3.03.

«Какая жуткая тоска, И время стынет у виска, И ближе к ночи свет пустых огней».

      Звук рвущейся бумаги нарушает тишину и девушка слегка морщится, касаясь кончиками холодных пальцев виска. Пульсирующая головная боль накрепко сплелась с тошнотой и мешала жить, цепко хватая за горло, сжимая его и не позволяя свободно дышать. Каждое утро начиналось одинаково. С мигрени, отвращения к себе и всему на свете, сигаретного дыма, от которого тошнило и серого пейзажа за окном. Осень. Серая и тоскливая. Серое внутри и серое снаружи вызывало отторжение всего остального, стремиться к которому совершенно не хотелось.       Стряхнув длинным ногтем пепел на остатки конверта, она разворачивает письмо, пробегаясь взглядом по строчкам, болезненно вздыхая.        – Писать письма так старомодно. Так в твоём стиле, – едва слышно шепчет, сворачивая лист бумаги в несколько слоев и бросая его к билету в кино. Идти совершенно никуда не хотелось, да и явно не придётся, ведь дата сеанса была три дня назад. Странно, что автор письма не влетела и не начала возмущаться. Прижав запястье ко лбу и слегка зажмурившись, Рюноскэ тушит сигарету о конверт, сползая на пол и вжимаясь спиной в холодную стену.       Сверкнувшая за окном молния дарит девушке очередной приступ боли. Сжав пальцами волосы, она отворачивается от окна, устроившись в самом углу прихожей. Сил на то, чтоб дойти до спальни совершенно не было. Медленно подтянув колени к груди, девушка утыкается в них лбом, закрывая глаза. Нестерпимо хотелось спать. Темнота постепенно заполняла сознание, застилая собой связь с реальностью.       Трель дверного звонка.       От громких звуков голова болит сильнее, а кишки едва не выворачивает наизнанку. Рюноскэ надеется, что незваный гость уйдёт и оставит её в покое. Стоящий за дверью явно не собирается этого делать.        – Рюноскэ, не заставляй меня выламывать дверь, – звонкий, но твердый тон оповещает о том, что это не шутка.        – Дазай-сан, давайте поговорим в другой раз, – не узнать обладательницу голоса трудно. Крайне трудно.       Почему-то Рюноскэ слышит, как в дверном замке проворачивается ключ, а в следующую секунду сама дверь распахивается. На пороге стоит она. Та, что сияет ярче солнца. Та, что является полной противоположностью девушки, сидящей на полу.        – Отлично выглядите. Новая стрижка? – тихо спрашивают откуда-то снизу и Дазай требуется несколько секунд, чтоб найти источник голоса. Встряхнув влажными волосами, она присаживается рядом и касается пальцами щеки темноволосой, аккуратно заправляя прядь за ухо. От Осаму пахнет яблоками и виски, а в карих глазах мелькает обеспокоенность.        – Ты чего сидишь тут? Тебе плохо? – голос кареглазой звучит уж слишком громко, но всё ещё тепло и с нотками заботы. Рюноскэ протягивает руку, накрывая ладонью её щеку и впиваясь в губы, оставляя на них горькое послевкусие от сигарет. Поцелуй длится лишь несколько секунд, но темноволосой достаточно. Прижав шатенку к себе, девушка утыкается носом в её шею, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы, а дыхание перехватывает. Рюноскэ скучает. Жутко скучает. От невыносимой тоски в горле ком, а лёгкие перестают качать кислород, заставляя девушку задыхаться и захлебываться собственными слезами. Дазай аккуратно поглаживает её по спине, усадив на своих коленях.        – Милая, всё хорошо, не плачь, голова заболит, – шатенка тихо шепчет, касаясь губами виска темноволосой и медленно покачиваясь, чтоб успокоить ту. Вспышка молнии и звук бьющегося стекла.       Рюноскэ просыпается, чувствуя, что щёки влажные от слёз. Она быстро осматривается, стараясь уловить дух присутствия Осаму в квартире.       Пусто.       Пусто, тошно и больно.       Нет ничего, кроме старого конверта и... рамки с разбившемся стеклом, которая сейчас лежала на полу. Рюноскэ на коленях подползает к фотографии, чувствуя, что слёзы вновь застилают глаза. Со снимка на неё смотрит шатенка с широкой улыбкой и весёлым взглядом. Такая родная, такая дорогая. Такая живая. Рюноскэ кончиками пальцев касается чёрной ленты в нижнем углу. Девушка вновь чувствует тошноту от подступающего кома, вновь задыхается и вновь давится в беззвучном рыдании. Осколки стекла режут ладони и колени, а глаза уже болят от слёз.       Алкоголь не спасал от воспоминаний. Сигаретный дым не согревал душу.       Однажды Рюноскэ найдёт в себе силы выбросить билет в кино трёхлетней давности.       Три года и три дня.       Три года и три дня тошнотворной тоски по той, чей голос она никогда не услышит.