День лесного Валентина, или История, которой не было

— Мавочка моя зеленоволосая, мавушка моя голубоглазая, — причитал косматый леший, сидя на ступеньках широкого крыльца собственноручно построенного дома. — И зачем я эту красоту столько времени для тебя мастерил? Чтобы ты, как нечисть бездомная, по деревьям с белками лазала, рученьки да ноженьки белые царапала и занозила? Красота эта была теремом двухэтажным. Сокрыта от глаз человеческих в чаще непроходимой и непролазной. Обнесена заборным валежником, рвами глубоких оврагов, а со стороны опасной — защищена топким болотом. Снега в этом году насыпало с лихвой. Он ажурной бахромой украсил ёлки, на полянах выстелил белоснежные скатерти, а на терем лешего в аккурат лёг тёплым пуховым платком. Укутал дом от макушки и до самой землицы, как дитя малое, подвязав сугробным узлом под самым порогом. В ветвях могучего, векового дуба, что рос рядом, северный ветер раскачивал скрипучие качели. На них, в цветастом сарафане и тёплой накидке, сидела хозяйка леса. Она хмурила изумрудные бровки, недовольно выговаривая лесному хозяину: — Ну чего ты как репей приставучий? Сидела я в твоём тереме — скукотища растоскливая. Лучше бы с батюшкой под толщей льда в ракушечные шашки играла. — Так я ж для тебя, лапушка моя, и шашки, и нарды, и шахматы, и даже палки для лапты вырезал, — попытался вставить свои пять деревяшек здешний хозяин. — Надоело мне всё! — крикнула мавка, взлетая на качелях в высь поднебесную. — Я праздника хочу, как у людей! Две белки, сидя рядом на ветке, шушукались и поблёскивали бусиничными глазками. — Да побойся Мороза лютого и Зимы своенравной. Они уж точно бардака и шума не допустят в чаще лесной. Лапы да хвосты отморозят зверью за бедлам устроенный. Вон людишки и те из дома носа не кажут. — Кажут-кажут, — пискнув, поддержали идею белки-стрекотухи. — Мы-то видели, как в субботнюю, после баньки, девки сердца алые из бумаги вырезали. На них желания писали и на калину на лентах шёлковых развешивали. Вот, Мавушка, держи, мы и для тебя тоже принесли. — И одна из подружек протянула три красных сердечка. — Ух, воровки безмозглые, — сочувственно похлопал лешего по плечу волк. — Вечно этим бабам всего мало. Ты для них и так, и эдак, и нору попросторнее, и веточки помягче ищешь. Моя вон, уже год скоро будет, как сбежала к троюродному братцу, — махнул лапой серый. — Э-эх, жизнь наша — волчья ягода горькая! Вот лис молодец. Да, Лёха! — обратился он к местному ловеласу. — Патрикеевну в жёны взял. По средам и пятницам активно шиповник с зайцем осыпает. Уж ничего не осталось для синиц и снегирей. Косой, как услышал правду секретную, так морозным воздухом и поперхнулся. С перепугу спрятался за сосну игольчатую, делая вид, что снежинки стряхивает и поправляет её разлапистость. А полюбовничек его вжал голову в рыжую, дыбом вставшую шерсть и вздохнул виновато. — Ах так, значит! — подскочила с резной скамьи лиса и упёрлась лапками в тонкую талию. — Вот почему у нас в норе сроду зайчатиной не пахло? — бросила муженьку обидушку пушистая красавица. — Принёс бы для разнообразия и навару, а я бы на обед сварила ушастого голубя. — Лисавета, душечка рыжехвостая, — оправдывался Лёха, — я ж только тебя одну люблю и честно верность в сердце храню. А зайца так, ради спортивного интереса е… — Вот говорила мне мама, — фыркала лиса и для вида отбивалась от изменника любвеобильного, — чтобы шла я замуж за песца. Он — родовитый, серьёзный и на всякую куцехвостость не разменивался бы. Две серебристые белки, не удержавшись, ляпнулись кляксами с ветки дерева. Эти два шерстяных клубка, катаясь по искристо-снежному насту, давились безудержным смехом. А прячущийся за деревом, похорошевший зимней пушистостью блондинистый заяц томно вздыхал. Время от времени косился на возлюбленного и нервно отрывал от ствола сосны смолянисто-заледенелые капли. Размахивался и бросал в мелких, икающих зараз, но мазал, теряя от переживания нужный прицел. — Бу-бу-бу, молодёжь, — похрапывая, ворчал Бурый, переворачиваясь с боку на бок. Мишель Потаповна, упираясь спиной в стену, выталкивала его задними лапами из берлоги. Роскошной даме надоел постоянно впадающий в зимний анабиоз крупногабаритный кавалер. Выпихнув свою вторую половину из семейной обители, она удобно расположилась у него на спине. Как истинная хозяйка лохматой софы, медведица пригласила прекрасную половину леса падать прямо на него. — Не стесняйтесь, мои дорогие девочки, присаживайтесь рядом. Моему увальню только во благо будет такой массаж. Всё равно жиром заплыл и даже ежа в одном месте не почувствовал бы. Первые прибежали белки и устроились на тёплых мозолистых лапах. Вслед за ними на толстых медвежьих ляжках разместились с десяток суетливо-неуверенных, трусливых зайчих. Лисавета, соблазнительно покачивая бёдрами, вызывала неудержимое слюносглатывание у самцовой братии. Прикрывшись хвостом, как веером, присела рядом с медведицей. А потом зыркнула через рыженькое плечико хитрющими глазками в сторону довольно сощурившегося гордого лиса. Мавка, спрыгнувшая с качелей, была подхвачена заботливым ветром и бережно отнесена на островок земли, который тут же покрылся мягким буро-зелёным мхом. Она отбросила шёлковую прядь волос за спину и объявила окончательное решение. — Я, Мавка речной глади, заболоченных территорий, вересковой пустоши и лесной чащобы, повелеваю: считать этот день — днём любви. И как только солнце передаст небесный скипетр месяцу, а князь ночи выведет на небесные пастбища звёздные стада, да начнётся праздник! Звериное мужичьё враз сгрудилось около лешего, понимая всю серьёзность момента. Только Михась продолжал изображать мебель и согревать попы дамам, хотя уши навострил и слегка приоткрыл правый глаз. — Мы хотим от вас: первое — сердечного огня, — продолжала глаголить мавка, загибая изящные пальчики. — Второе — сладкого наслаждения! И третье, — она пробежала глазами по последнему сердечку и хлопнула длинными ресницами, — сюрприза! Чтобы наша душа развернулась и запела. А иначе жить вам до тёплой весны в своих берлогах, норах и дуплах в полном одиночестве! Все дамы, как по команде, встали с мехового дивана и гордо направились за мавкой в терем. Как только тяжёлую, резную дверь плотно затворили, слово взял опешивший леший. — Я в бабьем царстве зимовать не буду, — заявил как отрезал хозяин леса. — Не хочу в своём тереме мохнозадый гарем содержать. Мне бы с одной головной болью справиться. Долго думать не стали, время и так со всех сторон поджимало. Звери единогласно проголосовали за волка. — У тебя у одного связи в деревне. Ты на короткой лапе с шелудивым отродьём. Можешь всё по-быстрому разузнать, — высказал свою точку зрения хитрый лис. — Витёк, не обижайся. Мы ж тебя не осуждаем, что ты будочным алкашом стал, — почёсывая за ухом, добавил медведь. — Это дело твоё личное. Нам без разницы, чем вы там с псом занимаетесь. — Вы чего, мужики? Вы меня с лисом не путайте, — возмутился волк. — Мы с псом философствуем и за жизнь беседы ведём. Ну-у, а если и выпиваем, то только для прочищения мозгов. — Ага-ага, Диогены хреновы, — сплюнул осмелевший Константин, но на всякий случай взял Лёху за лапу. — Иди уже, Витюша, спасай лесную семью, раз свою не уберёг. Думал волк недолго. Делать-то всё равно нечего. Семья — это святое. Расправил плечи, втянул слегка обвисшее пузо, прочистил занюханный самогоном нос и помчал в деревню. Когда густые сиреневые сумерки скрыли последний мерцающий луч заходящего солнца, а вытянувшиеся тени стали медленно подбираться к жилищу лешего, томительное, напряжённое ожидание стало безысходностью отражаться на косматых, угрюмых мордах. Но тут со стороны замёрзшего болота на поляну выползла взмокшая от усердия длинношёрстная такса. Она стряхивала пот с узконосой морды и волочила за обмусоленный хвост волка. Тот, вдрызг пьяный, орал: «Eins, Zwei, Polizei, Drei, Vier, Grenadier». На его пузе были удобно пристроены мешок с замороженными пельменями, коробка конфет и бутыль с вишнёвой наливкой. — Ну всё, ваша блохастость, вы дома. Эй, родственнички, забирайте своё горе луковое, — перекрикивая местного Мо-До, прогавкал коротконогий чудо-зверь. — Ты кто и как сюда попала? — спросил удивлённый леший. — Меня потеряли студенты-аниматоры, — поделилась своей бедой породистая немка. — Герр Пёс сдаёт мне часть своей жилплощади. Поэтому я и решила помочь его другу в благодарность. Всё по пунктам расписала геррам, как можно вашим фрау угодить. Они одобрили предложение и выпили за это самогону. До дна! Потом пошли на дело. — Длинношёрстная указала на волка, который придерживал лапами нужные подарки для праздничного действа. — Душа славянская не может пройти мимо того, что плохо лежит, — от этого у вас все проблемы. — Короче, — недовольный намёком, подстегнул её лис. — Короче, дело к ночи! — тявкнула по-деловому фрау-собака. — Апофеоз этой феерии таков! Герр пёс нёсся с коробкой конфет, помогая этому улизнуть, — махнула она хвостом в сторону серого. — Хозяйка бежала следом, пытаясь ухватиться за свой мешок с пельменями, но подвернула ногу. А хозяина интересовала только бутыль с наливкой. Он выстрелил из ружья, а герр волк подумал, что умер и упал. Все навалились на него, и получилась куча-мала. — Ja, Ja, Ja. Was ist los? Was ist das? — продолжал петь уже припев довольный волк. — Да тихо ты, горластый, зря я тебя этой песне научила, — шикнула на Витька такса и добавила: — Так вот, я решила спасти ситуацию. — Ага, ты ж реаниматор! Вот и спасай нас, — сказал обнаглевший заяц. — Аниматор я, голубчик. — И, задрав нос кверху, такса скомандовала: — Ты, здоровяк, выкладывай дрова для большого костра. Ты, лохматый, держи коробку конфет. Вручишь своей любимой. Ну а сюрпризом будет концерт. Вы ж талантами не обделены? Да? — «Аниматорша» залезла на пенёк, чтобы лучше всех видеть. — Не переживайте, херры, никуда ваши фрау от вас не денутся. В означенное время резные двери терема отворились, и на крыльце появились разряженные и намарафеченные дамы. Двор тут же осветил костёр, выложенный в виде огромного полыхающего сердца. Зайчихи и белки зацокали от восторга. Леший пригладил лохмы и торжественно, с поклоном вручил мавке коробку конфет. Та, прочитав название «Сладкое наслаждение», просияла довольной улыбкой. Серьёзные ушастые парни забарабанили по пустому стволу дерева, а к костру вышел Константин с тонким, как паутинка, шарфом. Он выгибал спину, водил плечами, подёргивал хвостиком, поочерёдно выбрасывал вперёд стройные задние лапки. Уж очень он старался станцевать восточный танец живота, про который рассказала ему всезнающая такса. Елисавета не стерпела такого откровенного обольщения своего законного супруга и, встав в пару с любовником мужа, показала мастер-класс. От такого соблазнительного дуэта волк протрезвел, медведь заёрзал толстым задом по снегу, а лис, глубоко и часто задышав, прикрыл хвостом свою вздыбленную страсть. Как только импровизированные барабаны смолкли, все слегка расслабились. А к костру, косолапя, с балалайкой и таксой под мышкой вышел медведь. Он поставил фрау на большой, старый пень и тренькнул по струнам. Скрипуче-писклявый голос разнёсся по поляне. — Что за красная девица в чаще, в тереме томится? Леший девочку речную превратил в княжну лесную. У-ух! Мавка громко рассмеялась и захлопала в ладоши. Такса, почувствовав себя настоящим профессионалом-аниматором, набрала побольше воздуха в грудь и продолжила петь частушки: — Серебристые комочки — это мамы-белки дочки! Знают правду — где, кто, с кем? У кого какой гарем! У-ух! У стрекотух задёргались кисточки на ушках в такт балалайному брынчанию. — Красотой блистает яркой Лисавета — свет очей. Скоро пустит на поджарку тех, чьи уши здесь длинней. У-ух! Коротконогой затейнице нравилось своими шутками-прибаутками веселить публику. Осушив бутыль с наливкой и съев из общего котла все пельмени, лесной народ пел, плясал, а ближе к полуночи, накуражившись, стал расходиться по своим уютным жилищам. Михась в одну лапу взял балалайку, вторую предложил медведице. Белки и зайцы сразу рассыпались парами. Лис старательно убалтывал жёнушку на шведскую семью. Волк понял, что на безволчье и такса сгодится, и пригласил фрау собаку к себе в нору. Около костра остались только леший с мавкой. Они страстно целовались, позабыв обо всех на свете. — Сердце моего леса. Душа моей жизни, — шептал он ей на ушко, давая отдышаться. — Я выполнил твои условия? Довольна ли, услада моих глаз, праздником? Счастлива ли? — Да, — тихо ответила мавка, прильнув к груди любимого. — Чем тебя отблагодарить? — Любовью, — заглядывая в прозрачность озёрных глаз, попросил лесной хозяин. Мавка отошла на шаг, вскинула руки к небу и призвала силу невидимую. Снег под ногами растаял, земля покрылась мягкой травой, в которой заискрили разноцветными брызгами цветы-огоньки. — Любви, значит, — повторила она его слова. — Столько времени ты молчал, ждал, а надо было всего лишь попросить. Прикоснувшись узкими ладошками к лицу лешего, которое было похоже на кору старого высохшего дерева, мавка с нежностью провела по каждой морщинке, по каждому шраму, оставленному временем. С кончиков пальцев полилась живая, целительная энергия. Вековая тяжесть пеплом осыпалась на снег. Метель закружила в позёмке эту старость и боль, собирая в небольшое сизое облако. Ледяной северный ветер подхватил его и утащил в поднебесье, чтобы развеять на вершине безлюдной горы. А перед девушкой стоял русоволосый парень, полный сил, надежд и желания. Он подхватил её на руки и понёс в терем. Мороз с Зимой старательно разрисовали окна, чтобы никто не подглядывал за таинством двух влюблённых. Лес счастливо вздохнул и задремал, наслаждаясь тишиной. Он-то знал, что эта ночь особенная. Любовь, заглянувшая к ним, сотворила чудо. А за весенним ожиданием придёт долгожданное лето, и детский писк, визг, хныканье, гавканье, гуканье и смех не дадут ему спокойно поспать.