Тихие шаги

      Под ногами Кейла низвергнутые тела. Альберу считает их, полузакрытыми глазами провожая раззявленную улыбку.       Адин распят и выпотрошен. Его легкие противно чавкают под чужими пятками, чернильными ошметками покрывают тусклую кожу.       Кейл лениво-блаженно жмурится, будто это одно из тех самых приятных чувств, которые он когда-либо ощущал.       Кроме прикосновений к Его Величеству, разумеется.       Нервная сеть белыми нитями оплетает фаланги, рвется сгустками плоти, спадая на оголенные ступни. Мозг превращается в губку, в уродливое воспоминание об ублюдской сущности гниющего теперь трупа. Бледные губы в улыбке довольной тянутся, покрываются кровью изящные длинные пальцы.       Кейл следит за Альберу томным взглядом, а Альберу даже сказать ничего не может.       Он спустил бешеного пса с поводка, выпустил дьявола из ада, подарил узнику крылья, разломал цепи на тощих запястьях. Позволил ему быть собой.       То, что пряталось за стеклянными бликами, за пьяной насмешкой и дребезжащей грубостью вылезло наверх, вспороло изнанку, на лицо скрюченными когтями взбираясь.       Кейл не был ублюдком, каким его все считали. Кейл тогда был тихим и сдержанным. Сейчас же он — просто чудовище, любимое чудовище Его Величества.       -Брат.       И чудовище оборачивается, всем телом проникаясь вибрациями повелительного голоса, кривит лицо недовольно. Аура колыхается, не наигранная, настоящая аура пробирается людям в глотки, придавливает их к земле, заставляя разбивать колени, лопать садняще кожу и выливать свою кровь.       Дворянство мечется, давит инстинкты под коркой. Они все хотят убежать, хотят спрятаться, потому что форма главнокомандующего вспарывает кишечник, давит бесконечно в скальп, заставляя темнеть пространство своим черным безразличным маревом.       Они слышали шепот, доносящийся с горизонта войны, из пустующих переулков и забытых дорог Восточного континента. Шепот бесчисленных уст, твердящих, что Чхве Хан, Некромант и Розалин внушают страх, Кейл Хэнитьюз — настоящий ужас.       Венион Стэн хрустит костями, рассыпанным позвоночником, мякотью сгнивающих внутренностей под его ногами. Глазные яблоки в сломанной голове еще смотрят в небо, наивно молясь богам, которые его добычу боятся тронуть.       -Ты разобрался?       У Альберу тянет что-то внизу живота от этой жестокости, от инородной боли, от взгляда тусклых горящих глаз, сжеванных в полумесяцы улыбкой чарующей. Зудят челюсти, сводит пальцы от свергнутого желания прикоснуться прямо сейчас, вжать в пол, в стены, обломать все углы о хрупкое тело, поклоняющееся синякам, царапинам и гематомам.       Поклоняющееся Его Величеству.       -Да.       Губы, что сахар, таят словами, пуская в пространство негу совсем болезненную. Дворяне не дышат, не дышит Альберу Кроссман, стягивающий утробный стон обратно в легкие через пересохшее от похоти горло.       Хвосты у русалок выдернуты с потрохами, шкуры с диких львов срезаны, мясом к солнцу вывернуты. Расколоты мечники. Маги утоплены в своей же мане. Барахтающиеся, уничтоженные, перегаром легкого дыхания убиенные.       Из графского семейства мразь. Невежа, невежда. Беститульный герцог, временами войсками королевства главнокомандующий. Выпитый до мозгов своим несчастием и удовольствием быть никем. Тиран и деспот — для врагов, для своих — бог, тварью перед злом пресмыкающийся.       Невообразимо. Неправильно.       До содрогания.       Улыбнитесь, Высочество, чудовище на вас смотрит.       -Тогда собрание окончено.       Задыхающиеся, обреченные, они бегут, потому что могут теперь бежать и могут прятаться. Дрожать под кроватями, скрываться за стенами, за спинами, за гранью своей фантазии, в которой они в порядке. Всегда будут в порядке.       Увидев это, Кейл бы радостно посмеялся. И Кейл смеется терпким и колким смехом, пронизывающим Альберу насквозь. Он заморожен, околдован, проклят, сорван с собственного аскетизма изнывающим сибаритством чужой сущности и чужого тела.       Зал пуст. Пуст голос. Пусто в сердце, где есть только облик, но нет его.       -Перестань называть меня братом.       Альберу делает шаги, неуверенные, осторожные, почти бесшумные. Такого зверя не спугнуть — только лишь спровоцировать.       -Почему? Тебе не нравится, как я это произношу,- он склоняется над ухом, касается едва пересохшими губами раковины и надрывно шепчет, по буквам слово произнося,- брат?       Ближе — некуда, рука сходится на хрупкой талии, в себя вжимая, пахом в бедро упираясь до искр в глазах и сдавленных вздохов. Альберу пьяно улыбается.       Пойман.       Не приручен.       -Да,- Кейл запрокидывает голову назад, переставая в грудь широкую утыкаться, в стекляшки голубые смотрит, ловя в их отражениях красные пятна.- На публике это звучит слишком пошло.- Кейл улыбается едко, кислоту размазывая по обветренной коже, и ведет ладонью вниз, собирая все складки, все трещинки мышц по плоскому животу, скрытому одной лишь рубашкой.- Так словно еще чуть-чуть, и ты попросишь меня отсосать.       Грубо. Пощечиной по лицу. Но Альберу улыбается, потому что ему позволено, позволено быть таким.       -Может именно этого я и хочу?       Хочет. Хочет. Хочет. Кричит на издыхании, сломавшись поперек собственной сущности.       Его Высочество пьян, пьян вдребезги Кейлом, который под стяжку ремня запускает руку, уверенно и неторопливо, дразня и сжимая в близости катастрофической. Скобля заточенными ноготками по всему основанию, дыша спокойно, умиротворенно, к свободной ладони щекой прижимаясь.       Почти урчит.       -Если Его Величество чего-то хочет, разве ему не стоит всего лишь приказать?       Но Альберу оторваться не может от топких глаз, от языка скользящего по ладони размашисто и грязно, от пульсирующего пожара в подчинении его тонких пальцев за жесткой тканью брюк.       Приказать? Он готов умолять, чтобы почувствовать больше, почувствовать больше тепла, почувствовать больше Кейла.       Эгоистичного и хладнокровного Кейла, полыхающего жаром возбуждения, выцеловывающего фаланги, зубами цепляющего мелкие косточки.       Его Высочество грани в Кейле не видит, шипов в нем не видит, не видит бархата. Только морозную гладь и северные ветра над выпекающей мантией земли выгорающей. Сравнения бесполезны, бесполезны метафоры, потому что прямо сейчас нечто перед ним падает на колени, не разрывая линии взгляда, и наигранно долго с застежкой ремня возится, спуская неторопливо штаны чуть ниже колен.       Альберу зарывается пальцами в багровые локоны, стягивает, мысленно выстраивая слоги фантазий в слова реальности. И не может.       Не может.       Губы мокрые касаются ямочки над коленной чашечкой, оставляя холодный след, взбираются выше к бедрам, выводят безобразные линии, прижимаясь горячим языком к пульсирующим венкам.       Кейл ждет. Кейл смотрит. Кейл целует.       Самозабвенно, трепетно и нежно.       Так, как Альберу думал, он никогда не умел.       Ноги подкашиваются, сходят с ума чувства, но что-то внутри вопит, не прекращая: упасть значит умереть, потому что там, где чудовище, — пропасть. Его встретит не земля, а кости, из сотен врагов вырванные вместе с наивной жаждой монстра подчинить себе и вечно его нутром упиваться.       Но Альберу не враг, у Альберу в руках поводья, врученные ему зверем.       -Приказываю,- голос сиплый, надрывный, выпущенный вместе со вздохом рваным, потому что язык мгновенно от яичек до головки проходит, вбирая сразу наполовину в жаркую клетку рта.       Бездонный. Незаполненный.       Обделенный.       Его Высочество стонет, кусая губы, и почти слышит насмешку — ощущает ее возбужденной плотью и крепче впивается в волосы, наверняка вызывая боль.       Боль, этот пустой колодец наконец заполняющую.       Кейл втягивает щеки, движет вспухшими губами, не прекращая, вызывая крупную дрожь. А руки его везде — везде, везде, везде, где только можно прикоснуться, чтобы от тела получить желанный отклик, и Альберу, не сдерживаясь, опускает Кейла ниже.       Ниже ко тьме, где тлеют оставленные им трупы.       Звенят стекла, звенят стаканы, льется алкоголь и кровь. А Его Величество утопает в жаре узкого бархатистого горла и искрах слезящихся карих глаз.       Ближе, быстрее, сильнее. Правильнее.       Чужие зубы слегка задевают кожу, посасывают головку, играясь и дразня, а затем снова забываясь и поглощая целиком.       Кейл Альберу, кажется, готов сожрать, но он только цепляется за ягодицы и талию, не отпуская, когда его дергают назад. Его Высочество всего колотит, перед глазами — размазанная пелена освещенного пустого зала и бордовые блики. И Альберу охватившее блаженство не сдерживает, пускает на самотек пространство, изливаясь в чужое тело и губы белыми разводами пачкая.       Кейл не кривится, не отворачивается, по-хозяйски вылизывает каждую грань, каждую складку и венку, ничего не оставляя, и сглатывает шумно и пошло. Ждет для чего-то секунды и резко вверх подрывается, тут же хлопая застежкой ремня и вниз опуская рубашку.       Его Высочество все еще потерян в неге, в мире из удовольствия и острой нехватки.       Недостаточно. Всего его недостаточно. Но Кейл только улыбается и, привстав на цыпочки, грязными губами касается королевских, размазывая липкое ссыхающееся наваждение. И Альберу снова тянет его на себя, раздвигая уста, проникаясь вкусом горьким и терпким.       Чудовище смеется утробно, в открытую пропасть передавая извращенную сентиментальность, — со злодеями в сказках не принято целоваться.       Кейл считает себя таким же: аморальный на осколках забытой гордости, потрошащий тела и выпрашивающий алкоголь вместо зыбких денег и блестких страниц признания. Утопающий трупом в умелых руках Его Величества, но не задыхающийся, выласкивающий собственное существование.       Белой Звезде стоит встать на колени, стоит молиться Хэнитьюзу — чудовищу, но не богам, до которых он добраться пытается. И Кейл, возможно, его пожалеет, будет срезать кожу быстрее, торопливее на пару жалких секунд, улыбаясь искреннее, по-настоящему.       Оставляя живым, но медленно убивая.       Альберу смотрит в глаза жестокие, скользит ладонями под рубашку, ко льду лопаток притрагиваясь, царапая заточенными ногтями.       -Кейл,- имя тонет на языке его обладателя, по кромке зубов проходящегося.       -Да, бра-ат?- Кейл стонет нагло и откровенно, опошляя до невозможности и пахом о чужой притираясь, вызывая бегущий по предплечьям озноб.       -Три минуты,- он все еще дышит.- Спальня.       Чудовище улыбается блаженно-лениво и толкается ладонями в широкую грудь. Каблуки сапогов стучат о кафель, вызывая треск раздробленных костей и хлюпающий звук кишок, пермолотых с мышцами в мерзкую кашу.       Альберу слышит эти тихие шаги.       -Если Его Величество чего-то желает, то ему стоит всего лишь приказать.       Шаги, порождающие похоть и страх.       -Я приказываю.       Кейл Хэнитьюз улыбается, отступая и скрываясь за дверью. Альберу не может оторваться от пустоты, появившейся перед глазами и между сцепленной клеткой ребер, и касается пальцами истерзанных губ, вымазанных своим же желанием.       Альберу ловит эхо чужого присутствия и отзвук оборванного сердцебиения.       -Я приказываю,- он ловит себя на мысли, что это глупо, и в нелепой надежде закрывает глаза.       Чудовище должно слышать.       -Приказываю быть моим.