Сколько ты еще продержишься?

      — Сколько ты еще продержишься? — спрашивает Иорвет насмешливо. Его губы изломаны кривой, неприятной ухмылкой, а во взгляде зеленого глаза горит превосходство. Второго нет — давно уже (Вернон не знает сколько — даже не хочет знать), вместо него зияет бордовым провалом старый уродливый шрам. Словно насмешка над глупым dh’oine — посмотри, что вытерпел я и как слаб ты. Ты бы сдался? Прекратил свою бессмысленную борьбу?       Сколько ты еще продержишься, а, Роше? Сколько будешь пытаться бороться?       Руки Вернона запачканы в крови по локоть. Пахнут пеньковой веревкой, завязанной на переломанных эльфских шеях, огнем и гарью от сгоревших тел. Пахнут сталью и железом нильфгаардских доспехов. Горькой полынью разочарования и мором — болью всех погибших темерцев. А есть ли смысл? А есть ли куда двигаться дальше?       Впереди только дым и смрад от костров, вой чудовищ и стирающий человечность голод. Впереди страна, ждущая перемен. Умирающая, выжженная земля, пустые амбары и бесславные горы погибших. И затягивающая в себя пустота отчаяния. Пустота, окружающая Вернона со всех сторон, тянущая его в себя. Оставляющая только кровавые пятна и яркий Иорветов глаз. Зеленый словно трясина.       — Сколько потребуется, — хриплый, прокуренный голос вырывается изо рта с тихим рыком. Роше готов раз за разом хвататься за меч, отбиваясь от всех возможных врагов любимой страны. Вот только бить не по кому. Иорвет кривит губы еще больше, приоткрывает рот, показывая кривые, скошенные зубы. Смеется хрипло, но искренне. Над ним. «Глупый ты, глупый, dh'oine.»       — Сколько ты выдержишь, послушный осиротевший пес? Преданный слуга своего мертвого господина. Сколько будешь бросаться впустую, пытаясь сохранить хоть остаток того, что было? Сколько будешь рвать и метать, вцепляясь зубами в чужие коронованные глотки, разрывая их? Хочешь проверить потечет ли хоть из одной голубая кровь? Ты знаешь ответ. Нет.       Голос Иорвета звучит отовсюду, отражаясь от невидимых стен и въедаясь в мозг. Не дает ни сбежать, ни закрыться, проникает сквозь крепко зажатые руками уши. Обволакивает само сознание. Насмешливо, высокомерно, слишком прямо. Бьет по самым больным точкам.       Сколько, а, Вернон, сколько?       Иорвет имеет право спрашивать. Чертов эльф сам борется уже не один десяток лет. Сам бросается раз за разом на врагов, ощущая бессмысленность. Самоубийственно. Бесполезно. Отдавая всего себя ради высшего блага. Знает, сколько может сам выдержать. Долгие-долгие месяцы, годы, целые десятилетия. Продолжая идти вперед к недостижимой цели. Много… Почти бесконечно. До последнего вздоха.       А, ты, Роше? Сколько ты еще продержишься?       — Ты уверен, в том что ты делаешь? Что не разрушаешь все своими руками? Сам! — пальцы Иорвета смыкаются на его шее, сдавливая, оставляя фантомные фиолетовые синяки. Держат крепко, лишая воздуха. Возле уха — горячее дыхание и ввинчивающийся штопором в мозг шепот. — Помнишь повешенных? — короткие ногти царапают кожу. — Перерезанную глотку короля? — ведут, обжигая, вниз по грудной клетке. — Уничтоженную Темерию…       — Уверен, — Вернон пытается вырваться из крепкой хватки, но ему не дают, удерживают на месте, смыкают зубы на виднеющемся над акетоном куске шеи. Кусают больно. — Это ты виноват! — обвинение звучит так по-детски. Что спрашивать с эльфа — ему наплевать на беды людской страны.       Да и уверен ли? Отдавая Темерию Нильфгаарду, продавая свободу и соседей за мнимый зыбкий мир. Темнота за спиной гнусно смеется голосом Иорвета. Обнимает его чернотой и тонкими, костлявыми руками.       — Сколько выдержит твоя совесть, а, Роше? — проникновенно шепчут на ухо. Прижимаются ближе, пачкая его своей кровью. Кровью эльфов. Кровью погибших друзей и врагов. В нос ударяет мерзкий железный запах.       Вернон дергается, отталкивает наконец чужие руки. Хватается за акетон, сжимая руку у сердца. Бредет вперед, не поворачивая головы, пытаясь отдышаться. Скорее — зажечь свечу. Отогнать пустоту и тьму. Роше стоит, облокотившись на комод, внимательно всматриваясь в мутную поверхность зеркала, в которой отображается лишь он. Нет ни крови, ни синяков, ни ожогов на его коже, но темнота за спиной расплывается бордовым провалом и хитрыми искрами зеленого. Шепчет на Старшей речи.       Сколько ты еще продержишься?