Остатки

      Смазанные дни ползут друг за другом, а мир неожиданно становится сложнее. Будто солнечные лучи, пробивающиеся через облака в Верхнем мире, помогали разделять всё чётко: преступники и честные люди. Но здесь нет солнечного света. Сквозь тяжёлое, бетонное небо изредка прорываются лишь звёзды и луна, а белое и чёрное смешивается в разные оттенки серого. Она всё ещё не может их различать. Заботливые со своими детьми женщины ночью уходят продавать своё тело, только чтобы выжить. Грубые, высокомерные Гончие проводят ночи в компании этих женщин, но платят им больше, чем обычные клиенты. Милые, в потрёпанной одежде дети караулят стариков и больных, чтобы вытащить из их карманов последние монеты. Редкие здоровые мужчины сами обманывают Гончих, выдающих пищу и лекарства, выдумывая истории о больных семьях. Один раз она вмешивается, когда такой мужчина нападает на нового неопытного Гончего, стремясь больше покалечить его, нежели отвоевать свою правду. Мир усложняется. Двумерные понятия о добре и зле перестают работать и растекаются серыми каплями.       Риелит понимающе смотрит и говорит, что она взрослеет, а Кирс кажется, что она разрушается, гниёт, покрывается ржавчиной — даже жёсткая щётка и горячая вода не могут отмыть её, а после — грудь, предплечья и бёдра горят, неприятно прилипает к телу хлопок платья. Но рыжий налёт всё ещё ощущается покрасневшей и шелушащейся кожей. Она слишком много думает. Обо всём, кроме бывшего напарника и местного командира.       Не думает, но не может не чувствовать и не замечать происходящего. Преступники ненавидят Гончих. Гончие презирают преступников. На Бранденбурга косятся — даже когда его нет поблизости, — кидаются безмолвным презрением и ненавистью, обходят стороной и боятся, боятся, боятся все — преступники, Гончие и, кажется, даже крысы. Кирс не думает, но сама же разрушается и давится не-своими-проблемами. Было ли вообще лечение спасением для него?       Кирс находит пустующий дом и остаётся там. Мерло и Риелит первые дни волнуются, но потом возвращается отец-муж, и уход Кирс оказывается как нельзя кстати. В счастливо расцветающей семье она чувствует себя нелепо подкинутым камнем и безмолвно-обоюдно сводит общение к редким пересечениям где-то на улицах. Дверь её нового дома закрывается на хлипкий замок, а всё богатство — остатки монет Инеса — бездумно хранится на кухонной полке рядом с тетрадью рецептов Риелит. Изредка он заглядывает в гости по вечерам, приносит какие-то сладости, слушает её рассказы и делится своим — и не только — прошлым. Кирс думает, что он какой-то оберег и наблюдатель за её жизнью — сначала невольная причина её становления полицейской, а после постоянный открыватель дверей темницы. Только здесь она, кажется, уже не сможет стать такой же. Такой же, как он, и такой же, какой была.       Спрашивать о Финне неловко, да она и не уверена уже, что ей хочется что-то узнать. Безумные глаза всё ещё вспыхивают по ночам в черноте её снов. Кирс не хочет думать, чья это вина. Она не хочет быть судьёй, обвинителем и защитником — какой в этом толк, если всё уже случилось. В Нижнем мире просто нет возможности остаться чистым.       Нарезая овощи для супа, Кирс думает, что всё это место — клетка. Их общая клетка без выхода. Ещё она думает, что Инес наверняка сможет выбраться — он добрый, сильный, упёртый и не глупый. И ладит с Бранденбургом. Если такое вообще возможно. Если слова «ладит» и «Бранденбург» вообще могут существовать в одном предложении.       Голова становится её собственной клеткой абсурда — справляется даже без Бранденбурга, который всё больше кажется каким-то тлеющим остатком себя.       Гулять вечером — худшая идея из всех возможных, но отказаться от чая в тепле семьи Риелит было выше её сил. Спотыкаться и с шумом падать рядом с одним из тёмных тупиков — ещё хуже.       — Кирс? — голос Финна даже дрожит, только неясно отчего, а вот тела позади него слишком ясно объясняют кровь на его мече.       У Кирс сердце колотиться где-то во всём теле сразу и интуиция горланит о побеге. И она срывается с места, чувствуя нарастающую панику в потеющих ладонях и шумящей крови. Она не сможет ничего ему противопоставить. Если бы у неё был меч, она бы осмелилась поговорить с ним, но беззащитность перед бывшим напарником теперь доводит до мурашек и заставляет сильнее отталкиваться от земли. Вечером оказаться одной даже среди мирных преступников — страшно.       Когда Кирс цепляется мыслями за чёрную форму, она спотыкается и нелепо летит вперёд, размахивая руками. Равновесие получается удержать, но Финн не останавливается и сокращает и так небольшой отрыв. Тело горит, глаза едва различают силуэты домов, когда в очередной поворот она влетает, цепляя виском угол дома. Сознание плывёт, как и земля под ногами.       Сквозь пелену просачивается низкий голос Бранденбурга, она давится кашлем и с трудом садится, опираясь на стену. Бранденбург выпускает облачко дыма, Финн с волнением протягивает к ней руки, и она вжимается в стену, бегает глазами по тёмному переулку и упирается взглядом в чёрную форму. Страх вяжется узлом в животе, разбегается мурашками по телу и гоняет потерянный взгляд по пространству вокруг.       — Руки. — Финн замирает, напряжённо смотрит на командира и выправляется. Бранденбург выбрасывает окурок и давит его каблуком ботинка. — Ты должен быть в патруле, шавка. У тебя пять секунд.       Когда Финн сглатывает и уходит прочь, Кирс думает лишь о том, что иметь послушных псов не так уж и плохо. Если только они не готовы в любую минуту сгрызть тебя.

***

      Инес покидает Нижний мир так же быстро и непонятно, как Бранденбург её тогда в переулке. Она просто узнаёт это постфактум — особо даже не сумев вспомнить как. Она даже скоро находит работу, только вот по косящейся хозяйке небольшого магазинчика понимает, кто на самом деле дал ей работу. Первые дни это злит, выводит из себя, и она твердит себе, что работает лишь потому что нуждается в деньгах. Ещё через пару недель она понимает, что это удобно.       Удобно, когда есть работа и зарплата. Удобно, когда Финн не вертится где-то поблизости, внушая животный ужас. Удобно, когда такой человек проявляет благосклонность. Неудобно — понимать, что он один. Каждое живое существо желает его смерти, а он всё таскает за собой — на себе — непонятный груз, который сам же создал и взвалил.       «Я защищаю закон», — отчеканивает Кирс Тистелла где-то в воспоминаниях.       «Я здесь закон», — твердит Бранденбург в её голове.       Тистелла Кирс не желала понимать Заксена Бранденбурга.       Просто Кирс не успевает остановиться, когда после работы замечает его, отбивающего атаку каких-то непонятных людей, и незнакомца, подкрадывающегося к нему со спины. Кирс поджимает губы, подхватывает чей-то валяющийся неподалёку меч и легко выбивает оружие из рук мужчины. Серые, незнакомые глаза бьют по лицу неприкрытой ненавистью и яростью, нож появляется в руке из ниоткуда и так же быстро летит в её сторону. Кирс делает взмах, и метал бряцает о землю. Её руки не дрожат.

***

      Кирс вздрагивает, выпускает из рук меч и впервые видит его таким. Пустые, с едва ли проглядываемым безумием глаза, смотрят на кровь, растекающуюся липкой лужей по серым камням дороги чуть заметного даже вблизи тёмного переулка — как она только вообще заметила драку. Кровь стекает по его мечу, каплями растягивается по острию и падает вниз. Так не должно быть?       Он замечает её с первым звоном меча, но всё ещё не поворачивается, лишь хмурит брови. Кирс склоняет голову к правому плечу и всхлипывает. Слёзы обжигают глаза, размывают силуэт мужчины, раздирают тупыми иглами горло и приковывают к земле неподъёмной для неё тяжестью. Чиркает зажигалка, и Кирс видит расплывающийся, мутный огонёк, загорающийся совсем близко к его губам. Бранденбург затягивается и выдыхает дым куда-то вверх, бездумно поднимая голову к не видимому здесь небу. Она вытирает слёзы рукавом белого платья, чтобы только увидеть, куда идти. Он не смотрит на неё, но она одним движением цепляет тонкими пальцами не догоревшую сигарету и бросает в тёмную лужу под своими ногами. Окурок шипит, поднимает вверх остатки дыма.       — Я буду защищать твою спину, — говорит она и встаёт на цыпочки, на самые пальцы ног, осторожно касаясь его щёк руками, заставляя смотреть на себя. Бряцает меч, столкнувшись с камнем. Он склоняется ниже, поддерживает одной рукой её талию, другой позволяет путаться в её мягких и длинных волосах. Пусть у неё останется он.       Бранденбург едва касается её губ своими, сжимает руки на талии и опускает голову на её плечо. Кирс неловко обнимает его грудь, стискивает ладонями форму на его спине и кусает свои губы. Платье, которое целую вечность назад сшила для неё Риелит, не спасает от высокой температуры его рук. Кирс знает, что едва ли понимает происходящее сейчас, но глаза всё ещё обжигаются, а руки крепко прижимают его к себе. Быть может, это возможность исчезнуть и скрыться?       Её не поймёт никто. Монстр, которого она хотела остановить, щекочет кожу на её шее, тяжело дышит и всё сильнее обнимает, стирая въевшуюся ржавчину.       В клетке проворачивается ключ.