Серо-сиреневые

      Конверт отличался от других.       Фредерика Тревельян перевернула его, подозрительно нахмурившись. Грубая коричневая бумага, почему-то не тронутая новым тайным канцлером. Ни печати, ни подписи. Указан лишь адресат: «Леди Инквизитору Тревельян».       Она больше не была Инквизитором, и весь мир это знал. Так кто же мог...       Вдруг ее рука, сжимавшая конверт, затряслась от волнения. Побледневшая Фредерика поднялась из кресла, едва не разметав прочие бумаги.       — Миледи? — в смятении спросил разведчик, доставивший конверт.       — Открой его, — отрывисто сказала она. — Пожалуйста, скорее.       «Леди Инквизитору Тревельян», — было выведено безупречным почерком, который она так и не забыла. Ошибки быть не могло. Фредерика протянула юноше конверт, взгляд ее лихорадочно заметался в поисках ножа для писем; разведчик первым заметил его на секретере, пока Тревельян сражалась с бурей внутри нее. Сердце ее уже не ныло, но буквально надрывалось.       Раздался звук разрезаемой бумаги. Аккуратно вскрыв конверт, разведчик вопросительно взглянул на нее.       — Это из дома, — догадалась сказать Фредерика (ее голос всегда становился суше и холоднее, когда она врала). — Спасибо, дальше... дальше я сама.       Она осталась одна и — подломилась обратно в кресло; ноги ее ослабели, и эта слабость мало-помалу охватывала все тело. «Леди Инквизитору Тревельян», — читали фиалковые глаза, наслаждаясь красотой каждого завитка. Наконец, Фредерика перевернула вверх тормашками конверт, взялась за краешек зубами, а ее пальцы вытянули изнутри, по-видимому, сложенную пополам открытку.       Это от него.       Фреда, выпустив конверт и сгорбившись, то ли выдохнула, то ли всхлипнула. Минуту назад в ее груди все горело — сейчас внутри разливался святой елей, тягучий и прохладный. Мир сузился до размеров кабинета, нет, до квадратика бумаги с цветным рисунком на одной из сторон. Смысл картинки ускользал от нее, хотя автор — Фреда знала это — всегда предпочитал метафору искусству простому и недвусмысленному. Она видела лес и горы, выписанные тончайшим пунктиром, волны вдоль золотого неба и темные фигуры вдалеке. Над ними соприкасались выпуклыми краями две луны.       Это от него, Фредерика знала, знала точно, всей душой; она ни с чем бы не спутала ни почерк, ни живопись. Все это никому не подделать, как не подделать и тайное влечение ее сердца.       «С днем рождения, — было написано на развороте все той же рукой. —       Инквизитор,       Пускай прошедшие пять долгих лет и кажутся моему сердцу лишь мгновением — все же это достаточный повод отпраздновать.       Как насчет скоро встретиться за чашкой чая?

Солас».

      — Солас... — тихо повторила Тревельян, едва сознавая себя.       Мысли в ее голове перекатывались, словно камешки на дне реки. Он помнит день ее рождения. Он сошел с ума, раз пишет ей вот так открыто. Он ненавидит чай. Он хочет ее увидеть. Ждет ее... или нет?       Фреда потрясла головой и чуть не простонала от ужаса, от охватившего ее полубезумия; от вросшей в сердце пронзительной нежности; от упрямой надежды, от беспощадной любви. И каждое мгновение, ничуть не выцветшее за пять лет, яркое и отчетливое, как чернильные строки, осело на сгорбленные плечи.       Послание, написанное на листе, могло продлить ей жизнь и с той же вероятностью укоротить. Оно могло обещать дни, полные счастья, на которые Фреда уже и не надеялась, — или, напротив, терзания и муки.       В конце концов, оно могло быть лишь поздравлением с днем рождения. Поздравлением для врага, для друга. Драгоценными словами для Инквизитора, которым Фреда больше не являлась, от Соласа, оказавшегося Фен'Харелом.       И если честно, то между ними до сих пор не было ничего искреннее.       Поэтому Фредерика улыбнулась благодарно и горько; глаза замерли на «как насчет скоро встретиться...», и ответ ее растаял в воздухе, так и не коснувшись бумаги:       — С радостью.