаются на нежной коже сильнее, Чимин пытается их оторвать, кряхтит задушено. Пинается ногами, царапает кожу. Хеин и не замечает, похоже, как сильно давит, как сильно перебарщивает. Как дорого может стоить ошибка, эгоистичные желания, с которыми нет сил бороться. Из глаз срываются слезы, с последним вздрагиванием приходит темнота, растворив в себе все оттенки и цвета. И жар, и духоту, и холод. Над головой уродливый потолок, позади окно и за ним хлопьями снег. Кто знал, что он станет последним в его жизни. Что она закончится вот так, в окружении сырости, серости и страха. В окружении пустых стен и разбитых надежд. Душно. Жарко. Холодно. Взгляд Хеина меняется, в нем появляется небольшая осознанность, руки разжимаются. Пустые глаза Пака смотрят вникуда, парень встряхивает его, пытается нажимать на грудную клетку в жалкой попытке что-то изменить. Поздно только. Слишком поздно. Застелившая глаза злость, действия под аффектом, и вот, пожалуйста, результат. Хеин сидит рядом с остывающим телом ещё какое-то время, не шевелится даже. От залитого голого пола по телу одна только дрожь, за окном потихоньку темнеет, и хлопья в отблеске искусственных фонарей кажутся блестящими. Идея спрятать тело в стене приходит в голову парня спонтанно. Действовать нужно быстро, а вынести труп из квартиры, оставшись незамеченным, не получится, это вам не кино. Он ничего толком не знает про степени разложения, срок хранения тела, про запах и прочее. Как скоро все поймут, как скоро найдут его? Действует наобум, о лишнем старается пока не думать. Мешает раствор в огромном тазе, по несколько мешков за раз, всю ночь этим занимается. Правда, перегородку из гипса строит только на следующий день, рассчитав время так, чтобы люди в это время были на работе. Добавляет побольше цемента в штукатурку, чтобы застыло как можно скорее, и морщится раздражённо, когда тело не получается поначалу расположить так, чтобы ничего не выпирало и не разваливался слой. В процессе его немного тошнит, и выглядит он даже безумнее, чем когда того задушил. Жуткий вид, жуткие помыслы. В голове чёрная дыра, из которой то и дело что-то выползает, а что-то, наоборот, пропадает. Намджун вернётся через пару дней, и он должен успеть до этого времени доделать все, закрыть квартиру и скрыться в своей комнате, сделав вид, что никогда из неё и не выходил. Остальные соседи его, вроде, не видели. Когда вернётся Тэхен, он не знает точно. Чимин болтал, что, вроде, на следующей неделе. Брат Пака, Юнги, уже заходил как-то, Хеин видел его в глазок. Тот постучал, понял, что дома никого и, хмыкнув, ушёл. Набрать Чимина у него не получилось, Хеин вырубил его телефон почти сразу, и закинул в квартиру Тэхена, вытащив из кармана Пака заодно и ключи из соседней квартиры. Перевозить или ломать чужой мобильный не стал, пусть все выглядит так, будто парень все просто побросал и исчез. А куда? Это уже пускай сами додумывают. Хеин периодически следил в глазок за происходящим, пока Намджуна не было дома, пытался быть в курсе того, как развиваются дела по поиску Чимина. Никому, конечно же, и в голову не пришло, что его труп уже пару недель как разлагается в выросшей перегородке-стене, в так и не оконченной ремонтом квартире. Хеин видел, как Тэхен впадает в отчаяние, что Юнги стал чаще заходить к тому, видимо, пытался поддерживать, хотя на нем самом лица не было. Поиски были безуспешны. Полиция вообще считала, что парень просто сбежал, и искать его нечего. Хеин, вроде как, был даже рад, а вроде как, все время находился в ожидании того, что его раскроют. Труп найдут, обо всем догадаются. Медленно, но верно развилась паранойя, и каждый стук вызывал у него чуть ли не панические атаки. Тэхен через год свалил и перестал дёргать всех подряд с расспросами, Хеин немного успокоился, но ненадолго. Приехала бригада рабочих, доделывать ремонт в злосчастной квартире до конца. Парень сгрыз ногти до крови, наблюдая за теми в глазок, все время ожидая крика или шума из-за неожиданно найденного трупа в стене, но, к счастью, опять пронесло. Затем в квартиру стали приходить люди, всякие риэлторы, замерщики мебели. И въехал Чонгук. Он Хеину сразу не понравился, как не нравился ему и запах, который начал все сильнее доноситься из той квартиры. Все грешили на канализацию, но Хеин-то знал причину. Внимательно слушал разговоры Чона и брата, когда тот заходил к ним в гости, не отлипая от двери до самого конца. Спать уже давно нормально не выходило, брат думал, он играет ночи напролёт, а тот грыз ногти до крови и болтал со стенами, которые в какой-то момент даже начали ему отвечать. Хеина это не напугало, скорее наоборот, взбодрило на время. Затем за окном выпал снег, и он плотно залепил стекло бумагой, чтобы не видеть. Не видеть пустых глаз, застывших на холодном бетоном полу. Не видеть разводов, серости и крови. Намджун в его дела не лез особо, только просил выйти поесть иногда. Вечно что-то ломал там у себя в комнате, вызывая каждым резким звуком сильнейшую головную боль. Затем он проследил в глазок, как едва вернувшийся Тэхен наведался к новому соседу, и пока те, вроде как, пытались говорить, за спиной Чонгука возник Чимин. В светлой кофте, брюках, босой, не в той же футболке, что он на нем разорвал, и в ней же и утрамбовал с телом в стенах, ботинки Хеин тогда стянул с него предварительно, чтобы лишнего не выпирало, и сжёг их за домом поздно ночью. Белый, как моль, на живого себя почти не похожий, Пак вызвал у Хеина в тот день очередной приступ паники. Парень отказывался верить в потустороннее, каких-то там призраков, астральные проекции, чертей, в рай и ад и прочее, библейское в том числе. Хеин отказывался верить, что тот вернулся, что теперь всем все расскажет. Обгрызенные ногти уже мало походили на то, чем являлись, все время кровоточили и раздражали. Кожа пахла свеже-накиданной на стену штукатуркой. Из носа все чаще шла кровь, и в такие моменты он дёргался на полу, как припадочный, в голове стояла чёткая картина пустого взгляда и сломанного носа, кровь на губах, на подбородке, на бетоном полу, который потом пришлось ковырять, и перезаливать местами. Стены посоветовали выход из положения. Выход из всей этой истории в целом. По сути, Хеин ничего против не имел, хотя боялся жутко в прошлом, даже когда пару раз полоснул по венам и кровь захлестала ручейком. Шрамы остались, решимости не прибавилось. До сего момента. Верёвка на крючок, пару примерок на шее крепкого узла, и улыбка даже лезет на лицо. Та самая, которую он тем зимним днем в стене вместе с трупом оставил. Всё так просто, оказывается, чего столько нервничал, нужно было раньше на это решиться, а не шугаться всего и сопли по углам жевать. Стула в комнате нет, из кухни тащить неохота, компьютерное кресло тоже сойдёт, и откатится тихо. Взгляд падает на окно. Чего теперь бояться? Пальцы сдирают бумагу, и холод и ужас возвращаются вновь с белизной за окном, которой быть не должно, зима уже закончилась давно. Она ушла для всех, кроме него. В глазах щиплет и он трёт их, не жалея чувствительного белка, на бумаге пишет, непонятно местами и коряво совсем: ◆«Зима не заканчивается, все такая же пустая и холодная, как его глаза и бетонный пол. Стены серые и сырые, воняют сильно, слишком болтливые в последнее время. Такие суки на самом деле, и как он их только выносит? Он тоже болтает в них? Или молчание удел тех кого больше нет? Скоро узнаем»◆ Точки в конце не ставит, хотя стоило бы. Может и прощения попросить тоже стоило бы? Неважно уже, поздно слишком. Трусом жил, трусом и подохнет. Жалкая история жалкого человека. Что же ещё добавить? bye _ _ _ Чонгуку снится дивный сон, в нем Чимин возвращается, но не в качестве призрака, а живым человеком. Словно и не было страшной находки в стене, и его не выворачивало ещё пару недель от непроходящего, впитавшегося в сознание едкого запаха, заставив вконец исхудать. Словно и не было крика Тэ, этих огромных грустных глаз, и Юнги, прижимающего того к себе, словно в жизни нет никого важнее. Не осталось, точнее. Словно и не было душно. Жарко и холодно. Словно ничего этого не было, и Чимин не был молчаливым призраком, долгое время существовавшим лишь в компании стен. Научившийся говорить с ними, и даже чему-то изредка пытаться улыбаться. Словно все не могло быть так грустно. Словно это просто гнусный кошмар. Чонгуку снится дивный сон, где он встречает Чимина, столкнувшись с ним в дверях. Пак тоже присматривает себе квартиру, и эта — один из вариантов. Чонгук извиняется первым, а Чимин улыбается, потирая макушку, сам втягивает его в разговор, расспрашивает, как ему тут, и где ещё он присмотрел варианты. Ненавязчиво кидает, что у него тут друг живёт через стену. Чонгук не торопится уходить, обходит эту квартиру, болтая с Чимином снова. Парень оказывается очень интересным собеседником, не говоря уже о внешней красоте, которую Чонгук про себя сразу отметил. — О, — улыбается Чимин так нежно, что Чонгук застывает, бесстыдно рассматривая красивое лицо, — смотри, снег пошёл, — указывая на окно. — Пойдёшь лепить со мной снежки? — предлагает, поворачивая к нему голову. Стены молча слушают их и молчат, как и положено. Чонгук усмехается, думает, ребячество это, шутит парень. Но кивает, пусть даже так. Они вместе выходят из квартиры и доходят до лифта, когда соседняя дверь открывается, и в ней показывается парень с красивыми раскосыми глазами, а приобняв его, рядом встаёт паренёк пониже. Светлая кожа, острый взгляд и, не смотря на последнее, мягкая улыбка на тонких губах. Чимин машет им, и парень с раскосыми глазами улыбается забавно, просит не забыть про ужин, о котором писал, они, мол, с Юнги очень старались. Тот самый Юнги в этот момент, видно, щипает парня в бок, буркнув, что еле выдержал его на кухне, и лучше бы он просто молча ел булочки и не вмешивался в процесс. Тэхен наигранно обижается, скрещивает руки на груди, и снова обращается к Паку, деланно ворча, что редко заглядывает к ним в последнее время, непорядок. Они соулмейты, в конце концов, или кто? Юнги демонстративно закатывает глаза и исчезает в квартире. Тэхен наконец оглядывает Чонгука, стоящего рядом с довольным другом, улыбается хитро, показывает Чимину большой палец и тоже скрывается в дверях. Вот и поговорили. Чимин немного краснеет, но быстро берет себя в руки, повторно нажимая на кнопку вызова лифта. — Соулмейты? — интересуется Чонгук. — Ага, — отзывается Чимин, — родственные души. Мы друг для друга нечто большее, чем лучшие друзья. Признаюсь даже честно, если бы в свое время Юнги не опередил меня, познакомившись с ним первым, не сойдись они взаимно, Тэ мог стать для меня кем-то ещё большим, я даже был влюблен в него какое-то время. Но все это уже давно прошло, только факта того, что он мой соулмейт, ничто не изменило, — неожиданно откровенничает Чимин с едва знакомым, по сути, парнем. Едва знакомый парень, впрочем, совсем не против. — Может быть, в следующий раз мы будем вместе иначе, а ты, к примеру, будешь с Юнги, — добавляет он, скорее шутливо. Встретив вопросительный взгляд относительного последнего имени, уточняет, — ну, тем бледным парнем, что стоял рядом с Тэ. — А ничего, что вы так просто говорите это всё про соулмейтов, парню-то его может крышу потом сносит от ревности? — имея ввиду Мина, говорит Чонгук, и пытается представить, как бы сам реагировал на подобное. — Соулмейты не всегда предполагают любовную связь, пусть это и нечто большее, чем лучший друг, но не обязательно партнёр по жизни. По крайней мере, в этой реальности это так. Он мой духовный близнец, и это главное, на остальное я не претендую, — откровенно и честно, — Юнги хорошо знаком с нами обоими очень давно, причин сомневаться в Тэ у него нет абсолютно, что бы мы там не имели ввиду, говоря о родственности душ, и как бы того не дразнили порой. Тэхен принадлежит и верен только ему. Больше скажу, они семь лет уже вместе. И я безумно рад за них. — Вот оно как, — по-доброму усмехается Чонгук, заходит вместе с ним в лифт и нажимает на кнопку первого этажа. В голову приходит неожиданное: «Может тогда в этой реальности ты будешь моим?» Моим всем. — Мы что, правда пойдём сейчас лепить снежки? — вместо этого говорит Чонгук, косясь на довольного парня. — А ты думал, я шучу? — усмехается тот, — Варежки натянул и вперёд, — и убегает к двери, выбегая из лифта, словно мальчишка. Чонгуку снится дивный сон, и в нем он бежит за Чимином следом, в нем они и правда лепят снежки, не обращая внимания на прохожих, и смеются как дети, отряхивая варежки. Чонгуку снится дивный сон, и просыпаться совсем не хочется. Чонгуку снится дивный сон, и вот бы продлить его ещё немного. Вот бы забыть, что это всего лишь иллюзия.