Storm

Неаккуратность Юджи была скорее чертой характера, нежели чем недостатком. Исписав страницы угольком всевозможными вопросами, он так заляпал их разводами, что, наверное, только сам мог разобрать собственные каракули. Он прошелся глазами по странице, а потом, на другой начал зарисовывать хвост. Конечно, ему определенно было интересно как устроено государство у русалов. Живут ли они одиночками, как было рассказано в книге, или сбиваются в стаи? А может, утонувшая некогда Атлантида все же существует? Но что тогда насчет системы власти? Празднует там монархия, или правит республиканская демократия? Но, конечно, вопрос о кормлении грудью был приоритетом. Он зарисовывает хвост, или по крайней мере его очертания. Юджи рисовал хорошо, за время одиночества тут, так получилось, какие-то творческие навыки были просто необходимостью для убийства скуки. Он даже писал маленькие и средней величины рассказы, что, в отличии от рисунков, а точнее, «каракуль», если уж вспоминать о дедушке, не подвергались критике. Возможно, его дедушка был безнадежным романтиком, что верил в одиноких, несчастных, грустных писателей. И конечно же, маяк был идеальным местом для воспитания будущего писателя. А может, из-за того что еще мальчиком он, Юджи, неплохо разбирался в том, как работает маяк? Все таки, пособий может быть и не мало, но не так много как хотелось бы, и Васуке верил, что его внук внесет свою лепту в историю, написав руководство? Странно, конечно, что тело так ноет. На самом деле было бы ложью сказать, что его не изматывали ночи на маяке, но все-таки то что происходит в последние пару недель было совсем уж из ряда вон выходящим. Он был слишком молод и в расцвете сил, чтобы это могло быть старостью. Юджи осмотрел себя, поджарые красивые руки, с хорошим бицепсом, и такие же накаченные ноги. Он привык бегать марафонами еще когда был подростком. Но в последнее время он становился очень рассеянным и возвращался в домик максимально измотанным. Нобара и Фушигуро как-то упоминали, что если делать что-то на протяжении долгих лет можно впасть в меланхолию, и делать это былое будет тяжелее. Наверное, все же, пора было просто признать. Он ужасно устал. Ужасно устал заниматься одними и теми же делами, видеть, как день сменяет ночь, его уже тошнит от запаха йода, серы и даже соли. Его просто тошнит от того, как пахнет побережье в середине дня, даже если нос уже привык ко всему тухло-морскому. Очень редко, но Итадори ловил себя на таких состояниях как сейчас. Совершенно безысходных и злых. И даже так, куда идти? Идиотом он не был, и хотя расценки знал не очень хорошо, в городе все же бывал. У него есть сбережения, но куда его возьмут? Все его знания это про корабль, море, да маяк, и отплывать куда-то это еще отпроситься надо или идти в другой портовой город. Да и как он может просто взять и бросить свои обязанности? Юджи роняет голову на измазанные в углях и саже руки. Он складывает ладони в молитве, не к богам, но включая их: к морю, к ветру, к чему угодно, лишь бы этот год стал последним, и кто-то другой нашёл бы здесь ту романтику, которую он утратил. — - — Вспышки внезапной агрессии и отчаяния за последние пару лет стали ещё одними нежеланными спутниками. Хотя бы не доходило до срывов на друзьях. Он прокручивает в голове последние пару встреч, когда ему прямо говорили о том, что маяк высасывает из него все живое, и в свои двадцать четыре он напоминал молчаливого и отстраненного старика. Таких стариков Юджи не знал, но слова Нобары под сомнения тогда не поставил. Вспыльчивость той грозила мужчине не только причитаниями, но и физическим насилием, хоть и ограниченным болезненными щипками или просто неприятными толчками. Он встаёт, чтобы спуститься вниз, сделать всё необходимое, чтобы вновь подняться вверх — и так по кругу, пока солнце не поднимется настолько, что между ним и горизонтом вмещались указательный и средний палец. Когда все приготовления завершены — металлический гул противовеса стихает где-то в глубине шахты, ударяясь о пол. Рычаг, стопорящий вращение линзы, зафиксирован. Лампа погашена. Юджи спускается в самый низ, на первый этаж, чувствуя, как маяк наконец замирает. Смена окончена. — Блять, Господи! — Юджи выругался, хватаясь за сердце и облокачиваясь о стену. Он застыл на одной из ступеней винтовой лестницы: внизу, прямо на ковре в жилой пристройке, распласталась огромная туша. Но все-таки, как же это не привычно видеть на маяке хоть что-то или хоть кого-то, тем более настолько превосходящее мужчину по размерам. Трехметровый нарушитель спокойствия даже не повел одной единственной бровью — теперь уж Юджи видел что на второй части лица был не то корал, не то, какой-то нарост, что закрывал половину. Впрочем, то, что на этом наросте были два вертикальных глаза выглядело до жути инфернально, тем более ввиду последних событий пяти минут, когда сердце от испуга ушло в пятки. Как же он не привык к такому. Он сглатывает и осматривает русала, теперь такая возможность точно есть, все равно деваться некуда. Трехметровое существо лежит в весь проход, и если Юджи хочет как-то вернуться уже в свой домик посреди острова, придется идти через него, либо никак. Хвост — градиентно-алый, усеян острыми плавниками, между которыми натянуты тёмные перепонки. Юджи насчитал шесть, а на спине, кажется, ещё несколько. Не акульи — скорее, как у морского окуня, или как у крылатой зебры. Такой муляж висит у него на стене дома, имитируя трофей, но на деле — деревянная подделка. Таким хвостом точно можно было убить, если не колючими, хоть и сложенными плавниками, то тяжелым весом. Тело и вправду было украшено символами, лаконичными, минималистичными, витиеватыми, только на грудной клетке располагались более «острые» на концах татуировки. Интересно, чем такое билось? Наверняка не сажей, возможно из чернил моллюсков, все-таки наверняка русалам было легче добыть таких в большом количестве, да и управляться им наверняка было бы с таким легче. Единственный раз, когда Юджи контактировал с каракатицей был в детстве, и Итадори старший еще долго смеялся над черными кляксами брызнувшими ребенку на лицо и которые так тяжело было смыть. — Человеческий ребёнок, достаточно смелый, чтобы смотреть на меня как на животное? — Грубый мужской голос заставляет сердце в очередной раз подскочить. Юджи смотрит в алые глаза не веря собственным ушам. Самый главный страх был, пожалуй, в том, что русалки не умеют говорить. Если бы это оказалось правдой, все его усилия по спасению существа выглядели бы преувеличенными. Смотритель был добр, но все же любопытен. — Простите. — Еще юношей Итадори научили вежливости, но все правила приличия меркнут вместе с рациональными мыслями. Кто бы мог подумать, что он не просто встретит живую мечту детства, но и заговорит с ней?. Он сжимает в другой руке, той что не опирается на стену, блокнот с вопросами и рисунками. — Вы хотите обосноваться тут? Лицо собеседника выдало в крайней степени замешательство. Юджи думает, что назвал бы это негативным замешательством. — Нет, — Кротко отвечает русал. Его лицо смягчается: теперь оно напоминало Васуке, когда мальчишка с уверенным видом нес ерунду. — Тут отвратительный запах масла. Словно здесь сгнила туша кита. Русал подпирает одной из рук подбородок и смотрит на Юджи пристально, словно ожидая чего-то. Молодой мужчина решает кивнуть. Разве тут так плохо пахло? Если вспомнить, когда он был ребёнком, его и вправду тошнило от запаха ворвани. — Спасение меня может стать твоей величайшей ошибкой, — из раздумий выбивает мягкий, но шипящий голос — Или нет, — голос выравнивается — Ответь мне, человеческий ребенок: чего ты хочешь? Итадори чувствует как его голова идёт кругом. Этот вопрос вызывал у него чувство тревоги и паники, хоть и весомых причин для такой реакции не было, по крайней мере, не в этой ситуации. — Знаний? — Неуверенно отвечает он, а после, решает уточнить собственный вопрос. — Вы ведь русал? Существо из сказок, легенд и ненаучных бестиариев, да? Русал не удостаивает его ни кивка, ни опровержения. Юджи решает, что сказал очевидное. — Я бы хотел узнать больше о русалках. — Больше? — Собеседник немного возиться на месте, будто пытаясь устроится по удобнее. Наверняка такой хвост мешал. Интересно вообще как выглядело его передвижение. Итадори обещает себе не думать об этом слишком много чтобы не хихикать. Юджи рыщет в кожаной сумке на бедре — той самой, что когда-то подарил ему дедушка. Помимо письменных принадлежностей, ещё не тронутого «Моби Дика» и прочей мелочи, там лежала старая книжка. Повреждённый переплёт, пожелтевшие страницы, ни названия, ни автора — только следы долгих лет. Он аккуратно спускается на ступеньку ниже, и краем глаза успевает заметить, как прежде спокойные плавники напрягаются. Но в лице или в теле русала нет ни напряженности, ни готовности напасть. Может, просто рефлекс? Уверенный, хоть и робкий смотритель присаживается на корточки, протягивая книгу. Выглядел ли он глупо со стороны? Наверное, это не важно. Неожиданно занывшие лодыжки болезненным воспоминанием напомнили, как недавно могучий хвост сбил его с ног и он вновь напрягается, готовый чуть что отстраниться от своенравного создания. Одна из рук берет переплет бережно. Он пробегается глазами по страницам, и уже на третей его лицо становиться серьезным и хмурым, взгляд — холодным. — Мое имя — Сукуна Рёмен. — Губы собеседника складываются в тонкую линию, и лицо расползается в жуткую, клыкастую улыбку. Итадори чувствует как по спине бежит недобрый холодок. Все четыре глаза смотрят прямо на него. — Эта книга, — он закрывает том одной рукой. — написана одним из моих потомков. — Он смотрит щурясь на Юджи, а потом немного расслабляется в лице. Итадори не верит — ни тому что слышит, ни тому, что видит. Одна клыкастая улыбка это еще ничего, но она меркла в сравнении с той, что образовалась из, как раньше думал смотритель, «шрама», на животе. Она выглядела широкой и ужасающей, с огромными зубами, превосходящими по размерам те, что были во рту собеседника. Но это, все же, это ничто в сравнении с тем, что он услышал. «Потомок? Написал эту книжку?» Юджи совершенно точно не верит в это. Каким таким образом русал это понял? Там нет ни автора, да и написана она не вручную, а напечатана печатной машинкой. — От этой книги запах определенных чернил, те, что люди не используют для печати большинства своих книг, мальчишка. — как будто бы слыша чужое замешательство объясняет сам себя русал. — А даже если человек каким-то образом получил такие чернила, — он явно осматривает Итадори с ног до головы — это не объяснило бы твое и мое внешнее сходство. — Ч-что? — Юджи неуверенно переспрашивает, ужасаясь от своей догадки. — Ненавижу повторять одно и то же. — Прежде издевательская гримаса искажается в раздражении, и даже рот на животе перестает улыбаться, вновь складываясь в напоминающую глубокий шрам полоску. Юджи чуть не теряет равновесие, пока пытается осознать услышанное. Это удача? Или везение? Происки Господни? Как конкретно к нему могло занести русала, с которым родны кровью? Юджи тянет руку к вискам и закрывает глаза, вздыхая. Ну и что? Юджи его не знал. И сейчас, замечая некое сходство от редкого цвета волос до черт лица, это все еще ничего не меняло в его жизни. Он все также останется гнить на маяке по самую старость, пока не заведет себе законное наследие из приюта, что точно как и он — сгниет тут, сделав все тоже самое. Это был замкнутый круг, в котором не было конца, и с которым он, как смотритель этой высасывающей душу и силы машины уже смирился. Он убирает руки с лица и слабо улыбается. Собеседник вскидывает бровь, не скрывая удивления. — Понятно. — Итадори кивает и предпринимает попытку встать. Неожиданно он чувствует, как одна из рук хватает его за ногу и тянет вниз. Он падает, и одна из рук русала хватает смотрителя за шею, сжимая. От падения воздух выбивает из легких, а теплая ладонь на шее кажется раскаленной. Чужое лицо искажается — ни то в крайней степени раздражении, ни то в открытой злости. — Ты что, посмел поставить мои слова под сомнения? — русал практически рычит, глаза сужаются. Юджи хватается за чужую руку, пытаясь отстраниться, и крепко сжимает губы, теряя прежнее дружелюбное выражение лица — раздражение вспыхивает в ответ. — Думаешь, что я стану тратить свое время на глупую ложь? Или ты бездумно слеп и глуп. — Да нет же! — Итадори сжимает чужую руку своими двумя, и русал тихо болезненно шипит. Все таки смотритель был далеко не слаб. Русал отпускает его. — Следи за своим выражением лица, ребёнок. Мне плевать, что ты мой дальний потомок или родственник — все русалы, без исключения людоеды. Не выводи меня. Видимо, резкое нападение всё же не прошло для него бесследно: он сжимает рукой место, где когда-то гарпун прошил его насквозь. Гримаса на лице — смесь боли и бессмысленной, даже, беспомощной ярости. По крайней мере это то, как видел ситуацию Юджи. Он привстаёт и, пытаясь контролировать мимику, чтобы не раздражать существо ещё больше, произносит: — Я не тупой. А еще тебе нужна медицинская помощь. Существо тихо, недовольно шипит — то ли из-за перехода на «ты», то ли от самой констатации факта. Русал и правда выглядел измученным, раненым и слабым. — Я не знаю, кто на тебя охотился, но если бы ты хотел уползти обратно в море, ты бы уже это сделал. Я хочу знать о русалках- — Закрой рот. Голова болит. — Существо прерывает его, и поворачивается телом к дивану. Оно кладет две верхние руки на мягкую мебель и отталкивается двумя нижними. Юджи, уже закативший глаза от раздражения, теперь смотрит на эту сцену почти зачарованно. Он не скрывает любопытства и даже легкого восхищения чужой комплекцией. И хотя сам смотритель был сложен хорошо, даже отлично, до такой кондиции ему было далеко — не только из-за отсутствия тренировок, но и возраста. Мужчина, лежащий на диване, выглядел вдвое старше его. — Ты как-то отнес меня в то убогое место. — Голос Сукуны звучит равнодушно. — Я хочу, чтобы ты сделал тоже самое. В основной дом. Только теперь, при свете лампы, падающем прямо на переднюю часть тела существа, Юджи замечает две вещи: кожа на нижней части живота была испачкана грязью, а там, где оставалась чистой, имела неестественно красный оттенок. Судя по лицу, естественный цвет был бледным и еле-розовым в местах, где сосуды находились ближе к коже. Похоже передвижение по земле было для русала мучительным. Подумать только — каково же Сукуне на самом деле больно. Юджи мог сколько угодно злиться на его грубость и заносчивость, но сейчас чувствовал укол совести: он боялся больше, чем помогал. Перед ним был тяжело раненный человек. — — - Сказать было проще, чем сделать. Конструкция прямиком из каменного века, что Юджи некогда придумал, распалась почти сразу после того, как выполнила свою цель. Нужна была телега или хотя бы большой ящик на колёсах. Впрочем, если так вспомнить… Кажется где-то сзади дома был деревянный плуг с двумя колесами по бокам. Это, конечно, не телега, но, пожалуй, даже удобнее. Если убрать нижнюю часть плуга, которой вспахивали землю, а верхнюю рогатку оставить — как раз будет куда уложить хвост. А тащить многофунтовую тушу Сукуны, запрягши самого себя, уже казалось не таким безумным, если центр тяжести будет смещен на середине. Он обходит за дом и под навесом, среди кучи зелёно-коричневого стеклянного хлама, находит плуг. Пыльный, грязный, с мешками из грубой дерюги, от которых мгновенно чешется нос, и осколки битых бутылок под ногами. Юджи дергает несколько мешковин, и клуб пыли вместе с стеклом падает на землю, под ноги. Он берет один осколок и порыв чихнуть пропадает. Глаза щиплет, и он случайно, а может, и нет, сжимает его пальцами. Режеться до крови. Юджи не знает, сколько времени прошло — достаточно чтобы царапина успела свернуться. Держит кусок, смотря в свое миниатюрное и искаженное отражение. Он рассматривает себя до неприличия долго и в голове пусто. Неприятные воспоминания гниют под раненой кожей, и Юджи кидает. Есть вещи из детства, которые лучше не вспоминать. И осколки, которые лучше не поднимать. Он вытаскивает плуг за рогатку, приподнимает его, чтобы вытащить из-под навеса, и идёт искать топор. Находит там же, где и всегда — воткнутым в пень. Ему нередко приходилось рубить доски, все-таки, печь надо было чем-то топить. Деревьев на острове хватит еще на пару поколений, если использовать все с умом и высаживать новые. Сделав все необходимое, обрубив часть для вспахивания и облив плуг двумя вёдрами воды, Итадори напоследок проходит по древесине сухой тряпкой, стирая грязь. Потом, запрягая себя в место для скота — с противоположной стороны от рогатки, тянет конструкцию в сторону маяка. Оказалось куда проще, вес практически не чувствовался, осталось проверить это на практике. Появившись в проходе, он посмотрел на диван, где вальяжно расположился русал и что-то листал в ранее отданной ему книжке. — Почему так долго? — Сукуна даже не смотрит в сторону смотрителя продолжая с явно напускным интересом изучать книгу. А может, ему и вправду было что-то там интересно, правда Юджи думал, что русал просто высокомерный мудак. — Вставай, все готово. — Юджи сохраняет остатки самообладания, чтобы не обозвать его как-то, и вспоминает брошенное собой вчерашнее «ваше высочество» с некоторым забавным оттенком. Усталость вчера видимо была такая сильная, что мужчина превратился в сплошной нервный комок, вот и нес всякую херню. Сейчас, после нормального сна, и ненапряжной смены все ощущалось, во-первых, более реально, во-вторых спокойнее. — Как ты планируешь, чтобы я забрался в… это? — Сукуна смотрит за спину Юджи, приподнимаясь с помощью двух рук, и изучая странную конструкцию. Изогнутая деревянная плоскость, уходящая вниз волной, в конце которой была палка-рогатка, а спереди деревянная длинная балка-вилка, которая обычно крепилась к скоту, но сейчас там была странным образом натянута веревка. Было бы сложно объяснить что такое плуг тем, кто ни разу его не видел и не мог представить. — Я думал, что твой хвост мог бы свисать тут, а на основную плоскость я смогу тебе помочь забраться. За вилку будешь держаться руками. Ну, или я могу попытаться тебя привязать к доске. — Объясняет спокойно Юджи, продолжая осматривать русала, чей напряженный взгляд метался от смотрителя, до плуга, и обратно. Русал медленно слезает с дивана и использует руки, чтобы подползти к плугу на улице. Он внимательно его осматривает, и, заходя сбоку от одного из колес, с стороны рогатки, кладет на дощечку руки и взбирается на плоскость сам, без дополнительной помощи. Юджи смотрит в потолок пристройки и вздыхает, взгляд цепляется за фотографии на стене, на которых были изображены все смотрители. Фотографии, рисунки, просто записи в рамках или повешенных на гвоздях. Все равно было делать нечего, судя по всему Сукуна в его помощи не нуждался. Место было можно было назвать историческим. Было видно, что маяк стоял тут уже пару веков точно, хотя точной истории Юджи не знал. Васуке предпочитал болтать, жаловаться и ворчать по-любому поводу, но не по делу, так что полноценной экскурсии не было. Кстати говоря о показе маяка, насколько долго тут планирует задержаться русал? Он не был против его компании, но у смотрителя были свои планы. — Ну? — доноситься снаружи голос полный нетерпения. Русал лежит на спине, задрав голову вверх. Две руки обхватили деревянную вилку снизу, а хвост облокачивается на рогатку, кончик свисает вниз. Видимо, огромная рыбина справилась сама, и даже без человеческой помощи. Жаль — не появилось повода лишний раз коснуться алой чешуи. При дневном свете Юджи различает шрамы на груди, руках и хвосте — разных форм, длин и оттенков. Там где хвост, местами чешуя растёт странно, а где-то отсутствует вовсе Он обматывает верёвку через плечо, фиксирует потуже и отходит назад, толкая плуг. Пока всё идёт гладко: маяк стоял на возвышенности, а везти вниз куда легче, чем поднимать вверх. Он разворачивается и начинает спускаться по протоптанной дорожке. Это было явно лучше, чем вчерашняя импровизация — и уж точно стоило меньше, чем пара отбитых пальцев. Начался дождь. Не удивительно — середина сентября, жара уже на излёте. Влажность в этом регионе и так была высокой, но осенью и весной достигла своего пика. Он ускоряет шаг, радуясь, что сзади не слышит ни ворчания, ни команд. Видимо, даже у русала есть совесть У порога он оставляет плуг, отматывает с плеча верёвку и оборачивается. А нет, дело не в том, что смотритель справился с неожиданной задачей. Просто русал решил прям в таком положении и уснуть, ну, или по крайней мере, ему в крайней степени было явно комфортно. Распластался как мог, положив вторую пару рук за голову. Хотя сцепленная первая пара рук на вилке указывала скорее на то, что он в полудреме. — Сукуна? — тихо зовет его Юджи. Алые глаза сонно приоткрываются. Русал привстает, подтягивает хвост, сползает на пол и, цепляясь руками, доползает до дивана. Взбирается, укладывается, кладёт руки на живот и отворачивается. Видимо, разговоров сегодня больше не предвиделось. Ни нормально диалога ни светской беседы. Интересно сложный характер передавался по наследству? Если так, то смотрителю остается смириться с тем, что чем старше он будет, тем более чёрствым и грубым станет. — - — Юджи поднимается к себе на чердак. Хлам из одежды был по-хозяйски сложен в кучу у стены, грозясь в любой момент ожить, а пол и внутреннюю часть крыши покрывала краска, следы от угля, сажи и царапины, указывая что тут жил в свое время непоседливый, а уже потом, своенравный мальчик. Царапал стены камушками, ножиком, чертил всякие глупости, рисовал. Тут были даже несколько рисунков его дедушки, в основном до ужаса карикатурные, и, как думал ребёнок, обидные. Сейчас они скорее были воспоминанием. Тут был нарисован голубь Дортмунт, а рядом, уже более аккуратно и похоже на голубя, но так же минималистично — Дортмунд младшая с письмом в клюве. Юджи снимает с себя одежду, оставаясь в одном нижнем белье. Он ложиться на не так давно купленный матрас с пружинным блоком, это ударило по его накоплениям достаточно сильно, но был лучше, чем из соломы. На самом деле жизнь на маяке хоть и была не самой легкой, назвать ее тяжелой было бы преувеличением. Мужчина, как мог, обустраивал все тут. Что-то оставлял как было, что-то убирал, что-то покупал, что-то менял. Хотя, наверное, все самые важные и интересные покупки пришлись на четыре года назад, когда смерть от Васуке отпустила его и он перестал топить себя в подростковом алкоголизме и склонности к риску. Он помнит и не раз как прыгал с скалистой местности у маяка прям в непроглядную и голубую воду. Там, где волны так сильно бьются о скалы, что малейшее промедление и ты можешь погибнуть. Сейчас это скорее глупые воспоминания, и половина того, что он тогда делал казалась какой-то глупость. Лучше бы откладывал деньги, лучше занимался работой и быстрее искал себе замену. Может быть, если бы он пришел к этой мысли раньше, не пришлось бы сейчас тут лежать и смотреть в деревянный потолок. Вдохнув пыльный воздух и потный, смешанный с чернилами, сажей запах, с нотками ворвани он решает все же открыть окно на ночь. Надо бы тут убраться, как раз будет такая возможность вечером прежде чем он ступит на смену. А может, маяк и вовсе не включать? В конце концов за один пропущенный день ему ничего не будет. Пьяных стариков-рыбаков решивших устроить вечернюю вылазку было жаль, но уже сейчас мужчина не ощущал в себе никаких сил вставать и что-либо делать. Пирс в городе все равно будут пару дней чинить. Ему явно сказали отдохнуть. Честно говоря, Юджи смутно помнил последний раз, когда спал в свою обычную рабочую схему. Это, вроде, было два года назад, когда к нему приехал какой-то невысокий и худой мужичок, которому было интересно поработать на маяке. А Итадори был не из тех, кто отказывался от отдыха, особенно если представлялась такая возможность. Вот и получилось, что он тогда поспал пару ночей, пока не выгнал мужика за то, что то разбил линзу. Возможно, и не стоило тогда так резко реагировать, может, тот сэр бы приучился и занял бы его место? Он не знает. Кажется, работа тогда была не столь в тягость. Кстати о гостях на острове. Сукуна Рёмен. Русал оказался ворчливым и разговорчивым. Интересно, когда он говорил про людоедов это была шутка? Все таки, странно если они едят мясо. Вспоминая написанное в книге успешно забытой на маяке, автор там предполагал, что у русалы не так хорошо реагируют на любую человеческую еду. Сукуна упоминал, что это написано его потомком, а значит, вряд-ли он лгал, так что возможно просто косноязычно выразился. Ведь тот же Сукуна сказал, что русалы все до единого людоеды. А люди, это, своего рода, человеческая еда если можно так сказать. Васуке говорил, что ты то, что ты ешь, в попытке запихнуть в ребенка больше овощей. Хотя Юджи и не совсем понимает как это связано. Еще, у русала был красивый голос. Бархатный, грубый, рычащий. В зависимости от интонации ему можно было приписать разное. Вспоминая книгу он читал о сиренах, да и не только в той книге, много где описывались сирены. Существа с чарующим путников пением, заставляющие идти прямо им в когтистые руки. Есть ли какая-то принципиальная разница между русалками и сиренами? Или это как породы собак? Или как разные, но похожие виды, окунь морской и окунь пресноводный? Юджи жалеет, что бросил сумку где-то внизу на первом этаже, ведь эти вопросы определенно были важны для него. Он не знает почему у него пробудился такой резкий интерес, но это отвлекало от грустных и нелепых мыслей. Например, что Итадори искренне боялся завести тут домашнее животное. Одно дело обрекать себя на одиночество, другое дело собаку или кошку. Это звучало так не справедливо. С этими мыслями он и уснул, беспокойно, ворочаясь в собственной постели из угла в угол.