Меч Ломиона

Отъезд на север случился раньше, чем предполагали. От лорда Куруфина пришло послание с предупреждением: орды чаще обычного предпринимают попытки проникнуть в Дортонион. В усадьбе собрали караван из десятка больших повозок, запряженных быками. Кроме того, в Аглон хозяйка отправила двух молодых коров. Келегорм приказал взять с собой Эола. Ломион издали увидел, как его отец забрался на груду поклажи в середине каравана. Возле этой повозки все время держались два пса, похожих на громадных волков голубой масти. Сам сын Арэдели решил ехать в голове каравана, чтоб и взглядом не встречаться с ним. — Так ты приедешь в Аглон зимой, Лалнен? — Не знаю. Вдруг будет мало снега, и придется сгребать его в сад? Или наоборот, много снега, все охотники и пастухи будут отгонять дикие стада от запасов сена, а работа в усадьбе ляжет на остальных? — Ты не хочешь увидеться со мной еще раз? — Ну что ты обижаешься по пустякам, Ломион! — засмеялась девочка. — Хочу, конечно. Не этой, так другой зимой. А ты приезжай к нам летом. Конечно, из Хитлума дорога далекая и опасная, но наши лорды ездят туда даже из Химринга. Тот отвел взгляд. Мысль, что из Гондолина будет очень трудно выехать в земли Аглона, пришла ему в голову после слов Эола, предрекшего матери жизнь взаперти. Но никто, кроме самого Келегорма не знал здесь, что Нолофинвиэн живет не в Хитлуме. — Я обязательно к вам приеду. Может, нескоро, но приеду. — Я буду ждать! Лалнен сунула ему в руки кожаную сумку и помахала на прощанье. Поход оказался скучным и утомительным. К езде Ломион не успел приспособиться, а сидеть на неуклюже переваливающейся повозке было еще неудобнее. Донимала вязкая жара позднего лета, сухой пыльный запах зрелых трав. Повозками правили двое молодых квенди. Один шел рядом с передней упряжкой и наигрывал на тростниковой флейте. Быки с блаженно призакрытыми глазами шагали под эту музыку. Второй сидел на последней повозке и следил, чтоб с возов ничего не упало. Ночью быки и коровы паслись, потом лежа шумно жевали, издавая грустные вздохи. Кони щипали траву поодаль, время от времени настораживаясь и прислушиваясь к отдаленным звукам. Ломион, привыкший гулять в сумерках, ходил по краю стоянки, смотрел на звезды. Местность становилась все более приятной ему — лесные мысы сходились, тесня степь. Иной раз дорога долго тянулась под кронами дубов и лип. На третьей ночевке он отошел далеко от костров на обширную поляну. Трава, жесткая и уже пожелтевшая, скрывала его почти с головой. Было прохладно и спокойно. Вдруг Ломион услышал за спиной перестук копыт и резкий всхрап. К его удивлению звездно-буланый подбежал без всадника. Конь вытянул шею, насторожив уши, несколько раз зло ударил передним копытом. Потом из травы вынырнул Хуан. Пес осторожно взял Ломиона за руку и потянул к стоянке. — Если хочешь прогуляться, — недовольно заметил встретивший его Келегорм, — позови с собой Хуана. Хорошо, что по опушке пробегали обычные волки. — У меня меч, — огрызнулся мальчик. Келегорм мгновенно наклонился, и над головой Ломиона пролетел обрубок дерева. — Ну и где он, твой меч? — тон лорда был невыносимо презрительным. — Тьелко! — мать появилась из-за повозки. — Я только начала учить его владеть оружием… — Если варг унесет твоего сына, мне придется заколоться, не исполнив клятвы. Это будет легче, чем умереть под тяжестью твоего горя и презрения Курво. Ломион не мог понять, говорит это серьезно Келегорм или так странно шутит. Но сам сказал твердым голосом: — Я больше не пойду гулять один. Последовавший за ночевкой день принес новое огорчение. Куропатка сидела на высокой кочке неподвижно, уверенная, что ее не заметят. Ломион оттянул тетиву… Стрела врезалась в землю в двух шагах от птицы. И как в насмешку Келегорм, будто и не целясь, снял куропатку. — Четверть ужина есть. А ты, — обратился он к мальчику, — лук вроде держишь правильно, зато стреляешь как ногами. Ириссэ, уж этому-то ты могла его научить. Что-то черно-багровое запузырилось перед глазами Ломиона. Он почти почувствовал, как меч в его руке входит в грудь Феанориона. — Вот окажемся в лесу — увидишь, как мой сын владеет луком, — ответила мать. — Так ты просто не привык видеть ветер? — лорд словно не мог поверить, что кому-то ветер создает затруднения в стрельбе. — Ну, это пустяки. Пристреляешься, пока вы поживете у нас. Ломион понял, что обидные для него слова Келегорма на самом деле не были ни насмешкой, ни укором. И неожиданно для себя ответил: — Если я ногами все же умею стрелять, то руками могу кое-что получше! И стиснул зубы, ожидая брани. Феанорион расхохотался, запрокинув голову: — Ириссэ, познакомь своего сына с Морьо! Они споются, как с Айканаро! Потом шлепнул его по локтю: — Покажешь свое «получше» в крепости. Куруфин и Келебримбор будут рады новому мастеру. Ломион улыбнулся в ответ — сперва слегка принужденно, а потом от души. И принялся пристреливаться в кочки, пока они втроем делали широкий круг вокруг медленно ползущего каравана. Хуан принес только первую стрелу, потом за ними бегали три небольшие черно-пегие гончие. Келегорм и мать без труда сбили влет несколько куропаток, а одну — опять сидячую — добыл и Ломион. Когда они подъехали к месту новой ночевки, быки уже паслись, и костер горел между повозками. — Свою птицу сам выпотроши и испеки, а потом сумей поделить на всех у костра. Не исключая собак, — наставлял мальчика Келегорм. — Это же твоя первая добыча в наших землях. — Я знаю этот обычай, лорд, — совсем свободно ответил тот. — Правда, моего первого гуся я делил только с мамой. — Сегодня задачка будет посложнее: птичка меньше, а едоков больше. Наверное, всем достанется только понюхать свой кусочек! Арэдель рассмеялась вместе с Келегормом. Ломион тоже залился непривычным для себя громким смехом… и почувствовал между лопаток тяжелый взгляд. Плечи сами собой передернулись. Куропатку он выпотрошил, набил ягодами черной смородины и облепил глиной. Потом торжественно отрезал от горячей тушки кусочки и раздавал с ножа: Келегорму, матери, двум погонщикам… Несколько мгновений помедлив, скинул с лезвия кусочек на лист мать-и-мачехи. — Орондил, — обратился он к музыканту-погонщику, — не мог бы ты отнести это… Эолу? Тот взял листок и подошел к сидящему у повозки нан-эльмотцу. Эол брезгливо посмотрел на остывающее мясо, потом с тем же выражением — на сына и швырнул вместе с листком под ноги караулящим его волкодавам. Те даже не покосились на упавший предмет. — Можешь не беспокоиться, Эол из Нан-Эльмота, — словно нараспев произнес Келегорм. — Собаки тоже получат свою долю, а это — твоя. — Не нуждаюсь! — Однако исправно ешь за завтраком и ужином всю дорогу, не считая многочисленных трапез в усадьбе. — Враг волен кормить пленника или морить голодом. Но подарков от него не берут. — Откуда у тебя такие знания о повадках Врага? — Келегорм недобро изогнул бровь. — Врагов много, голдо. Одни — за Эред-Энгрин. Другие с востока, юга и севера. И добра одинаково не ждать ни от кого! — А с запада? — Феанорион смотрел испытующе. — Ты по слухам его родич? Эол не удостоил ответом и отвернулся. — Тьелко, хватит. Он достаточно испортил нам дней и вечеров, — Арэдель дернула Келегорма за рукав. — Сегодня празднуем первую добычу сына. Мясо взяли, пора и воздать честь охотнику. Сидящие у костра принялись хвалить меткий выстрел, верную руку, отличную добычу. И Ломион почувствовал себя очень радостно и уютно — как до этого в саду с Лалнен. Арэдель открывала свою память сыну, показывая родной Тирион, башни Барад-Эйтель и Гондолин. Но когда Ломион увидел укрепления Аглона, он все же поразился. Почти отполированные гранитные блоки сложились в стены, казалось, уходящие в облака. Нависающие над головой каменные галереи с бойницами. Камень со всех сторон и под ногами. И множество незнакомых квенди, идущих куда-то, что-то делающих, говорящих одновременно… Когда проездная башня накрыла их своей тенью на дороге, навстречу из ворот выехал всадник в алом плаще. Келегорм приветственно помахал ему рукой. Всадник поравнялся с караваном. Мать соскочила с коня одновременно с ним. — Ну и где тут обещанный грязный пруд? — громко спросила она. — Какой? — не понял встречающий. — С лягушками и пиявками, в который ты обязательно меня кинешь… Ой, как я рада видеть тебя, Курво! И они обнялись, хотя, как заметил Ломион, спокойнее, чем с Келегормом. Потом эльда обернулся к самому Ломиону. Тот уже догадался, что это и есть лорд Куруфин. Был этот Феанорион высок ростом, шире в плечах, чем его старший брат. Волосы падали на плечи из-под серебряного венчика иссиня-черной волной, глаза были серые, серебристые. И при всем этом он сильно походил на светловолосого синеглазого Келегорма. — Приветствую тебя, лорд Куруфин, — сползая с коня, попытался поклониться Ломион. Келегорм поймал его за плечо и поставил на ноги. — Приветствую и тебя, младший из рода Финвэ, — наклонил голову в ответ Куруфин. — Вот видишь: я привез тебе не только сестру, но и нового мастера. Он уже отковал себе собственный меч. Вполне пригодный рубить крапиву. Но Ломион уже почти привык к манерам старшего лорда Аглона. — И капусту, — бросил горделиво. Келегорм рассмеялся, Куруфин сдержанно улыбнулся. — А еще я привез тебе проблему брат. И решать ее придется прямо сейчас. — Пока что пусть твоя проблема посидит в караулке при проездной башне. Обсудим ее после обеда. Баня в Аглоне была еще лучше, чем в усадьбе Трех родников. Она занимала аж четыре просторных помещения. В большущую купальню можно было напустить сколько угодно воды. Она текла из двух серебряных голов: холодная из змеиной, горячая — из львиной — если повернуть соответствующие рычажки. Вместо лубяной мочалки — круглые и продолговатые мягкие комки непонятного происхождения*. Куски мыла разных цветов и запахов. И широкие пушистые полотенца. От усталости и теплой воды Ломион впал в приятное оцепенение, а потом и вовсе заснул на кожаном диванчике в предбаннике. Проснулся сразу от двух ощущений — что слышит свое имя и что ужасно голоден. Обедал он впервые за большим столом в компании, наверное, трех десятков квенди. Лорды и он с матерью сидели на одном конце стола. Никакой чинности и почтительности не наблюдалось. Все громко разговаривали между собой, смеялись. Говорили об охоте на зверей и на орков — как о забаве. Крупные бурые и мелкие черно-пегие гончие выпрашивали подачки. Ломион почувствовал, что в Аглоне ему очень нравится. В небольшой комнате на втором ярусе башни стоял стол и несколько стульев вокруг него. Вдоль стен выстроились высокие закрытые шкафы. Келегорм и Куруфин сидели за противоположными концами стола, предоставив место в середине Арэдели с сыном. Эола привели два стрелка. Их сопровождали все те же голубые волкодавы. — И что вы еще хотите сказать мне, похитители детей? Глаза Келегорма сузились, как у готовой напасть рыси. Но заговорил Куруфин: — Сперва мы спросим: если сын тебе дорог, почему ты хотел убить его? — А вам не все равно, братоубийцы? Вспомните, за что вы убивали в Алвлоне? — Ириссэ, твой муж всегда был так туп, или ему напекло голову в дороге? — с почти искренней заботой в голосе поинтересовался Келегорм. — Он хоть знает, о чем говорит, или просто напевает выученные куплеты? — Наверное, повторяет услышанное в Дориате, — резко произнесла Арэдель. — Ты тоже убивала на Дальнем берегу, моя бывшая возлюбленная супруга? — Когда я предложил этому мориквендо отправиться домой, он отказался, — усмехнулся старший из братьев. — И сказал, что вернется к нам. Может, ему и в крепости так же понравится, как в деревенской усадьбе? — Вы хотите оставить Эола в крепости, пока мы с сыном не уедем? — уточнила Арэдель. — Я считаю, что это самое правильное. — Вы закуете меня в цепи, голодрим? — взгляд Эола мог бы поджечь сухую траву. — В це-епи? — протянул насмешливо Келегорм. — Да у нас каждый кусок металла на счету. Разве мы потратим на украшение тебя цепями то, что можно пустить на стрелы? — Поживешь в какой-нибудь кладовой, — деловито сказал Куруфин. — К весне мы тебя, скорее всего, прогоним обратно в твой лес. — И уже моя стрела найдет твое горло, сын братопредателя и поджигателя! — В таком случае, поживешь у нас подольше. Проводите этого мориквендо обратно в караулку, пока не найдут ему более подходящее жилье. — Маэглин! — Эол буквально вонзил взгляд в сына. Ломион понимал, что в присутствии матери и Феанорионов отец не сможет ничего ему сделать. Но ответить ему вслух отказом все еще не хватало решимости. И молчал. — Так будь ты проклят, предатель и сын предательницы, что забыла страдания своего народа по вине этих убийц! — Не бери в голову, Ломион, — Келегорм встал и гибко потянулся. — Нас проклял Намо, проклял Моргот. Без умолку проклинают орки. Ну, еще кто-то проклял — дел-то. Эол едва не кинулся с кулаками на Феанориона. Волкодавы глухо зарычали. Стрелки, подталкивая ножнами, повели нан-эльмотца прочь из комнаты. — Сейчас спать! — распорядился Келегорм. — А завтра твой дядя Куруфин наверняка возьмет тебя в мастерскую. Своего троюродного брата, сына Куруфина, Ломион увидел за завтраком. Новый родич уже вышел из возраста мальчика, но до взрослого ему было еще далеко. Высокий, такой же черноволосый, как его отец, Куруфинвион явился к столу позже всех. — Познакомься, Тьелпе. Тоже кузнец и оружейник. Ломион впервые набрался храбрости пихнуть Келегорма коленом, как это делала в шутку мать. Тот округлил брови, словно в несказанном удивлении. Келебримбор протянул мальчику руку. На среднем пальце ноготь был синим. Когда уже принялись за сладкий пирог, Куруфин повернулся к сыну: — Я еду на северные укрепления. Займись с мальчиком сам. Тот кивнул, не оборачиваясь. Впрочем, Ломиона уже не удивляли такие свободные манеры младших и подчиненных нолдор. Эол приучил сына молчать, пока не спросят, и ничего не трогать без разрешения. Потому в большой, пахнущей горячим железом и еще чем-то дымно-кисловатым мастерской Ломион застыл у входа. Тем временем Келебримбор рассматривал его меч. — Ребра дола стоит делать плавнее… Ты уже, наверное, перерос свое оружие? Ломион взялся за протянутую ему рукоять и несколько раз махнул от плеча вниз. — Пока сгодится, — сделал вывод Келебримбор. — Ну, я пойду работать, а ты можешь посмотреть, что тут тебя заинтересует. Сын Арэдели неуверенно прошелся по обширному сводчатому залу. Он не ошибся, угадывая источник запаха. В горнах горел не древесный, а каменный уголь, как и у наугрим. А вот меха никто не качал, горячий воздух сам выдувался из патрубков. Надо было только направлять его рычагом в горн при надобности, а потом поворачивать патрубок вверх соплом, чтоб жар не становился больше нужного. Келебримбор между тем притащил связку пруткового железа. — Можно спросить, что ты будешь делать? — Спрашивай сколько угодно! — улыбнулся Куруфинвион. — Вообще я сегодня собираюсь выковать заготовки зубчатых колес для подъемного механизма. Но сперва из этих прутков накую стрельных насадок. У нас каждый мастер и подмастерье должен каждый рабочий день сдавать по полсотни наконечников. Стрелы, братец, как и леденцы — лишними не бывают. — Я тоже умею ковать стрелы! — Ломион почувствовал радость от своей нужности. — Какие? Тот выбрал из насыпанных на верстак три ромбовидные насадки с длинным черешком. — Ага, — одобрительно кивнул Келебримбор, — срезни. Самая нужная вещь. Надевай фартук и становись напротив. — Тут столько разных… Зачем они? — Вот это бронебойная, — Куруфинвион показал наконечник, похожий на маленькое приостренное долото. — Попадаются орки в куяках с усилением и даже в металлических кирасах. Туркафинвэ однажды взял на копье громадную тварь, на которой поверх кожаного ламилляра висел толстый зерцальник. Такие вот стрелы с длинного лука пробивают даже пластины усиления. А эта — гладкая, как игла — годится и на водяную птицу, и на мелких уручьих лазутчиков. Вот эта — летающий нож, рубит и кожаные, и конопляные веревки… — Можно, ты потом все расскажешь? — с легкой тревогой Ломион глянул в окно на поднимающийся над стеной Анор. — А то вдруг мы не успеем выполнить все, что обязаны, до вечера? — Успеем! И еще успеем сходить на ристалище потренироваться от души. Ты же хочешь научиться владеть мечом по-настоящему? Ломион взял пруток и положил его на угли. Удар-удар-удар: один конец вытягивается тонким черешком. Теперь аккуратно расплющить другой конец, согнать края на тонкую режущую кромку. И насадка летит в корытце для закалки. Келебримбор кивнул — хорошо и быстро работаешь. У него под молотком пруток раз за разом отделял от себя массивные трехгранники. — Давай передохнем, — предложил неожиданно Куруфинвион. Они сели на скамью возле открытого окна. В пузатом кувшине с металлическими шариками на дне оказался яблочный сок. — Это зачем? Чтоб звенели? — Нет, эти шарики держат во льду, а в питье кладут для его охлаждения. — Келебримбор, а кто качает воздух для горнов? — Зови меня Тьелпе, если не трудно. Меха качает вода. Водяные колеса еще дробят руду и приводят в движение большие молоты. Ниже к воротам стоит лесопилка тоже на водяном приводе. Потом покажу. Они вернулись к наковальне. Ломион действительно отковал полсотни наконечников. Руки устали, но уходить он не собирался. Не знал, куда пойти, да и хотелось посмотреть, как будет работать сын второго лорда над какими-то зубчатыми колесами. Спросить, почему колеса нельзя делать обыкновенными, он постеснялся. А Келебримбор с трудом водрузил в горн круглую отливку с рубчатым ободом и принялся выправлять эти рубчики точными ударами молота. Колес оказалось четыре: два побольше и два поменьше. Ломион заметил, что с последним Тьелпе, что называется, намахался: отдыхал все чаще, несколько раз промахивался и, поминая драный хвост Моринготто, снова разогревал отливку и выправлял ошибку. Оба вымыли руки и лица холодной водой, текущей из узкой трубы в корыто, посидели у окна. — Все на сегодня, пожалуй! Пошли, помоемся и возьмем на кухне полдник. Ломион снова направился к трубе. — Знаешь, есть разница между понятиями «у-мыться» и «от-мыться» от сажи и угольного дыма! И не успел сын Арэдели почувствовать обиду, как его новый родич уже потащил в купальню. Под левым коленом у Келебримбора оказался розовый шрам. Еще один шрам, совсем свежий, странно краснел вдоль левого предплечья. — А… ты был на войне? — Что? — Куруфинвион проследил за взглядом и усмехнулся. — Нет, это так, случайно. Ездил с отрядом на обследование выхода медной руды. Наткнулись на орков, зацепило копьем. Практически уже зажило. На пограничье такое случается часто. Если в усадьбе Трех родников кухня показалась Ломиону огромной, то аглонская — просто грандиозной. И запахи из дверей доносились такие, что желудок уставшего мальчика сжался до боли. Но почти тут же на столе перед ними оказалось блюдо с жареными колбасками, исходящие теплым паром пирожки и какие-то клубни в светло-коричневой корочке. На вкус эти странные растения оказались чуть похожи на хлебную горбушку, слегка поджаренную над костром, только мягче и едва заметно слаще. Келебримбор посоветовал их ломтики окунать в растопленное масло и посыпать солью. Начиненные малиной пирожки пришлось запивать горячим травяным настоем, слегка вяжущим язык и незнакомо пахнущим. — От усталости и в жару холодная вода плохо утоляет жажду, — пояснил новообретенный брат. — А горячая, как ни странно, гораздо лучше и быстрее. Закончив обед, они немного посидели на скамейке под двумя старыми яблонями. — Ну, куда теперь хочешь пойти: на ристалище или посмотреть на зверюшек дяди Тьелко? — На каких зверюшек? — Разных! — засмеялся Келебримбор. Потом добавил: — Ты их не опасайся, они все ручные. И маленьких не трогают. Конечно, если не станешь дергать за хвосты и усы. Они пересекли несколько дворов и оказались перед массивными дубовыми воротами. Келебримбор отодвинул засов и толкнул врезанную в них калитку. Первое, что увидел за ней Ломион, был развалившийся на травке золотисто-бурый медведь. Вроде бы дремавший на припеке зверь открыл маленькие глазки и поднял голову. Ломион прижался к брату — он хорошо знал силу и хищность медведей… — Кори! Привет! — весело крикнул Келебримбор. — Иди сюда! Зверь одним толчком перекатился на лапы и заковылял навстречу, пофыркивая и облизываясь. Очень скоро большой влажный нос оказался прямо перед лицом мальчика. — Знакомьтесь. Это Кори, любитель поспать, поесть и подрать когтями вон то висячее бревно. А это, лодырь, племянник дяди Тьелко, Ломион. Он хочет с тобой дружить. Потому веди себя прилично, слышишь? В стиснутый кулак Ломиона ткнулось что-то мягкое и теплое. Он скосил глаза и увидел, что брат сует ему пирожок. — Угости увальня. Только подавай на ладони — от безраздельной любви к сладкому он может ущипнуть тебя за пальцы. Мальчик неуверенно протянул руку с угощением. Медведь наклонился, разом слизнул пирожок. Почавкал и уставился умильно на нового знакомого. — А благодарить кто будет? — укоризненно спросил Келебримбор. Страшная зверюга вздохнула, шлепнулась на мягкий зад, прижала к груди правую лапу и пару раз кивнула башкой. Это было так неожиданно и смешно, что Ломион тоже фыркнул. — Молодец, уважаешь друзей. Вот тебе за это еще и колбаска. Можешь возвращаться к прежнему занятию: належивать бока. Но медведь не стал укладываться, а поплелся за двумя эльдар, чуть слышно урча. — Если придешь сюда один, учти: как вытащил из сумки подачку — сразу отдавай. А то у Кори маловато терпения — шлепнет лапой по руке и вышибет угощение. Лапы же у него — сам видел, какие. Безоговорочно он только Тьелкормо слушается. Ломион так растерялся, что задал первый пришедший в голову вопрос: — А почему его зовут как науга? Келебримбор рассмеялся: — Потому что похож! Когда дядя Тьелко его только привез в крепость, звереныш был похож на комок шерсти. Ну, его и назвали Коринья. Потом как взялся расти! Стал вот такой квадратный и лапистый. Только бороды не хватает. — Ой! У самой стены, меланхолично пожевывая, стоял огромный тур. Между его длинными, грозно нацеленными вперед рогами мог усесться не только сам Ломион, но и дядя Тьелкормо. И глядел он на эльдар обычным сумрачным бычьим взглядом. — А это Ондо. Хочешь посидеть на нем? — М-можно?! — Сколько хочешь. Он твоей тяжести и не почувствует. Чтоб устроиться на загривке тура, ноги пришлось расставить пошире. Бык некоторое время жевал, а потом вдруг пошел вперед, странно-упруго ставя копыта. Прошелся как раз до ободранного когтями бревна, развернулся и ткнул широкой мордой в спину Келебримбора. — Ах, да, извините, — молодой мастер поднес к слюнявому носу густо посыпанную солью горбушку. С высоты турьего горба Ломион углядел возле общипанных кустов двух оленух необычной, почти черной масти. А между их ногами выглядывала раскосая лисья мордочка. — Еще у дяди есть охотничий барс, но тот обитает прямо в его комнате, как и Хуан. — А зачем вам медведь, тур и даже лиса? — Низачем! Просто живут у нас, да и все. — Их дядя Тьелко на охоте поймал? — Нельзя сказать, чтоб уж нарочно поймал… Знаешь, наверное, что турицы телятся все примерно в одно время. Уходят из стада, а потом возвращаются уже с приплодом. В это время года охотятся только на молодых быков, которых самки отгоняют. Вот так случилось, что мать Ондо припоздала с отелом, ее приняли за бычка и застрелили. Стали собирать добычу и увидели возле туши вот его. Турицы никогда не примут чужого теленка — даже если потеряли своего. Пришлось взять в крепость и поить коровьим молоком из бутылки. Кори нашли одиноко скулящим в лесу. Что случилось его матерью, братьями и сестрами — неизвестно. Может, волки затравили. Может, напал самец, и самка не смогла его одолеть. Медведи родства не знают, могут съесть детенышей, убив их мать. И более сильная самка может так сделать. Кори уже четыре года, почти взрослый, а дядю Тьелко все равно почитает как мать-медведицу. Ну и остальные к нам попали или потеряшками, или подранками. — А почему вы не отпустите их в лес? — Они не хотят, — снова рассмеялся Келебримбор. — Походят вокруг крепости и оказываются снова перед воротами. Да и нельзя отпускать крупных животных. Они к эльдар привыкли, не опасаются ничуть. Могут запросто подойти к незнакомому охотнику — а тот их и убьет: с перепугу или как добычу. Впрочем, Кори иногда прогуливается с Тьелкормо далеко в леса. Чем-то лакомится, что-то изучает. А потом домой вместе с охотниками. В лесу пирогов с малиной не пекут! Вот мелочь лесная вроде белок, ласок, соек, пожив у нас и окрепнув, разбегается. И то не насовсем. Вон видишь ворона? Тоже птенцом принесли. Живет вроде сам по себе, но кухню навещает часто. И к лорду слетает по первому знаку. — А к тебе? — Роу! — крикнул брат. Иссиня-черная птица важно повернула голову и скользнула вниз на широченных крыльях. Сделала круг над головами двух эльдар, чуть зависла и опустилась на рукав Келебримбора. Не успел Ломион подумать о длинном черном клюве, как ворон разинул его и отчетливо произнёс: — Дрруг! Дай коррку! — Обязательно корку? Может, лучше просто булку? — Даавай! — согласился ворон. — Хоть кррысу! — Он в самом деле разговаривает? — прошептал опешивший мальчик. — Почти. Во всяком случае, я ни разу не слышал, чтоб он попросил ведро на голову. Или стукнуть его чем-нибудь. — Он ест крыс? — Никогда. Только убивает. Ворон посмотрел на появившуюся в другой руке Келебримбора булочку, походил по кожаному рукаву, коротко спикировал и перелетел на спинку дальней скамейки уже с угощением в клюве. Там, придерживая булку лапой, принялся аккуратно отщипывать кусочки и глотать. Оленуха с белым пятнышком над носом заинтересовалась подаренным хлебом. Невесомо переступая по низенькой траве, она подошла к скамейке. Но стоило ей протянуть голову к булке, как ворон приподнял крылья и громко каркнул. Оленуха отшатнулась. — Роу даже Кори в нос клевал. Ни с кем не делится. Тиндэ, Ватья, я вам отдельно принес! Идите сюда! Оленьи самки получили по ломтю хлеба с вареньем. Потом Келебримбор вывалил в деревянное корытце сырые хрящи и жилистые обрезки мяса. Тут же прибежала лиса, а за ней два темных хорька. — Вот наши специалисты по крысам и мышам. Их в подвалы приносят. А потом выгребают лопатой ночную добычу. Так что наши коты только мурлычут и кресла занимают. Даже не рвутся посоревноваться. — Барса тоже покажешь? — Когда дядя Тьелко приедет… — Перррвый лорррд Аррркккалондэ! Оказывается, ворон уже справился с угощением и теперь пешком шел к эльдар. — Видишь, даже герольдом может поработать. Молодец, Роу! — Рррад! — Пойдем теперь на ристалище? — Ррруку трррренировать! — Совершенно верно, Роу. Калитку в воротах Келебримбор все же запер на засов. — Может забрести кто-нибудь из приезжих — потом объясняй ему, что звери у нас добрые. Особенно если Кори его облапит от дружеских чувств, а Ондо захочет потереться лбом. Ломион представил себе жутко перепуганного эльда в объятиях взрослого медведя и рассмеялся. Площадка для занятий с оружием находилась в куда более просторном дворе, чем зверинец. У глухой стены стояли раскрашенные мишени, на вытоптанном кругу уже махали мечами полдюжины воинов. Келебримбор принес две стеганки, две пары проклепанных железом рукавиц и два деревянных меча. — Первое правило: при отсутствии шлема у напарника в голову не целиться. По плечам тоже — не рассчитаешь движения. Удар исключительно плашмя в наружную сторону бедра. Сперва вот такими движениями разминаешь плечи и спину. Потом повторяешь упражнение с мечом в руке. Ломион старательно покрутил деревяшку сперва правой, потом левой, чувствуя, как тепло наполняет мышцы. — Теперь делаем так: я иду только прямым замахом, ты только отбиваешь. Начали! На четвертом отбиве тренировочный меч улетел в сторону. — Рррастяпа! — раздалось сверху. Оказывается, ворон перелетел разделяющее дворы здание и теперь сидел на мишенях. — Не растяпа, а новичок, Роу. Разбираться надо. Тот ответил невнятным карканьем. Ломион еще несколько раз ронял меч, но брат почему-то хвалил его: — Руки у тебя сильные, клинок не просаживается. Скоро научишься парировать. Атаковать же нам, кузнецам, проще других. Мы точный удар у наковальни отрабатываем. Титул кузнеца так вдохновил мальчика, что он стал вкладывать в блокировку всю силу. И рука скоро заныла до плеча. — На сегодня хватит. Пошли переодеваться. — Можно взять лук и пострелять? — Попробуй. Увидев в руках Арэделиона лук, ворон предусмотрительно перелетел на стойку для сушки поддоспешников. Уставшей правой взять лук, тетиву тянуть левой. Лук туговат, конечно… Пять стрел исправно воткнулись в красную сердцевину мишени. — Ну, Роу, что скажешь? Ломион не надеялся что-то услышать в ответ и даже подпрыгнул, когда прямо над плечом раскатилось: — Крррасавец! Только через несколько дней Ломион заметил, что троюродный брат исподтишка подает птице какие-то знаки. Впрочем, и в отсутствие Келебримбора Роу редко высказывался невпопад. — Ты будешь меня всему учить, Тьелпэ? — Конечно. И другие воины будут с тобой заниматься. У нас еще все осень и зима впереди! _______________________________________________________ * Морские губки.