Осенний этюд в ностальгических тонах.

Копошась в своей взмыленной от долгого бега памяти, с особенной, пронзающей тело в области грудины болью, не удаётся подловить вечно ускользающее воспоминание. Когда мы стали отдаляться друг от друга? У нас было время, казалось, часики никогда не перестанут тикать, продолжая свой парадоксальный беззвучный ход на вечной батарейке. У нас была волшебная осень, разбавленная тёплыми улыбками, бережно укутанная в откровения ни о чём. Этот смех бесцеремонно обрывал мои не слишком интеллектуальные, взрощенные на взаимной симпатии, да политые алкоголем думы. Обрывал, чтобы не было возможности вспомнить их какие-то доли секунды спустя, желая лишь одного, — чтобы он вечно звучал в моей голове, вытеснив всё, что мирно обитало там прежде. Вот так просто, без навешивания ярлыков и без оглядки на стыд. Наверное, это и была та самая любовь, которую столь пафосно опошляют со страниц бульварных романов, преподнося в блестящей розовой обёрточке. Та самая, которую изрыгают из похабно приоткрытых влажных ртов, давясь фальшивыми рыданиями, вокалисты и вокалистки из радиоприемников. Как ни назови, мне просто было хорошо. Казалось, что душа, изможденная скитаниями длиною в одному-богу-ведомо-сколько жизней, наконец достигла своей цели, получив шанс сорвать цепь, обрамлявшую призрачную шею и облегченно выдохнуть, не веря своему счастью. Не веря... Вот и я до сих пор не в силах заставить себя поверить, что одно только признание, в тяжелом алкогольном дурмане сорвавшееся с губ, могло всё так круто переменить. Могло затушить задорный огонёк в глубине таких родных глаз, будто бы слова мои были порывисты и холодны, что тот самый осенний ветер. И тысячу раз проклиная себя за излишнюю болтливость, как же невыносимо каждый раз наблюдать теперь лучистую улыбку в обрамлении задорных ямочек на щеках, обращенную один-бог-знает-к-кому. Путь ко мне для неё, кажется, навсегда теперь заказан. С будоражаще-жутким восторгом истинного вуайериста ловить каждый жест, ах, если бы только поймать, заперев в бронированную клетку и запрятав в памяти, лишь бы никто больше не возымел наглости пусть даже пожелать взглянуть… Лелеять в неизменном виде и сдувать пылинки. Но ты бы мне этого не простил. Мы так невозможно далеки. Только руку протяни, да посмел бы я попытаться — отгрызешь ненароком. Я на грани между разумом и тобой. И срыв неизбежен. Пряча всё это за стальной маской равнодушия с того рокового дня, я вынужден слушать механический скрежет часов, разрывающий барабанные перепонки, отсчитывая время назад. Благодарно ожидая, когда же меня прорвет снова и прикидывая, кого ещё отбросит ударной волной. И можно было бы всё изменить, но мы непростительно далеки… только руку протяни.