Стены смотрят.

      Шло время, дни сменяли друг друга. Юрию становилось то лучше, то хуже, но, в целом, состояние оставалось нормальным. Он тренировался и упорно игнорировал галлюцинации, лишь изредка вступая в переговоры с голосом в голове. Ну, так, когда совсем скучно и одиноко станет.

Плохо было лишь одно: так как Плисецкий принимает таблетки — голоса быть не должно. А он есть…       Его не было долгое время и появился он не так давно, но, тем не менее — его не должно быть вообще. А он есть.

***

      Тот самый день. Сборы, нервы, разминка, лёд. Юрия трясёт, но он держится. «Нет, нет, только не сейчас, сейчас нельзя, надо держать себя в руках.»       Лёд, музыка, вращение, прыжок. Он победил и в очередной раз доказал своё превосходство перед соперниками.       Лёд. Падение. Юрия трясёт, он плачет. Ведь победитель он лишь на льду, а в жизни — так, человек второго сорта. Во всяком случае, так бы подумало о нём общество, узнав, что Юрий Плисецкий — шизофреник. Причем, на самом деле, тяжелобольной. Просто он, каким-то неведомым образом, находит в себе силы этого не показывать.       Спокойствие, вдох. Юрий и не понимает даже, как оказался в объятиях Отабека. В раздевалке. Людей здесь нет, тут никого нет, они все где-то там, а Юрий и Отабек — здесь.       Истерика. Слёзы. Подобие психоза. Успокаивающие слова Отабека не помогают, он просто не может перестать плакать. Юрий едва контролирует себя, ведь он даже не соображает, что тут происходит: он будто ничего не видит и не слышит. И, соответственно, ни на какие вопросы тоже не отвечает.       Плисецкий сдерживал себя как мог всё это время, держался изо всех сил и заставлял себя тренироваться. Выкладывался на льду и на дополнительных тренировках так, как никогда ранее, буквально до потери пульса и сознания. И вот, всё вылилось наружу. С той самой силой, с которой Юрий себя сдерживал.       Прошло не меньше часа, прежде чем он успокоился. Яков даже подумывал над тем, чтобы вызвать скорую. Что ж — в этот раз, вроде, обошлось…

***

      День спустя, поздно вечером, на Юрия опять накатило. Та самая, знакомая тревога, куча голосов. Желание упасть на пол прямо там, где стоишь и свернуться калачиком. Заткнуть уши, забиться в угол. Спрятаться хоть где-нибудь, там, где их не будет слышно, но… Это невозможно. Ведь эти голоса — в голове. Затыкание ушей тут не поможет, поэтому так хочется начать кричать. Орать до тех пор, пока ты не перекричишь их все. Но и тут приходится себя сдерживать, а то соседи полицию вызовут. А надо бы дурку. «Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь пожалуйста!!!» — кричал он в своей голове.       Этот шум из голосов похож на множество разных радио и телепрограмм, включенных на куче разных устройств в одно и то же время. Или на толпу людей, которым вдруг захотелось начать что-то говорить в одно и то же время с другими. От него жутко болит голова. Он заглушает все вокруг и сводит с ума.       А помимо них ещё есть тени. Они вокруг, их много, особенно за спиной. Стоит закрыть глаза — как они тут же окружают и пытаются утащить тебя с собой, во тьму. Стоит пройти мимо комнаты без света — и ты почувствуешь, как нечто хватает тебя за ногу холодными лапами. Поэтому хочется вскрикнуть от страха и начать бежать. Бежать подальше от тьмы, к свету. Туда, где не будет этих теней.       А ещё кажется, что кто-то смотрит на тебя. Запрись ты хоть на десять замков, заклей все окна и камеры (на телефоне и компьютере, например) изолентой — не поможет. Будто бы на тебя смотрят потолки и стены. Их взгляд прожигает душу не хуже человеческого: он давит, душит, лишает спокойствия.

Шизофрения — это когда ты заперт в комнате в своей голове, наполненной монстрами, желающими тебя убить. В комнате, где нет ни окон, ни дверей. Лишь тусклая лампочка посередине потолка и серые стены.

      Опять истерика, опять эти слёзы, опять попытки забиться в угол, перекричать голоса, отвадить от себя тени. Время теряет свой счет, часы идут как минуты. Перед глазами плывет и уши будто заложило. Да и дар речи вновь где-то потерян. Найти телефон и написать какой-то бред Отабеку дается с трудом даже большим, чем последнее выступление.

Отабек, конечно же, приехал. Старался успокоить Юрия изо всех сил. Не получалось. Позвонил Якову. Потом в скорую. Приехали они почти одновременно.

— Ну, тут только госпитализация. — сухо заключил фельдшер, вкалывая Юрию успокоительное в лошадиной дозе, пока Отабек старательно его удерживал. — Давайте, мы согласны. — ответил Яков. — Пойду позвоню его врачу и Николаю. Отабек, собери Юрию вещи, пожалуйста.       Яков старался держаться спокойно, но ему тоже было очень страшно. Он знал, что рано или поздно до этого дойдёт, но разве его кто-то слушал? В принципе, Юрий сам виноват: тянул до последнего, испытывая нервную систему (не только свою) на прочность.       Отабек сожалел. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что не смог уберечь дорогого человека, хотя и проводил с ним столько времени и заботился, как мог. Ему было жаль, что всё так вышло, но в глубине души он также чувствовал и облегчение: сейчас Юрия заберут на пару недель, полечат немного и он снова станет (пускай и относительно) нормальным человеком.       Этот психоз оказался фатальным…