Путешествие в Германию

Мне было тогда лет двадцать пять, — начал Юнги, — дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы «окончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись — я жил без оглядки, делал что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придет время — и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего. Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица — именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском «Грюне Гевёлбе». Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые, человеческие лица — речи людей, их движения, смех — вот без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда особенно легко и отрадно; мне было весело идти, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей... да я даже не наблюдал их — я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону. Итак, лет двадцать тому назад я проживал в немецком небольшом городке , на левом берегу Рейна. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хороша собой и умна, кокетничала со всеми — и со мною, грешным, — сперва даже поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость не тешится! — и поселился в Городок этот мне понравился своим местоположением у подошвы двух высоких холмов, своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, — а главное, своим хорошим вином. По его узким улицам гуляли вечером, тотчас после захождения солнца (дело было в июне), прехорошенькие белокурые немочки и, встретясь с иностранцем, произносили приятным голоском: «Guten Abend!» 1 — а некоторые из них не уходили даже и тогда, когда луна поднималась из-за острых крыш стареньких домов и мелкие каменья мостовой четко рисовались в ее неподвижных лучах. Я любил бродить тогда по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба; и город чувствовал этот взгляд и стоял чутко и мирно, весь облитый ее светом, этим безмятежным и в тоже время тихо душу волнующим светом. Петух на высокой готической колокольне блестел бледным золотом; таким же золотом переливались струйки по черному глянцу речки; тоненькие свечки (немец бережлив!) скромно теплились в узких окнах под грифельными кровлями; виноградные лозы таинственно высовывали свои завитые усики из-за каменных оград; что-то пробегало в тени около старинного колодца на трехугольной площади, внезапно раздавался сонливый свисток ночного сторожа, добродушная собака ворчала вполголоса, а воздух так и ластился к лицу, и липы пахли так сладко, что грудь поневоле всё глубже и глубже дышала, и слово: «Гретхен» — не то восклицание, не то вопрос — так и просилось на уста. Городок лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на величавую реку и, не без некоторого напряжения мечтая о коварной вдове, просиживал долгие часы на каменной скамье под одиноким огромным ясенем. Маленькая статуя мадонны с почти детским лицом и красным сердцем на груди, пронзенным мечами, печально выглядывала из его ветвей. На противоположном берегу находился городок Л., немного побольше того, в котором я поселился. Однажды вечером сидел я на своей любимой скамье и глядел то на реку, то на небо, то на виноградники. Передо мною белоголовые мальчишки карабкались по бокам лодки, вытащенной на берег и опрокинутой насмоленным брюхом кверху. Кораблики тихо бежали на слабо надувшихся парусах; зеленоватые волны скользили мимо, чуть-чуть вспухая и урча. Вдруг донеслись до меня звуки музыки; я прислушался. В городе Л. играли вальс; контрабас гудел отрывисто, скрипка неясно заливалась, флейта свистала бойко. — Что это? — спросил я у подошедшего ко мне старика в плисовом жилете, синих чулках и башмаках с пряжками. — Это, — отвечал он мне, предварительно передвинув мундштук своей трубки из одного угла губ в другой, — студенты приехали из Б. на коммерш. «А посмотрю-ка я на этот коммерш, — подумал я, — кстати же я в Л. не бывал». Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону. Может быть, не всякий знает, что такое коммерш. Это особенного рода торжественный пир, на который сходятся студенты одной земли, или братства (Landsmannschaft). Почти все участники в коммерше носят издавна установленный костюм немецких студентов: венгерки, большие сапоги и маленькие шапочки с околышами известных цветов. Собираются студенты обыкновенно к обеду под председательством сениора, то есть старшины, — и пируют до утра, пьют, поют песни, Landesvater, Gaudeamus, курят, бранят филистеров; иногда они нанимают оркестр. Такой точно коммерш происходил в г. Л. перед небольшой гостиницей под вывеской Солнца, в саду, выходившем на улицу. Над самой гостиницей и над садом веяли флаги; студенты сидели за столами под обстриженными липками; огромный бульдог лежал под одним из столов; в стороне, в беседке из плюща, помещались музыканты и усердно играли, то и дело подкрепляя себя пивом. На улице, перед низкой оградой сада, собралось довольно много народа: добрые граждане городка Л. не хотели пропустить случая поглазеть на заезжих гостей. Я тоже вмешался в толпу зрителей. Мне было весело смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, невинное кокетничанье молодости, горящие взгляды, смех без причины — лучший смех на свете — всё это радостное, кипение жизни юной, свежей, этот порыв вперед — куда бы то ни было, лишь бы вперед, — это добродушное раздолье меня трогало и поджигало. «Уж не пойти ли к ним?» — спрашивал я себя... — Чимин, довольно тебе? — вдруг произнес за мною мужской голос по-русски. — Подождем еще, — отвечал другой, мужской, но более высокий голос на том же языке. Я быстро обернулся... Взор мой упал на красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке; он держал под руку парня невысокого роста, в соломенной шляпе, закрывавшей всю верхнюю часть его лица. — Вы русские? — сорвалось у меня невольно с языка. Молодой человек улыбнулся и промолвил: — Да, русские. — Я никак не ожидал... в таком захолустье, — начал было я. — И мы не ожидали, — перебил он меня, — что ж? тем лучше. Позвольте рекомендоваться: меня зовут Хосок, а вот это мой... — он запнулся на мгновенье, — мой брат. А ваше имя позвольте узнать? Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что Хосок, путешествуя, так же как я, для своего удовольствия, неделю тому назад заехал в городок Л., да и застрял в нем. Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по их походке, покрою платья, а главное, по выражению их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное, оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости... Человек внезапно настораживался весь, глаз беспокойно бегал... «Батюшки мои! не соврал ли я, не смеются ли надо мною», — казалось, говорил этот уторопленный взгляд... Проходило мгновенье — и снова восстановлялось величие физиономии, изредка чередуясь с тупым недоуменьем. Да, я избегал русских, но Хосок мне понравился тотчас. Есть на свете такие счастливые лица: глядеть на них всякому любо, точно они греют вас или гладят. У Хосока было именно такое лицо, милое, ласковое, с большими мягкими глазами и мягкими курчавыми волосами. Говорил он так, что, даже не видя его лица, вы по одному звуку его голоса чувствовали, что он улыбается. Парень, которого он назвал своим братом, с первого взгляда показался мне очень миловидным. Было что-то свое, особенное, в складе его смугловатого круглого лица, с небольшим тонким носом, почти детскими щечками и черными, светлыми глазами. Он был грациозно сложен, но как будто не вполне еще развит. Он нисколько не походил на своего брата. — Хотите вы зайти к нам? — сказал мне Хосок, — кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши бы, правда, стекла разбили и поломали стулья, но эти уж больно скромны. Как ты думаешь, Чимин, пойти нам домой? Парень утвердительно качнула головой. — Мы живем за городом, — продолжал Хосок, — в винограднике, в одиноком домишке, высоко. У нас славно, посмотрите. Хозяйка обещала приготовить нам кислого молока. Теперь же скоро стемнеет, и вам лучше будет переезжать Рейн при луне. Мы отправились. Через низкие ворота города (старинная стена из булыжника окружала его со всех сторон, даже бойницы не все еще обрушились) мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Хосок отворил ее и повел нас в гору по крутой тропинке. С обеих сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на высоких тычинках, на сухой земле, усеянной сплошь крупным и мелким плитняком, и на белой стене небольшого домика, с косыми черными перекладинами и четырьмя светлыми окошками, стоявшего на самом верху горы, по которой мы взбирались. — Вот и наше жилище! — воскликнул Хсок, как только мы стали приближаться к домику, — а вот и хозяйка несет молоко. Guten Abend, Madame!.. Мы сейчас примемся за еду; но прежде, — прибавил он, — оглянитесь... каков вид? Вид был, точно, чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелеными берегами; в одном месте он горел багряным золотом заката. Приютившийся к берегу городок показывал все свои дома и улицы; широко разбегались холмы и поля. Внизу было хорошо, но наверху еще лучше: меня особенно поразила чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха. Свежий и легкий, он тихо колыхался и перекатывался волнами, словно и ему было раздольнее на высоте. — Отличную вы выбрали квартиру, — промолвил я. — Это Чимин ее нашёл, — отвечал Хосок, — ну-ка, Чимин, — продолжал он, — распоряжайся. Вели всё сюда подать. Мы станем ужинать на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, — прибавил он, обратясь ко мне, — вблизи иной вальс никуда не годится — пошлые, грубые звуки, — а в отдаленье, чудо! так и шевелит в вас все романтические струны. Чимин отправился в дом и скоро вернулся вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Чимин снял шляпу; его черные волосы, остриженные и причесанные, падали крупными завитками на шею и уши. Сначала он дичился меня; но Хосок сказал ему: — Чимин, полно ежиться! он не кусается. Он улыбнулся и немного спустя уже сам заговаривал со мной. Я не видал существа более подвижного. Ни одно мгновенье он не сидел смирно; вставал, убегал в дом и прибегал снова, напевал вполголоса, часто смеялся, и престранным образом: казалось, он смеялся не тому, что слышал, а разным мыслям, приходившим ему в голову. Его большие глаза глядели прямо, светло, смело, но иногда веки ее слегка щурились, и тогда взор его внезапно становился глубок и нежен. Мы проболтали часа два. День давно погас, и вечер, сперва весь огнистый, потом ясный и алый, потом бледный и смутный, тихо таял и переливался в ночь, а беседа наша всё продолжалась, мирная и кроткая, как воздух, окружавший нас. Хосок велел принести бутылку рейнвейна; мы ее роспили не спеша. Музыка по-прежнему долетала до нас, звуки ее казались слаще и нежнее; огни зажглись в городе и над рекою. Чимин вдруг опустил голову, так что кудри ему на глаза упали, замолк и вздохнул, а потом сказал нам, что хочет спать, и ушёл в дом; я, однако, видел, как он, не зажигая свечи, долго стоял за нераскрытым окном. Наконец луна встала и заиграла по Рейну; всё осветилось, потемнело, изменилось, даже вино в наших граненых стаканах заблестело таинственным блеском. Ветер упал, точно крылья сложил, и замер; ночным, душистым теплом повеяло от земли. — Пора! — воскликнул я, — а то, пожалуй, перевозчика не сыщешь. — Пора, — повторил Хосок. Мы пошли вниз по тропинке. Камни вдруг посыпались за нами: это Чимин нас догонял. — Ты разве не спишь? — спросил его брат, но он, не ответив ему ни слова, пробежал мимо. Последние умиравшие плошки, зажженные студентами в саду гостиницы, освещали снизу листья деревьев, что придавало им праздничный и фантастический вид. Мы нашли Чимина у берега: он разговаривал с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с новыми моими друзьями. Хосок обещал навестить меня на следующий день; я пожал его руку и протянул свою Чимину; но он только посмотрел на меня и покачал головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке. Перевозчик, бодрый старик, с напряжением погружал весла в темную воду. — Вы в лунный столб въехали, вы его разбили, — закричал мне Чимин. Я опустил глаза: вокруг лодки, чернея, колыхались волны. — Прощайте! — раздался опять его голос. — До завтра, — проговорил за нею Хосок. Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. Никого уж не было видно на противоположном берегу. Лунный столб опять тянулся золотым мостом через всю реку. Словно на прощание примчались звуки старинного ланнеровского вальса. Хосок был прав: я почувствовал, что все струны сердца моего задрожали в ответ на те заискивающие напевы. Я отправился домой через потемневшие поля, медленно вдыхая пахучий воздух, и пришел в свою комнатку весь разнеженный сладостным томлением беспредметных и бесконечных ожиданий. Я чувствовал себя счастливым... Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чем не думал... Я был счастлив. Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств, я нырнул в постель и уже закрыл было глаза, как вдруг мне пришло на ум, что в течение вечера я ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице... «Что же это значит? — спросил я самого себя. — Разве я не влюблен?» Но, задав себе этот вопрос, я, кажется, немедленно заснул, как дитя в колыбели. На другое утро (я уже проснулся, но еще не вставал) стук палки раздался у меня под окном, и голос, который я тотчас признал за голос Хосок, запел: Ты спишь ли? Гитарой Тебя разбужу... Я поспешил отворить ему дверь. — Здравствуйте, — сказал Хосок, входя, — я вас раненько потревожил, но посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют... С своими курчавыми блестящими волосами, открытой шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как утро. Я оделся; мы вышли в садик, сели на лавочку, велели подать себе кофе и принялись беседовать. Хосок сообщил мне свои планы на будущее: владея порядочным состоянием и ни от кого не завися, он хотел посвятить себя живописи и только сожалел о том, что поздно хватился за ум и много времени потратил по-пустому; я также упомянул о моих предположениях, да кстати поверил ему тайну моей несчастной любви. Он выслушал меня с снисхождением, но, сколько я мог заметить, сильного сочувствия к моей страсти я в нем не возбудил. Вздохнувши вслед за мной раза два из вежливости, Хосок предложил мне пойти к нему посмотреть его этюды. Я тотчас согласился. Мы не застали Чимина. Он, по словам хозяйки, отправился на «развалину». Верстах в двух от города Л. находились остатки феодального замка. Хосок раскрыл мне все свои картоны. В его этюдах было много жизни и правды, что-то свободное и широкое; но ни один из них не был окончен, и рисунок показался мне небрежен и неверен. Я откровенно высказал ему мое мнение. — Да, да, — подхватил он со вздохом, — вы правы; всё это очень плохо и незрело, что делать! Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом; землю, кажется, сдвинул бы с места — а в исполнении тотчас ослабеешь и устаешь. Я начал было ободрять его, но он махнул рукой и, собравши картоны в охапку, бросил их на диван. — Коли хватит терпенья, из меня выйдет что-нибудь, — промолвил он сквозь зубы, — не хватит, останусь недорослем из дворян. Пойдемте-ка лучше Чимина отыскивать. Мы пошли. Дорога к развалине вилась по скату узкой лесистой долины; на дне ее бежал ручей и шумно прядал через камни, как бы торопясь слиться с великой рекой, спокойно сиявшей за темной гранью круто рассеченных горных гребней. Хосок обратил мое внимание на некоторые счастливо освещенные места; в словах его слышался если не живописец, то уж наверное художник. Скоро показалась развалина. На самой вершине голой скалы возвышалась четырехугольная башня, вся черная, еще крепкая, но словно разрубленная продольной трещиной. Мшистые стены примыкали к башне; кой-где лепился плющ; искривленные деревца свешивались с седых бойниц и рухнувших сводов. Каменистая тропинка вела к уцелевшим воротам. Мы уже подходили к ним, как вдруг впереди нас мелькнула фигура, быстро перебежала по груде обломков и поместилась на уступе стены, прямо над пропастью. — А ведь это Чимин! — воскликнул Хосок, — экий сумасшедшый! Мы вошли в ворота и очутились на небольшом дворике, до половины заросшем дикими яблонями и крапивой. На уступе сидела, точно, Чимин. Он повернулся к нам лицом и засмеялся, но не тронулся с места. Хосок погрозил ему пальцем, а я громко упрекнул его в неосторожности. — Полноте, — сказал мне шёпотом Хосок, — не дразните его; вы его не знаете: он, пожалуй, еще на башню взберется. А вот вы лучше подивитесь смышлености здешних жителей. Я оглянулся. В уголке, приютившись в крошечном деревянном балаганчике, старушка вязала чулок и косилась на нас чрез очки. Она продавала туристам пиво, пряники и зельтерскую воду. Мы уместились на лавочке и принялись пить из тяжелых оловянных кружек довольно холодное пиво. Чимин продолжал сидеть неподвижно, подобрав под себя ноги и закутав голову кисейным шарфом; стройный облик его отчетливо и красиво рисовался на ясном небе; но я с неприязненным чувством посматривал на него. Уже накануне заметил я в нём что-то напряженное, не совсем естественное... «Он хочет удивить нас, — думал я, — к чему это? Что за детская выходка?» Словно угадавши мои мысли, он вдруг бросил на меня быстрый и пронзительный взгляд, засмеялся опять, в два прыжка соскочил со стены и, подойдя к старушке, попросил у ней стакан воды. — Ты думаешь, я хочу пить? — промолвил он, обратившись к брату, — нет; тут есть цветы на стенах, которые непременно полить надо. Хосок ничего не отвечал ему; а он, с стаканом в руке, пустился карабкаться по развалинам, изредка останавливаясь, наклоняясь и с забавной важностью роняя несколько капель воды, ярко блестевших на солнце. Его движенья были очень милы, но мне по-прежнему было досадно на него, хотя я невольно любовался его легкостью и ловкостью. На одном опасном месте он нарочно вскрикнул и потом захохотал... Мне стало еще досаднее. — Да он как коза лазит, — пробормотала себе под нос старушка, оторвавшись на мгновенье от своего чулка. Наконец Чимин опорожнил весь свой стакан и, шаловливо покачиваясь, возвратился к нам. Странная усмешка слегка подергивала его брови, ноздри и губы; полудерзко, полувесело щурились темные глаза. «Вы находите мое поведение неприличным, — казалось, говорило его лицо, — всё равно: я знаю, вы мной любуетесь». — Искусно, Чимин, искусно, — промолвил Хосок вполголоса. Он вдруг как будто застыдился, опустил свои длинные ресницы и скромно подсел к нам, как виноватый. Я тут в первый раз хорошенько рассмотрел его лицо, самое изменчивое лицо, какое я только видел. Несколько мгновений спустя оно уже всё побледнело и приняло сосредоточенное, почти печальное выражение; самые черты ее мне показались больше, строже, проще. Он весь затих. Мы обошли развалину кругом (Чимин шёл за нами следом) и полюбовались видами. Между тем час обеда приближался. Расплачиваясь со старушкой, Хосок спросил еще кружку пива и, обернувшись ко мне, воскликнул с лукавой ужимкой: — За здоровье дамы вашего сердца! — А разве у него, — разве у вас есть такая дама? — спросил вдруг Чимин. — Да у кого же ее нет? — возразил Хосок. Чимин задумался на мгновенье; его лицо опять изменилось, опять появилась на нем вызывающая, почти дерзкая усмешка. На возвратном пути он пуще хохотал и шалил. Он сломал длинную ветку, положил ее к себе на плечо, как ружье, повязал себе голову шарфом. Помнится, нам встретилась многочисленная семья белокурых и чопорных англичан; все они, словно по команде, с холодным изумлением проводили Чимина своими стеклянными глазами, а он, как бы им назло, громко запел. Воротясь домой, он тотчас ушёл к себе в комнату и появился только к самому обеду, одетый в лучший свой костюм, тщательно причесанный, перетянутый и в перчатках. За столом он держался очень чинно, почти чопорно, едва отведывала кушанья и пил воду из рюмки. Ему явно хотелось разыграть передо мною новую роль — роль приличного и благовоспитанного человека. Хосок не мешал ему: заметно было, что он привык потакать ему во всем. Он только по временам добродушно взглядывал на меня и слегка пожимал плечом, как бы желая сказать: «Он ребенок; будьте снисходительны». Как только кончился обед, Чимим встал, сделал нам книксен, и, надевая шляпу, спросил Гагина: можно ли ему пойти к фрау Луизе? — Давно ли ты стал спрашиваться? — отвечал он с своей неизменной, на этот раз несколько смущенной улыбкой, — разве тебе скучно с нами? — Нет, но я вчера еще обещал фрау Луизе побывать у ней; притом же я думал, вам будет лучше вдвоем. Он ушёл. — Фрау Луизе, — начал Хосок, стараясь избегать моего взора, — вдова бывшего здешнего бургомистра, добрая, впрочем пустая старушка. Она очень полюбила Чимина. У Чимина страсть знакомиться с людьми круга низшего; я заметил: причиною этому всегда бывает гордость. Он у меня порядком избалованый, как видите, — прибавил он, помолчав немного, — да что прикажете делать? Взыскивать я ни с кого не умею, а с него и подавно. Я обязан быть снисходительным с ним. Я промолчал. Хосок переменил разговор. Чем больше я узнавал его, тем сильнее я к нему привязывался. Я скоро его понял. Это была прямо русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без цепкости и внутреннего жара. Молодость не кипела в нем ключом; она светилась тихим светом. Он был очень мил и умен, но я не мог себе представить, что с ним станется, как только он возмужает. Быть художником... Без горького, постоянного труда не бывает художников... а трудиться, думал я, глядя на его мягкие черты, слушая его неспешную речь, — нет! трудиться ты не будешь, сжаться ты не сумеешь. Но не полюбить его не было возможности: сердце так и влеклось к нему. Часа четыре провели мы вдвоем, то сидя на диване, то медленно расхаживая перед домом; и в эти четыре часа сошлись окончательно. Солнце село, и мне уже пора было идти домой. Чимин всё еще не возвращался. — Экая он у меня вольница! — промолвил Хосок. — Хотите, я пойду провожать вас? Мы по пути завернем к фрау Луизе; я спрошу, там ли он? Крюк не велик. Мы спустились в город и, свернувши в узкий, кривой переулочек, остановились перед домом в два окна шириною и вышиною в четыре этажа. Второй этаж выступал на улицу больше первого, третий и четвертый еще больше второго; весь дом с своей ветхой резьбой, двумя толстыми столбами внизу, острой черепичной кровлей и протянутым в виде клюва воротом на чердаке казался огромной, сгорбленной птицей. — Чимин! — крикнул Гагин, — ты здесь? Освещенное окошко в третьем этаже стукнуло и отворилось, и мы увидали темную головку Чимина. Из-за него выглядывало беззубое и подслеповатое лицо старой немки. — Я здесь, — проговорил Чимин, кокетливо опершись локтями на оконницу, — мне здесь хорошо. На тебе, возьми, — прибавил он, бросая Хосоку ветку гераниума, — вообрази, что я дама твоего сердца. Фрау Луизе засмеялась. — Юнги уходит, — возразил Хосок, — он хочет с тобой проститься. — Будто? — промолвил Чимин, — в таком случае дай ему мою ветку, а я сейчас вернусь. Он захлопнул окно и, кажется, поцеловал фрау Луизе. Хосок протянул мне молча ветку. Я молча положил ее в карман, дошел до перевоза и перебрался на другую сторону. Помнится, я шел домой, ни о чем не размышляя, но с странной тяжестью на сердце, как вдруг меня поразил сильный, знакомый, но в Германии редкий запах. Я остановился и увидал возле дороги небольшую грядку конопли. Ее степной запах мгновенно напомнил мне родину и возбудил в душе страстную тоску по ней. Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по русской земле. «Что я здесь делаю, зачем таскаюсь я в чужой стороне, между чужими?» — воскликнул я, и мертвенная тяжесть, которую я ощущал на сердце, разрешилась внезапно в горькое и жгучее волнение. Я пришел домой совсем в другом настроении духа, чем накануне. Я чувствовал себя почти рассерженным и долго не мог успокоиться. Непонятная мне самому досада меня разбирала. Наконец я сел и, вспомнив о своей коварной вдове (официальным воспоминанием об этой даме заключался каждый мой день), достал одну из ее записок. Но я даже не раскрыл ее; мысли мои тотчас приняли иное направление. Я начал думать... думать об Чимине. Мне пришло в голову, что Хосок в течение разговора намекнул мне на какие-то затруднения, препятствующие его возвращению в Россию... «Полно, брат ли он его?» — произнес я громко. Я разделся, лег и старался заснуть; но час спустя я опять сидел в постели, облокотившись локтем на подушку, и снова думал об этой «капризном мальчике с натянутым смехом...» «Он сложен, как маленький рафаэлевский Галатея в Фарнезине, — шептал я, — да; и он ему не брат...» А записка вдовы преспокойно лежала на полу, белея в лучах луны. На следующее утро я опять пошел в Л. Я уверял себя, что мне хочется повидаться с Хосоком, но втайне меня тянуло посмотреть, что станет делать Чимин, так же ли он будет «чудить», как накануне. Я застал обоих в гостиной, и, странное дело! — оттого ли, что я ночью и утром много размышлял о России, — Чимин показался мне совершенно русским парнем, да, простою парнем, чуть не горничной. На нём было старенькая кофта, волосы он зачесал за уши и сидел, не шевелясь, у окна да шила в пяльцах, скромно, тихо, точно он век свой ничем другим не занимался. Он почти ничего не говорил, спокойно посматривал на свою работу, и черты его приняли такое незначительное, будничное выражение, что мне невольно вспомнились наши доморощенные Кати и Маши. Для довершения сходства он принялась напевать вполголоса «Матушку, голубушку». Я глядел на его желтоватое, угасшее личико, вспоминал о вчерашних мечтаниях, и жаль мне было чего-то. Погода была чудесная. Хосок объявил нам, что пойдет сегодня рисовать этюд с натуры; я спросил его, позволит ли он мне провожать его, не помешаю ли ему? — Напротив, — возразил он, — вы мне можете хороший совет дать. Он надел круглую шляпу à la Van Dyck, блузу, взял картон под мышку и отправился; я поплелся вслед за ним. Чимин остался дома. Хосок, уходя, попросил его позаботиться о том, чтобы суп был не слишком жидок: Чимин обещался побывать на кухне. Хосок добрался до знакомой уже мне долины, присел на камень и начал срисовывать старый дуплистый дуб с раскидистыми сучьями. Я лег на траву и достал книжку; но я двух страниц не прочел, а он только бумагу измарал; мы всё больше рассуждали и, сколько я могу судить, довольно умно и тонко рассуждали о том, как именно должно работать, чего следует избегать, чего придерживаться и какое собственно значение художника в наш век. Хосок, наконец, решил, что он «сегодня не в ударе», лег рядом со мною, и уж тут свободно потекли молодые наши речи, то горячие, то задумчивые, то восторженные, но почти всегда неясные речи, в которых так охотно разливается русский человек. Наболтавшись досыта и наполнившись чувством удовлетворения, словно мы что-то сделали, успели в чем-то, вернулись мы домой. Я нашел Чимина точно такою же, какою я его оставил; как я ни старался наблюдать за ним — ни тени кокетства, ни признака намеренно принятой роли я в нём не заметил; на этот раз не было возможности упрекнуть его в неестественности. — А-га! — говорил Хосок, — пост и покаяние на себя наложил. К вечеру он несколько раз непритворно зевнул и рано ушёл к себе. Я сам скоро простился с Хосоком и, возвратившись домой, не мечтал уже ни о чем: этот день прошел в трезвых ощущениях. Помнится, однако, ложась спать, я невольно промолвил вслух: — Что за хамелеон этот парень! — и, подумав немного, прибавил: — А все-таки он ему не брат.