Слабость

Дазай привык улыбаться целыми днями. Работники Агенства знали его как клоуна, который постоянно шутит и действует на нервы всем подряд ради веселья. К его постоянным попыткам самоубийства коллеги тоже давно привыкли — всё равно они никогда не были успешными. Детективы думали, что он просто развлекается, потому и не обращали внимания, как и на бинты, покрывающие все открытые участки кожи. Никто никогда не спрашивал, что Дазай скрывает под ними — не то чтобы кому-то было интересно. И, конечно же, никто не знал, что таким образом он ведёт себя только на людях. Конечно же, никто не знал, что, приходя домой, детектив не дурачится и не улыбается — Дазай всё своё свободное время проводил в постели или за столом с бутылкой виски. Ни на что другое попросту не было сил. Он не мог заставить себя выйти на улицу, чтобы прогуляться, хотя бы изредка, и не видел в этом смысла. Единственным, кто мог вытащить его из норы, был Чуя — Дазай никогда не мог отказать ему в ответ на предложение встретиться. И даже когда они были наедине, он снова надевал свою маску улыбчивого придурка и непрестанно дразнил мафиози, заливаясь смехом. И так проходили дни, недели, месяцы. На людях он шутил и смеялся, а дома утопал в ненависти к себе и чувстве вины. Вины за всё, что он сделал ранее, и за то, чего не успел сделать. Дазай боялся засыпать, боялся, что снова увидит тела всех тех людей, что умерли от его рук, или, что хуже, Одасаку. Он до сих пор не мог простить себя за то, что не успел помочь своему лучшему другу, не смог переубедить и спасти его. Просыпаясь в холодном поту, после снов, где Одасаку в очередной раз умирает у него на руках, Дазай долго не мог прийти в себя, а после всегда шёл мыть руки: долго и тщательно. Как будто пытался стереть с ладоней кровь своего друга, которая въелась и осталась глубоко под кожей, как вечное напоминание о том, кого больше не было рядом. Единственное, что помогало ему успокоиться после — спичечный коробок. Из того самого бара, в котором они проводили вечера после работы, когда Дазай смеялся, слушая рассказы своего товарища о его заданиях, и смеялся искренне. Он никогда не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Не хотел, чтобы его видели слабым и уязвимым. Он не был готов открыться кому-либо или попросить помощи, не был готов её принять. Он делал действительно страшные вещи, за которые до сих пор не мог себя простить, но он и не чувствовал, что должен. Было такое ощущение, что смерть — это единственное, что может освободить его от его кошмара. Обременять кого-то близкого его проблемами только усугубило бы проблему, так что он в очередной раз давился слезами, запивая их дешёвым алкоголем. Но однажды ночью он ломается и набирает номер Чуи, просто чтобы услышать, что хотя бы один человек в мире не желает ему смерти. Он сомневается, не хочет беспокоить чиби, не уверен, что получит то, что ему так нужно, но всё равно нажимает «вызов». И он даже не успевает передумать, пока идут гудки, потому что Чуя почти сразу берёт трубку. Как всегда. — Ты время видел, ублюдок? Дазай молчит, потому что нет, он не видел, последние несколько часов он в одиночестве пил виски, пытаясь решить, стоит ли закончить всё сегодня, или попытаться прожить ещё хотя бы пару дней. Вдруг что-то изменится. Прошло несколько секунд, прежде чем из динамика он услышал вздох, и Чуя продолжил уже тихим, слегка беспокойным голосом. — Ну так что ты хотел? Только не говори, что мне надо ехать куда-то и спасать тебя- — Чуя, ты… — сомнения усиливались с каждой секундой, не давая задать вопрос, который горел и сжигал всё внутри. — Дазай, я устал и мне рано вставать, что тебе нужно? — Ты будешь рад, если я умру? От неожиданности Чуя даже задержал дыхание. Можно было бы подумать, что это очередная глупая шутка или розыгрыш Дазая, но этот голос он использовал только тогда, когда был действительно серьёзен. — Что ты- — Просто ответь, Чуя. Пожалуйста, — в этот момент Чуя понял, что выспаться сегодня ему не удастся. — Нет, конечно нет, идиот. Ты дома? Дазай не услышал вопрос: на самом деле, он не услышал ничего, кроме первого слова, потому что сердце сразу начало стучать прямо в ушах, а из глаз сами собой потекли слёзы, которые он так долго сдерживал. Через несколько секунд он вздрогнул от громкого голоса из телефона — Ой, ублюдок! — А, прости… что ты сказал? — Я спросил, ты дома? — А, да, но- — Отлично, я выезжаю, — Дазай не успел ничего ответить, прежде чем Чуя сбросил трубку. Он знал, конечно, что чиби не оставит его одного после этого звонка, но всё же не хотел добавлять ещё и лишение своего друга сна к и без того длинному «послужному списку». Он только аккуратно положил телефон на стол, закрыл лицо руками, тяжело вздохнул и еле заметно улыбнулся, пока по щекам катились слёзы. Он посидел так пару минут, немного пришёл в себя и медленно поднялся, чтобы хотя бы поставить чайник. «Вечно он сразу срывается с места», — не без благодарности подумал Дазай, пытаясь найти что-нибудь, чем можно угостить чиби, чтобы он не сильно дулся за нарушение своего покоя. Чуя не обманул, он действительно выехал почти сразу после их разговора, только надев первое, что попалось под руку. Он уже привык, конечно, к суицидальным закидонам Дазая, но это не означает, что он когда-то переставал волноваться об этой скумбрии: «Вот же ублюдок! Я ему покажу, как буду рад, когда он подохнет!» Через 20 минут Чуя уже стоял перед знакомой дверью и часто стучал кулаком. Дазай как раз заварил чай и поспешил в прихожую, чтобы открыть дверь. Конечно, он не забыл натянуть улыбку. — Привет, Чуя! Как де- Увидев эту чёртову улыбку, эту чёртову улыбку, Чуя, недолго думая, с размаху ударил его по лицу. — Буду ли я рад?! Какого черта ты, ублюдок, звонишь мне в ночи, спрашивая, буду ли я рад твоей смерти? Конечно, нахуй, я не буду! Сколько раз я просил тебя перестать! — почувствовав, что его голос вот-вот задрожит, выдав всё то, что он так старался скрыть за гневом, Чуя резко замолчал. Дазай смотрел на него сверху вниз с нечитаемым выражением лица, потирая челюсть. — Прости, Чуя. Прости меня. — Заткнись, урод, и дай мне пройти, — осознав, что они действительно всё ещё стоят на пороге, Дазай шагнул в сторону, закрыв за Чуей дверь. — Я сделал чай, — Чуя даже не посмотрел на него, скинул обувь и сразу пошёл на кухню. Он помыл руки в кухонной раковине, заметив почти пустую бутылку виски на столешнице, закатил глаза и закурил. — И ты один всё это выжрал? — он спросил у Дазая, который как раз наливал чай, кивнув на бутылку. Дазай посмотрел на него, но только отвёл взгляд, когда понял, о чём речь. Чуя снова закатил глаза, но сел за стол рядом с Дазаем. — Ладно, похуй. Что у тебя случилось? Что за вопросы? — Ну… — Дазай не учёл, что ему придётся объясняться перед Чуей. Это оказалось ещё сложнее, чем позвонить. — Дазай, покажи мне руки, — в этот момент сердце детектива упало куда-то вниз живота. Он много раз обещал Чуе, что не будет резать себя, но сегодня не смог сдержать обещание. Он покраснел, но послушно стал закатывать рукава дрожащими пальцами. Чувство вины перед Чуей, которое до сих пор только ныло под ключицами, в эту секунду обострилось настолько, что он хотел просто исчезнуть, или хотя бы вернуться в прошлое и не совершать этот звонок. Так было бы проще, спокойнее, привычнее. Никто не волновался бы из-за него, не злился и не расстраивался. Он разочаровал уже достаточно людей в своей жизни, и ненавидит себя за это уже достаточно сильно. Чуя до скрипа сжал челюсти, увидев алеющие полосы на незабинтованных запястьях. — Ты обещал. — Я знаю. Прости меня, — какой раз за эту ночь он просил прощения и сколько раз ещё попросит? Чуя сомневался в честности этих извинений. Он осторожно притянул руку к себе и оставил легкий поцелуй на старом, уже зажившем шраме. — У тебя есть перекись? — Под раковиной. Чуя поднялся и тихо вышел из кухни: «Опять ведь даже не обработал, этот идиот». Вернувшись из ванной, он принялся обеззараживать свежие порезы. Дазай тихо шипел, когда Чуя касался ран ваткой, но ничего не говорил, так и не осмелившись посмотреть ему в глаза. — Ну и что тебя сподвигло? — от неожиданности Дазай немного дёрнулся. — Ничего особенного. — Значит, ты нарушил обещание просто так? Дазай, я знаю тебя, как свои пять пальцев. Расскажи мне. Пожалуйста, — на этот раз до скрипа сжимать челюсти пришлось Дазаю. Чуя перестал заниматься его руками и теперь пристально смотрел в прямо глаза. Он никогда не мог спрятаться от пытливого взгляда этих синих глаз, они оба это знали. Дазай сделал глоток чая, потому что во рту пересохло, и начал тихо и медленно говорить. О кошмарах, о мыслях, о чувствах, пожирающих изнутри. Он говорил, а Чуя только внимательно слушал, не задавая никаких вопросов. Молчал он, чтобы не сбить напарника с мысли, или из-за того, что поперек горла встал ком — он сам не знал. Наверное, и то и другое. Сказать ему хотелось очень многое: какой Дазай идиот, как он его задолбал и как он хочет врезать ему за эти мысли, но на этот счёт он решил промолчать. Слушая весь этот рассказ про прошлое Дазая, о котором Чуя и так знал, про людей, которых он мучил, он только пытался подобрать слова, которые переубедили бы парня, сидящего перед ним, дрожащего от ненависти к себе, боли и сдерживаемых слез. Так и не найдя этих слов к тому моменту, когда Дазай закончил, Чуя просто обнял его. Он чувствовал, как громко у парня бьётся сердце и как сильно он дрожит. — Ты такой идиот, — Чуя сказал это шёпотом, на всякий случай, чтобы не дать голосу сорваться. Когда он почувствовал, как его рубашка становится мокрой от слёз, то и сам не смог больше сдерживаться. В этот момент все слова сами собой появились в голове. — Я так люблю тебя, Осаму. Вместе со всеми твоими ошибками, твоим прошлым и демонами. Мне нужно, чтобы ты жил, — после этих слов Чуя слегка отстранился от Дазая, чтобы заглянуть ему в глаза. Он сразу попытался перестать плакать и отвернуться, но Чуя положил руку ему на щёку и повернул к себе. — Всё нормально. Ты не монстр, ты просто человек, который совершил несколько ошибок. Ты не ужасен. Слышать это было странно. Дазай не привык к такому, он бы не смог даже поверить, будь это кто-то другой. Но это был Чуя. Чуя, который доверял ему свою жизнь, и которому он сам неоднократно отвечал тем же. Чуя, который знал его вдоль и поперек, и которого он сам знал не хуже. Это был его Чуя. Его лучший друг, напарник и партнёр. И вот он, сидит перед ним, плачет и говорит о том, как хочет, чтобы Дазай жил. Как он нуждается в нём. От этих мыслей сердце Дазая сжалось ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда. — Спасибо, Чуя. — Если ты не сдержал прошлое обещание, я возьму с тебя новое, — Дазай в очередной раз почувствовал укол стыда, но постарался не обратить на него внимание, вопросительно посмотрев на Чую. — Я хочу, чтобы каждый раз, каждый раз, когда тебя будут посещать такие мысли, ты писал мне. Не обязательно об этом, но хотя бы что-то. О погоде, о последнем задании в агенстве, о том, что ты ел на обед. Я хочу, чтобы ты разговаривал со мной, вместо того, чтобы грызть себя. Пожалуйста. Ты можешь мне пообещать, Осаму? От удивления у Дазая даже расширились глаза. Он помолчал несколько секунд, осмысливая услышанное. — Я… да. Я постараюсь. — Хорошо. Постарайся, — Чуя аккуратно поцеловал его в щёку, взял кружки со стола и поставил их в раковину. Он протёр глаза и посмотрел на часы. — Мне надо быть на работе… через 3 часа. Пойдём спать, ублюдок. Дазай невольно усмехнулся резкой смене настроения, но кивнул. Он прошёл в спальню и расстелил кровать, пока Чуя пошёл в ванную, чтобы умыться: «Какой же он идиот». Чуя давно не оставался у Дазая, и хотя они оба всегда любили эти редкие случаи, сегодняшняя ночь была совсем особенной. Они засыпали, крепко обнявшись и слушая сердцебиение друг друга. Когда Дазай подумал, что Чуя уже спит, то поцеловал его в макушку и прошептал: — Прости меня, чиби. Я люблю тебя. — Заткнись, чёртов Дазай.