Вольные птицы

Ресторан гостиницы «Венера», сиял обилием стекла, металла и блестящей кожи, которые довольно плохо сочетались с нарядными веточками искусственной ели и блестящей мишуры, которыми здешние приверженцы традиций попытались украсить зал. Отовсюду слышался смех, громкие разговоры, звон бокалов и приборов о тарелки. Игорь заказал себе капучино, алкоголь он не переносил, что в своё время не очень способствовало налаживанию отношений с сослуживцами, и сел за ближайший столик, не утруждая себя долгими поисками наиболее удобного месторасположения. Он не собирался задерживаться здесь надолго, собираясь прикончить напиток и скрыться в убежище снятого номера. Отпив маленький глоток, он поморщился, захватил щипцами два кусочка сахара из небольшого ведёрка и бросил их в чашку, умудрившись при этом всё-таки расплескать немного напитка и испачкать коричневым пятном кружевную, похожую на снежинку, салфетку-подстаканник. Ему нужно было подумать. Сегодня он умудрился запихать в себя разом все имеющиеся у Овчинникова и его команды данные на маньяка, и, хоть по его мнению они были весьма скудными, информации всё же было довольно много. Её всю следовало отсортировать по важности, вывести в виде списка и отметить некие закономерности. Работа весьма кропотливая, и требующая огромных мозговых мощностей, и, разумеется в этом ресторане он сделать этого не мог. И дело было даже не в электронных версиях забугорных рождественских песен, которые, прокручиваясь уже по третьему разу, начинали откровенно раздражать. Дело было во взгляде. Игорь чувствовал этот взгляд кожей, ему даже не обязательно было смотреть на его обладателя, но, естественно, не отказал себе в удовольствии заняться ответным пристальным наблюдением. Если уж кому-то от него что-то было нужно, то пусть подойдёт и скажет. Тихих сталкеров он не любил. Глаза, которые с интересом поймали его взгляд, даже не думая в ту же секунду скрыться, были тёмными, наверное, карими. С такого расстояния Игорь не мог сказать точно. То, что он мог сказать точно, так это то, что наблюдателем был мужчина, и он уже был тут, когда появился Акинфеев, заняв удобный столик, с которого просматривался весь зал. Игорь сделал ещё один глоток слишком сладкого по меркам обычных людей капучино, ни на миг не отводя глаза от наблюдателя, ожидая, когда тот сделает первый шаг. И уже через минуту тот расплылся в улыбке, поднявшись со своего места и направившись прямиком к столику полицейского. Ростом он был на пару сантиметров его ниже, двигался с уверенной грацией и выглядел просто потрясающе. Светлая рубашка, застёгнутый на все пуговицы тёмно-синий жилет с жаккардовым рисунком, того же оттенка галстук и брюки определённо являлись строгим деловым костюмом, но закатанные до локтей рукава рубашки, оголившие сплошь покрытые татуировками предплечья и кисти, придавали ему вид скорее американского гангстера из тридцатых годов прошлого века, нежели бизнесмена нынешнего. У него были каштановые с медным отливом волосы, зачёсанные назад, глубокие карие глаза и ещё более рыжая, нежели причёска, бородка, явно подработанная и приведённая в порядок барбером. Наличие одежды скрадывало очертания фигуры, но, даже судя по тому, что было доступно Игорю для беглого взгляда, тело у него было не менее потрясающее, чем и он сам. Мужчина поставил свой стакан на стол, отодвинул стул напротив Акинфеева и сел, устроившись поудобнее. Оценивающий взгляд тут же впился в Игоря. Незнакомец даже не пытался скрыть своего занятия медленно продвигаясь от макушки до самых ботинок, умудрившись даже чуть откинуться на стуле в сторону, чтобы рассмотреть под столом его колени. — О чём думаете? — Спросил он внезапно, вернув взгляд к глазам Игоря. — Думаю вы не бизнесмен. — И? — Задаюсь вопросом, зачем вы пошли работать в полицию. — Как вы поняли, что я полицейский? — Вы либо очень рады меня видеть, либо при оружии. — Мужчина улыбнулся, оценив шутку и оголив ряд больших белоснежных зубов. Но Акинфеев был серьёзен. — Так каков ответ на мой вопрос? — Мой отец служил государству. И его отец, и его отец… меня бы не поняли, стань я футболистом. — Насколько я понимаю, вам удалось справиться с отсутствием на полке вашей спальни пары кубков. — Я заслужил другие. — Сказал он и склонил голову на бок. — Вы не такой, каким я вас представлял. — В смысле? — В досье сказано, что вам тридцать четыре. — Это правда, мне тридцать четыре. — Выглядите старше. Наверное это из-за бороды. На фото в досье её нет. Игорю хотелось заметить, что кто бы говорил про бороду, но промолчал. — Вас Овчинников прислал за мной пошпионить? Мужчина немного поколебался и отвёл взгляд влево, что в полицейской среде традиционно трактовалось, как обращение к той части мозга, в которой формируется вымысел. — Не совсем так. — Зачем же вы здесь? Его карие глаза опять смотрели прямо в глаза Акинфеева. — Из любопытства. Я много слышал о вас — Игорь Акинфеев, один из лучших следователей этой страны… — Он встрепенулся, чуть подавшись вперёд. — Я много о вас знаю, а вы даже не спросили, как зовут меня. — Я и так знаю. Вы старший оперуполномоченный уголовного розыска Серхио Рамос. На лице мужчины на мгновение мелькнуло удивление, но он быстро справился с мимикой и вернул себе хладнокровный и уверенный вид человека, контролирующего ситуацию. Выражение лица сменилось так быстро, что можно было и вовсе решить, что Игорю показалось. Рамос явно был не из тех, кого легко можно выбить из колеи. На самом же деле Овчинников пару раз упоминал его имя с некоторыми описаниями внешности — ошибиться тут было невозможно. Вряд ли во всём городе найдётся второй русскоговорящий татуированный испанец, несущий службу в полиции. — Заказать вам ещё один? — Акинфеев кивнул на почти опустевший стакан Серхио, в котором, явно до этого находилось что-то алкогольное. — Очень учтиво, но нет. Завтра много работы. — А если вам руку выкрутить? — Можете попробовать, но предупреждаю: противник всегда оказывается подо мной… на всех уроках по самообороне. Рамос прищурил глаза и сделал паузу, что придало его словам совершенно иной подтекст, однозначно заявив Игорю о том, что он играет с ним в одной лиге, а заодно и вызвав целый ряд интересных картинок в его голове. — Я пошутил. — Быстро собрался Акинфеев,. Он с удивлением про себя отметил, что двусмысленность фразы вызвало внутри некоторое волнение. Он ведь давно не школьник, чтобы так реагировать на подобное. Но эти глаза… — Я тоже. Но завтра и правда много дел. — Серхио вздохнул. — Впрочем… ничего нового. Каждый день много дел. — Мы его поймаем. — Будто бы поняв какой-то невысказанный намёк заверил его Игорь. — Вы так уверены? — Уверен. Вообще не сомневаюсь. Рамос улыбнулся и допил свой напиток, одним резким движением опрокинув стакан. — Возможно, Овчинников был прав на ваш счёт. Он заявлял, что вы лучший в своём деле. — О да, я лучший. — А ещё очень скромный… — Причём тут скромность, вы же читали мою статистику по раскрытию преступлений. — Откуда вы знаете, что я читал вашу статистику? Игорь только загадочно пожал плечами и подмигнул, заставив Серхио выдохнуть и покачать головой, в знак того, что он отпускает ситуацию. Карие глаза вновь впились в лицо Акинфеева, и Рамос протянул ему руку. — Приятно познакомиться, Игорь. Мне будет очень интересно с вами поработать. Рамос развернулся, позволив ему напоследок оценить его затянутый в узкие брюки превосходный зад, и медленно направился в холл, на выход из гостиницы, а Акинфеев остался думать, что это чёрт возьми такое было. Ощущение было такое, словно его проверяли, устроив ему внеочередной экзамен с тем, кто с большей лёгкостью мог выбить почву у него из-под ног, чем добиться правильных ответов. И оставался ещё вопрос: зачем это было нужно. Какое-то время он просто сидел, глядя в остывшую чашку капучино, не в силах думать о деле, так как все его мысли крутились вокруг Серхио Рамоса. Вокруг его низкого голоса, пряного взгляда и сладкого аромата духов. Он отбросил мысль о том, что между ними может что-то быть, в тот момент, когда он подошёл к его столику и все присутствующие в зале женщины, да и не только, и мужчины тоже, проводили его взглядом. Дело было не в том, что он не хотел, он просто реально смотрел на вещи. А реальность была такова: мужчины с обложек глянцевых журналов никогда не будут с побитыми жизнью трудоголиками, вроде Игоря. Они привыкли к дорогим подаркам, дорогим машинам и общение с ними порой обходится дороже, чем ты можешь себе позволить, особенно в том случае, если речь идет не о деньгах. И если несколько безделушек Акинфеев и мог бы себе позволить, то оказаться под чьим-то влиянием не согласился бы категорично. Он был уверен, что подобный Серхио при желании может просто напросто пережевать и выплюнуть его, а потому в его сторону с определёнными намёками лучше было и вовсе не смотреть. Правда заставила и так не слишком радужное в свете событий настроение сместиться на пару пунктов в минус. Игорь оставил капучино недопитым и поднялся в свой номер, зная, что единственное, чем он займётся в своём номере — это сон.

***

Он обещал Овчинникову, что пришлёт поисковый портрет преступника к девяти утра, но было очевидно, что не получится. Обычно, после хорошего девятичасового сна его посещало прозрение, но это дело было гораздо более запутанное и непонятное, чем казалось сначала. Он не мог спешить, ведь его ошибка могла привести к тому, что полиция будет искать не того, а значит, он станет виновником пропажи очередного парня. Этот случай был не похож ни на один из предыдущих, и Акинфеев всё никак не мог ухватить нить логики преступника. Почему он не убивал своих жертв? Передать послание можно и с трупом, зачем же тогда понадобилось брать на себя весь этот труд, с ещё живым человеком, который может и будет сопротивляться, даже если в нём не осталось разума, выдаст криком или создаст кучу других неприятностей. Другой загадкой было довольно противоречивое обращение с жертвами. С одной стороны он их жестоко пытал — явные следы физического и сексуального насилия, впоследствии превратившие всех четырёх парней в обитателей психбольницы, не могли иметь другого объяснения. С другой — заботился. Возможно, он поддерживал их в хорошей форме, чтобы они могли дольше выносить пытки, но Игорю не нравилась эта идея. Он быстро принял душ, заказал в номер завтрак и открыл ноутбук. Сергей Иванович заранее прислал ему протоколы опросов ближайших родственников и друзей, а также фотографии жертв до похищения и после. Он начал с протоколов. Расчертив чистый лист на четыре колонки, он пометил их именами и принялся выписывать основные черты жертв. Закончив, он подчеркнул то, что было у них общего, снабжая это всё пометками и собственными комментариями. Трое были студентами, четвертый заканчивал учёбу в школе. Обо всех вспоминали, что они были «приличными молодыми людьми» — заявление весьма сомнительное, никто не мог с уверенностью заверять, что его ближайший друг творит за закрытыми дверями собственной комнаты, но ему приходилось отталкиваться от общего мнения. В его пользу говорило и то, что все парни имели хорошие оценки по учёбе. О двоих также было известно, что они нетрадиционной ориентации. Третий сумел это скрыть, но имелось соответствующее подтверждение от штатных хакеров, покопавшихся в его телефоне. В отношении четвёртого никакой уверенности не было, и Игорь поставил напротив этого пункта жирный вопрос. Закончив с протоколами, он переключился на фотографии и начал с Дениса Радова, раз он уже видел его, и, получается, знал лучше остальных. Фотография «до» ничем не отличалась от остальных. В том смысле, что на этих фотографиях жертвы всегда изображены в счастливые моменты жизни. Почему-то родственникам, которые предоставляют эти фотографии полиции хочется запомнить их именно такими — весёлыми и беззаботными. С экрана на Акинфеева смотрел молодой парень. Фото было сделано в каком-то кафе, он знал, что его фотографируют, а потому смотрел прямо в камеру, демонстрируя две зажатые в обеих ладонях вилки и широко улыбаясь. У него были серые глаза, светло-русые волосы, и на голове творился настоящий бардак. В меру худое, скорее даже спортивное, свойственное легкоатлетам телосложение оставляло место предположению, что Денис либо занимался активным видом спорта, либо просто любил бегать по утрам. На нём была тёмная футболка с короткими рукавами, и на первый взгляд не было видно ни пирсинга, ни татуировок. Фото «после» было сделано в больнице и на нём не было уже ничего радужного. Покрасневшие глаза с расширенными зрачками, безумное выражение лица, перекошенный рот, всё ещё сочащиеся сукровицей отметины от иглы вокруг губ, окровавленный лоб. Игорь посмотрел фотографии «до» и «после» других трёх жертв — счастливые семейные снимки и жестокие, болезненные изображения карикатурных созданий, сделанные полицией. Все потерпевшие, не смотря на пережитое не выглядели так, словно их всё это время не кормили или у них не было доступа к ванной. Более того, если не считать изменения мимики и оставленные иглой отметины, создавалось впечатление, что парни и вовсе не изменились. Присмотревшись, Акинфеев отметил про себя, что на лице нет и следа щетины, даже длина волос на голове у всех них, при том, что самый длительный срок плена у первой жертвы был равен четырём с половиной месяцам, оставалась одной и той же. У Игоря едва волосы не встали дыбом от предчувствия озарения. Ему было важно, чтобы они не изменились со временем. Он быстро переместил все фотографии «до» на экране в один ряд, увеличив их так, чтобы все лица были примерно одного размера, и в глаза сразу же бросилось их сходство. Он не сразу заметил его, потому что рассматривал каждого парня в отдельности. А его предшественники и вовсе упустили эту деталь, сосредоточившись на том, что объединяло жертв в материальном мире. Игорь набрал Овчинникова, и тот взял трубку уже на втором гудке. — Я уже отправил за тобой машину. — Сказал Сергей Иванович. — Она будет через несколько минут. — Отлично. Машина мне нужна, но я поеду не в отделение, не сейчас. — А что с поисковым портретом? — Мне ещё нужно время… — Какого чёрта, Игорь! Ты говорил, что он будет готов к утру! — Послушай, у меня нет портрета преступника, но есть портрет следующей жертвы. Готов записывать? С той стороны трубки послышалось шуршание бумаги, и Овчинников произнёс: — Да, давай.

***

— Это молодой парень в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. — Игорь говорил медленно, чтобы Овчинников успел записывать. — Высокий, около ста восьмидесяти. С легкоатлетическим телосложением. Не женат, не имеет постоянных половых партнёров, и… гомосексуалист. — А это ты как определил? — Разве не за это ты платишь мне огромные деньги? — Я плачу тебе деньги, чтобы ты давал ответы на мои вопросы. — Ответ на твой вопрос — потому что все предыдущие жертвы также имели нетрадиционную сексуальную ориентацию. — Но родители Дениса Радова ничего о таком… — На тумбочке у его кровати стояла икона размером с пачку офисной бумаги, неужели ты думаешь, он рассказал бы родителям о том, что так грешен? А может быть они знают, но помалкивают сами, боясь, что их на костре спалят. Игорь почти что увидел, как Сергей Иванович поднял глаза к потолку, вопрошая за что же Акинфеев ему достался. — Ладно, продолжим. — Хорошо. У жертвы будут светло-русые волосы, не длинные и не короткие, достаточной длины, чтобы всё время находиться в беспорядке, если их специально не уложить. Иными словами… он будет встрёпанным. У него серые глаза, а ещё он должен быть скромным и серьёзным, основное амплуа — лучше учёба, чем ночной клуб. Именно такие и нравятся нашему маньяку. — Зачем ему такие сложности? Почему просто не похитить первого попавшегося прохожего, а ещё лучше бездомного или проститутку? — Потому что ему не всё равно, кого мучить. Эти жертвы символизируют кого-то значимого для него. Учитывая наличие сексуального насилия ставлю на отказавшего партнёра, которым он хотел обладать. Он то и есть его цель, это его он на самом деле хочет ранить, но по какой-то причине это сейчас невозможно. Это его злит, и эту свою злость он и вымещает на жертвах. — То есть он тренируется на этих парнях, готовясь к атаке на своего бывшего? — Возможно. Это просто версия. Нужно чтобы твои люди просмотрели все заявления о пропавших парнях за последние двадцать четыре… сорок восемь часов. Учитывая темпы нашего психопата, полагаю где-то в этих временных рамках мы и найдём новую жертву. — Так ты думаешь, он уже похитил кого-нибудь? — У меня нет никаких сомнений по этому поводу. Овчинников вновь тяжко вздохнул, принимая груз всех не терпящих отлагательства дел. — Хорошо, сейчас займёмся. — Если будут фото пропавших — присылай мне их сразу на телефон. — Не вопрос. Так когда там будет портрет преступника? — Не нуди, к вечеру что-нибудь пришлю. Игорь закончил разговор, надел куртку, положил телефон в карман и спустился вниз. Снаружи его ожидал немаркированный БМВ. Увидев, кто водитель, Акинфеев не смог сдержать улыбку. — Доброе утро, Серхио. — Доброе утро, Игорь. Серхио, одетый в длинное пальто и укутанный в шарф, стоял, прислонившись к машине. На нём были тёмные узкие брюки, высокие сапоги и кожаные перчатки. Шапку он не надел, вероятно, чтобы не испортить идеально уложенную причёску. Если его сфотографировать сейчас рядом с машиной, это фото легко могло сойти за рекламу БМВ. — Ты проиграл кому-то спор? — Спросил Игорь. — Веришь или нет, но я сам вызвался. Мне интересно понаблюдать тебя за работой. — Польщён. — У тебя есть повод. На самом деле я предпочёл бы сам себе коренной зуб вырвать, чем работать нянькой. Они сели в машину. Вместе с зажиганием включилась какая-то зарубежная попса, и Рамос тут же потянулся убавить звук. Вряд ли он испытывал неловкость по поводу выбранной радиостанции, но Акинфеев всё равно не сдержал улыбки, вслушиваясь в переливы незнакомого южного языка. Ещё одним приятным моментом явилось то, что машина ещё не успела остыть, и салон порадовал мягким теплом, приятным, даже после минутного пребывания на промороженном воздухе. — Ты сказал «работать нянькой», а не водителем. — Задумчиво произнёс Игорь. — Значит ты уже говорил с Овчинниковым? Серхио кивнул. — Он звонил пять минут назад. Сказал, что ты не подготовил ему портрет, ругался и был очень недоволен. — Сказал что-то ещё? — Да, что я должен пристально следить за каждым твоим шагом и докладывать ему обо всём, даже если ты не уставу чихнёшь. — А ты станешь? — Зависит от твоего поведения. Надеюсь ты будешь послушным мальчиком и не поставишь меня перед сложным выбором. — Серхио уже не смотрел на него, выруливая со стоянки, но Игорь прекрасно видел хитрую ухмылку испанца. — Так куда едем? Игорь назвал адрес, судя по названию населённого пункта бывший чуть дальше, чем пятнадцать километров от города и, в ответ на приподнятую бровь Рамоса, пояснил. — Это ближайшая орнитологическая станция. — Хочешь узнать побольше о птичках? — Было бы неплохо. — Ухмыльнулся Акинфеев, и внезапно нахмурился. — А ещё в полицию поступило заявление о том, что кто-то ночью совершил незаконное проникновение на территорию. Полиция восприняла случай, как простое хулиганство, и может так и было. Вот только случилось это незадолго до исчезновения первый жертвы. Не находишь, что это, возможно, как-то связано?

***

Чем ближе была окраина города, тем выше и плотнее вырастали здания спальных районов. Дешёвая земля за пределами карты метро манила инвесторов строительной отрасли с той же неотвратимой силой, как и тех, кто мечтал жить в большом мегаполисе, но был не способен потратить свыше десяти миллионов за приличное жильё. И где-то в этом районе их мечты и возможности соприкасались, рождая из земли огромные глыбы безликих человейников. По мере того, как они удалялись от города, высотки иссякли, здания становились всё более низкими, серыми, располагались кучками, то и дело прерываясь заснеженным пасторальным пейзажем, вспыхивающим болезненной белизной под лучами изредка выглядывающего сквозь низкие тучи зимнего солнца. Автомобиль повернул, и один из лучей, очень удачно осветив лицо Рамоса, дал Игорю первую возможность рассмотреть его в профиль с близкого расстояния. Профиль был столь же умопомрачителен, что и вид в анфас. У него был прямой нос, высокие для южанина скулы и густые, способные вызвать зависть у представительниц слабого пола ресницы. Акинфеев заметил на шее Серхио сзади тёмное пятно очередной татуировки и перевёл взгляд на его уже лишённые перчаток руки, крепко сжимающие руль. Те были сплошь испещрены рисунками, даже пальцы, и, казалось, не считая лица, на нём и вовсе не было места, где кожа не имела бы следов от чернил. Рамос явно заметил, что его пристально рассматривают, и повернул голову, вопросительно посмотрев на Игоря. — Сколько у тебя татуировок? — Неожиданно задал вопрос Акинфеев. — Больше, чем тебе удалось сосчитать. — И зачем они? Серхио некоторое время помолчал, и заговорил уже чуть более неохотно. — Я люблю искусство. Для меня искусство, это не вложение денег и не способ украсить дом. Искусство — это инвестиция в себя, обогатившая меня, как личность. Мне действительно интересно, почему художник нарисовал именно так. И это удивительно, когда художник-современник может объяснить тебе это. Полюбоваться скульптурой Жауме Пленса, картиной Каца, работой Маноло Вальдеса или великолепной картиной Бэнкси… Это большая удача. — Почему бы не купить репродукцию картины или не надеть кольцо. — Дело не только в искусстве. Дело в значимости, символизме. Значимые имена, события и даты. Мне хочется оставить это как можно ближе к себе. Кто-то носит оберег на цепочке, повесив на шею, я предпочитаю запечатлеть на коже. — Почему мне кажется, что ты рассказываешь мне официальную версию? — Ты говоришь, как мой психолог. — А ты избегаешь моего вопроса. — Конечно, избегаю. Мы только познакомились. Давай отложим всю эту психологию на потом. По радио заиграло что-то откровенно испанское, напоминающее танго под бой баранов, и Серхио прибавил звук, намекая, что разговор и правда лучше продолжить в более подходящее время. Он окунулся в песню, голова его двигалась в такт ритму, губы слово в слово повторяли слова, напевая явно знакомую мелодию. Игорь взглянул на быстро исчезающую под капотом дорогу и мыслями вновь вернулся к расследованию.

***

Костя резко открыл глаза, но ничего не увидел — перед глазами так и осталась кромешная тьма. Света не было вообще. Он не просачивался в щель под дверь, не струился из окна, не мигали лампочки включенных в розетку гаджетов. Ни-че-го. Сердце застучало так, как будто готово было выскочить из груди. Пугающая мысль о том, что он ослеп, едко прожигала насквозь, заставляя вращать глазами в поисках хоть какого-нибудь опровержения этому, но темнота была плотной, густой, почти осязаемой. Кучаев сглотнул, пытаясь успокоить дыхание, но то становилось всё более резким и прерывистым, словно вот-вот на него могла накатить чудовищная паническая атака. Он снова закрыл глаза. Ничего не поменялось, но страх чуть отступил. Правда ненадолго. На место тьмы пришла тишина. Она оглушала, била по ушам. Темнота словно вбирала в себя каждый его вдох и возвращала, многократно усилив его громкость. То, на чём он лежал проминалось под его весом, но было холодным и гладким, неуютным. Пахло хлоркой. Она забивалась в глотку и раздражала ноздри, заставляя их чесаться. Наваливались воспоминания: он сидит на переднем сиденье лексуса, довольный, словно в лотерею выиграл. Затем блеск иглы шприца. Костя попробовал пошевелиться, но в горло тут же взметнулся тошнотворный ком. В последнюю секунду он смог податься вперед, чтобы не запачкать рвотой одежду и то, на чём лежал. Звук падения жидкой субстанции отдался где-то ниже — он лежал на кровати, или диване, не на самом полу. От этого звука, от запаха вчерашнего виски, вперемешку с прокисшим пивом и желудочным соком его вырвало во второй раз, и рвало до тех пор, пока измученный желудок не начал извергать из себя одну только желчь. Костя неловко вытер рот тыльной стороной ладони. Руки всё ещё плохо слушались, ладони их были влажными, его трясло, как в лихорадке, а в голову словно кто-то со всей дури вбил гвозди. Кучаев снова откатился назад на кровати, оказавшись на спине, изо всех сил пытаясь не замечать под собой натужного скрипа. Паника нарастала, но он старался сохранить остатки самообладания. Так. Медленно. Спокойно. Костя несколько раз глубоко вздохнул, и кислый запах свежей рвоты ударил ему в нос. Тошнота искрами ударила в голову, заставив закашляться, морщась от головной боли. Его вывернуло бы опять, если бы в желудке оставалось хоть что-то, но ничего не было. Переждав першение в горле, Кучаев вытер рот, еще раз глубоко вздохнул и приказал себе собраться. Дыхание стало более глубоким и размеренным. Костя перевернулся на другой бок, чтобы не угодить в лужу собственной рвоты и, всё ещё не рискуя поднять голову, свесил ноги с кровати. На всякий случай слепо пошарив перед собой рукой, он медленно соскользнул на пол, оказавшись сидящим на корточках. Ступни обожгло холодом. Коснувшись пола пальцами рук, Костя понял, что тот выложен плиткой. Плитка на ощупь была гладкая, холодная и квадратная. Подниматься было всё ещё страшно. Вновь взмахнув рукой в воздухе, Кучаев опустился на колени. Холод добрался до него и через них, с каким-то опозданием доставив в голову мысль, что на нём больше нет одежды. Костя медленно двинулся вперёд, отползая в этой позе в сторону, пока не наткнулся на стену, точно такую же холодную, как и пол, с той же самой квадратной плиткой. Держась за неё, он попробовал потихоньку встать. Голова кружилась, но ноги вроде бы не желали тут же снова сложиться. Костя осторожно передвигался по комнате, пытаясь сориентироваться в помещении. Преодолев один угол стены, он нащупал дверь, тяжелую и крепкую, и, судя по точно такому же холоду, какой исходил от стен — металлическую. Скользя ладонью по шершавой, много раз окрашенной поверхности, он нашёл ручку и повернул ее. Заперто. Костя стиснул зубы, несколько раз нервно дёрнув дверь, но та даже не шелохнулась, плотно прилегая к косяку. В ушах нарастал шум. Сердце бешено ударилось в грудь, и на этот раз панику задушить не удалось. Колени предательски сдались, отказываясь держать его в вертикальном положении, он прижался к двери и сполз по ней на пол, захлебнувшись навалившейся на него пустотой. Когда он вновь открыл глаза, вокруг все ещё было темно. Он лежал на холодном полу, руки и ноги были деревянными и почти не слушались. Тело то и дело сотрясала дрожь, но это никак не помогало согреть его. Костя понял, что был без сознания какое-то время, но не мог определить, как долго. У него не было ни единого ориентира. Цепляясь за дверь, он осторожно поднялся на ноги и пошарил с двух сторон от неё в попытке найти выключатель, но и это оказалось бессмысленным. Держась за стены, Костя пошёл вдоль стены, в надежде обнаружить что-нибудь ещё, но везде было одно и то же — бесконечная стена, выложенная плиткой, прерываемая лишь углами. Других дверей в комнате не было. Вообще ничего не было, кроме… Секунду поколебавшись, Кучаев отошёл на шаг от стены, потянувшись рукой в тёмную бездну. Пусто. Он сделал ещё шаг, и ещё, замерев только когда пальцы, касавшиеся стены, потеряли под собой опору. Костя едва снова не ударился в панику, крепко зажмурив и без того слепые глаза и закусив губы. Он силой заставил себя остаться на месте и, вместо того, чтобы повернуть назад к стене, опуститься на пол, повторяя свой путь на четвереньках, теперь в обратном направлении. Голова вскоре жёстко встретила на своём пути препятствие. Костя зашипел, прижав ладонь к быстро набухающей на лбу шишке, и ощупал то, что оказалось перед ним. Это была кровать. Судя по жёсткому и холодному, словно бы обёрнутому толстым пластиком матрасу, та же самая, на которой он и очнулся. Он забрался на него, сворачиваясь калачиком и крепко обнимая собственные колени. Было холодно, его снова мутило. Костя не знал, что это за место, и не понимал, где он оказался. Он мог бы попытаться предположить, но работающий в каком-то заторможенном режиме мозг отказывался сооружать сложные логические цепочки. Всё, на что хватало его ресурса, это сформировать одну единственную мысль — это похищение, и его наверняка убьют. У Кости опять свело желудок, и он решил, что его снова вырвет. Он раздумывал, позвонил ли уже кто-нибудь из его группы, семьи или друзей в полицию. И за этой мыслью быстро последовала другая, вызвавшая новый поток отчаяния: семье он звонил редко, отсутствовать на учёбе мог по сотне причин… Да хоть кто-нибудь вообще заметил, что его больше нет?! А ведь его можно спасти, он же ещё жив. Под щекой стало мокро. Костя даже не заметил, как из глаз полились слёзы. Он закрыл глаза и перед глазами сразу встала улыбка Дани тем вечером… то, как резко она переменилась. Как из милой и доброй, обещающей уму только тепло и нежность, она превратилась в оскал хищника. И мысль о том, что он ещё жив, вместо того чтобы дарить надежду, ударила по нервам страхом.